Максим

Скворцов

Рассказы

90-х

гг.

Купить другую, но содержащую эти рассказы, бумажную книгу:

 

АПОКРИФ

 

 

В поисках она провела одно утро, затем второе; затем жизнь... казалось бы, прервалась на какое-то время; после всё продолжалось, продолжалось...

Её как-то звали, и она была поэтесса, тестируемая ежедневно в ходе необходимых передвижений. У неё были свои шестерёночки, свои винтики и свои кармашки, и, конечно же, огромная шахматная доска, на которой она просыпалась каждое божие утро, и на которой засыпала каждым поздним вечером. Из углов на неё смотрели маленькие вещи, а перед тысячами слов, летающих по комнате и переговаривающихся между собой, она иногда стеснялась раздеваться.

Днём она много смеялась, хотя... и плакала, впрочем, не меньше; в магазине её очень часто не замечали продавцы и кассиры, из-за чего у неё было только две смены белья и три старомодных платья, доставшихся от матери (тоже поэтессы).

Пищу ей приносили птицы, потому что её так же не замечали в гастрономах, булочных и молочных. Поэтому она питалась случайными хлебными крошками и просом, отбираемым ею у зазевавшихся голубей.

Во сне к ней приходили жестокие китайские мальчики, а утром она находила на шахматной доске под собой крупинки варёного риса, разложенные на шестидесяти четырёх клеточках в порядке возрастания степеней.

Поэтессе уже давно очень не хотелось выходить из дома.

По всей  видимости, кто-то разыскивает её на улицах и в коридорах административных учреждений.

Во дворах поджидают её хулиганы, насильники и гестапо. Каждый шофер норовит сбить её с ног, каждый летчик мечтает уронить её в море вместе со своим самолётом, каждый капитан уничтожит её, каждый мальчик полюбит её, каждая девочка будет есть с ней мороженое и клеить переводные картинки. Всё это посыплется на неё через несколько дней, ˗ поэтесса чувствует это, и ей нехорошо.

Теперь во сне к ней приходят уже вполне зрелые китайцы, привязывают её вниз головой и бьют палками по пяткам, а утром поэтесса просыпается на мокрой простыне. Она идёт в ванную и подмывается в течение пятнадцати минут, пока кто-то, кого не замечает она, готовит ей завтрак.

Через много лет у поэтессы ни с того, ни с сего начинается рак кожи. Она не лечится, а в своих снах каждую ночь меняет партнеров.

За год до смерти, поэтесса завела собачку, но та скоро исдохла, потому что не замечала еды, которую ей готовили.

Поэтессе жаль было расставаться с собачкой, поэтому она сняла с неё шкуру, набила ватой и снова зашила.

Так у нее получилась великолепная мягкая игрушка с пятнадцатикопеечными монетками вместо глаз, которую она укладывала с собой спать. Когда собачка была рядом, китайцы не беспокоили сорокалетнюю девушку, и только тигрята облизывали её закрытые глаза, осторожно выдергивая зубами реснички.

Поэтесса по-прежнему не хотела никого видеть, и в квартиру её никто никогда не звонил. Лишь однажды к ней постучался пятнадцатилетний мальчик, который в результате изнасиловал её в прихожей и отнял собачку.

Но и тогда поэтесса не сошла с ума, хотя жестокие китайцы избивали её до полусмерти уже каждую ночь…

Она уже не могла самостоятельно стирать простыню, поскольку вода разъедала руки,  отчего в комнате её очень скоро установился стойкий и едкий запах характерного свойства.

Под конец жизни поэтесса решила уехать. Пока она шла по улице, к ней подошло пятнадцать мальчиков, извинившихся перед нею за изнасилование. Среди них не было только того, кто отнял у неё собачку. Ей предлагали взамен плюшевых зайцев и верблюжонка, но она только безутешно плакала и шла в направлении кольцевой дороги.

Потом она стала припоминать подробности того странного изнасилования и прониклась к тому мальчику банальными светлыми чувствами. Через пять минут это чувство перешло в глубокую привязанность, а затем и вовсе в любовь.

Она, конечно, придумала своё последнее и, конечно же,  самое лучшее стихотворение, после чего вошла в кольцевой троллейбус, и двери закрылись за ней…

 

Когда на следующее утро в каждой семье этого города кто-то умер, все поняли, что игра окончена, и облегчённо вздохнули.

Все побежали к троллейбусу; за ноги вытащили из салона поэтессу в окровавленном сари, разорвали на клочки её последнее (конечно же, лучшее) стихотворение, а с ним и остальные стихи; сбросили труп с моста в реку и снова облегчённо вздохнули.

Сразу после этого каждый из них захотел поиграть в шахматы, но... не нашёл достойного партнера.

 

Февраль 1993

 

 

 

ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЕ

 

 

Моя жена медленно раздевается перед нашим сыном,  садится в кресло и раздвигает ноги.  На моих глазах в её влагалище входит пятнадцатилетний член, и Алёна, так зовут мою жену, скрещивает ножки на ягодицах Серёжи.

 Когда доходит очередь до меня,  ей еще не хочется отпускать сына,  и она устраивается на нашем диване так, чтобы ласкать Серёжу губами и языком. Спустя пять минут так же поступаю и я, и вскоре сперма моего сына стекает у меня с подбородка.

Обернувшись, мы видим, как Алёна вопросительно смотрит на нас и тут же строит обиженную гримаску. Опять ей не уделили внимания!..

Мы с Серёжей устремляемся к ней одновременно,  и она отдаётся сначала мне, а потом сыну, нетерпеливо тискающему до того материнские груди.

Вечером мы пьём чай и едим консервы, которые взяли с собой на эту турбазу в горах. Мы с Алёной любим солнечные зимние дни и горнолыжный спорт.

Поздно ночью мой сын Серёжа упрашивает мать в последний раз покачаться на его члене и, обессиленный от удовлетворения, наконец засыпает, оставив руку между ног у моей жены.

Утром Серёжа уезжает в город, потому что ему пора начинать учебу, а мы остаёмся ещё на несколько дней. Нам не пора.

Мы ужинаем в стеклянной столовой, и наши новые соседи по столику, два бородатых инженера, приходят в восторг от красоты открывающейся отсюда панорамы...

 

Поздно ночью моя жена выходит в коридор отеля,  медленно раздевается в темноте и, голая, уходит в неопределённую глубину.  Несколько минут я слушаю,  как стучат на разных этажах её каблучки. Когда она вновь спускается по лестнице, я, словно выйдя из оцепенения, начинаю крадучись следовать за ней.

Однако,  спустя некоторое время я слышу какие-то чужие шаги, приближающиеся навстречу Алёне. С упавшим сердцем я быстро и бесшумно возвращаюсь в наш номер и долго слушаю далёкие женские стоны.

Когда возвращается моя жена,  я овладеваю ею сзади, а она что-то возбуждённо рассказывает о какой-то сексуальной своей ерунде.

За завтраком один из бородатых инженеров пристально смотрит Алёне в  рот,  а  другой  о  чем-то оживлённо болтает со мной.

Завтра мы должны будем вернуться в город, потому что нам обоим пора на службу, но моя жена уверена, что мы ещё приедем сюда на будущий год.

В наш последний вечер мы пьём чай вдвоём,  потому что не находим в себе сил принять приглашение наших соседей.

Немного заполночь  мы  с Алёной уходим прогуляться и оказываемся на смотровой площадке,  откуда видна маленькая деревня на дне пропасти, круто обрывающейся за бордюром.

Моя жена отходит на несколько шагов и вопросительно смотрит на меня.  В  широкой  полосе  света постоянно  откуда  ни возьмись возникает тёплый снег и неторопливо опускается на глубину.  Я киваю в знак согласия...

 

Алёна сбрасывает шубку,  медленно снимает платье,  отстёгивает чулки...  Через минуту она стоит передо мной абсолютно раздетая и босая;  бусинки снега блестят в волосах на лобке, и одна растаявшая снежинка стекает с её бледно-розового соска.

Я целую её в глаза и, отвернувшись, тихо говорю: «Я жду...» Когда я оборачиваюсь, рядом со мной никого нет. Я подбираю Алёнину одежду, подхожу к бордюру и выбрасываю в пропасть. К утру всё это занесёт снегом. Всё, всё это занесет снегом...

Я уже знаю, что никогда теперь не увижу Серёжу, потому что ничего не хочу изменить. Только что, спустя  двадцать  лет,  мне стало точно известно, что произошло с моими отцом и матерью после того, как они отправили меня с этой турбазы в город.  Как и Серёжа, за день до этого я принял участие в их любовной игре. Всё повторилось и повторится, если только я не вернусь в город. Я не вернусь туда.

Ранним утром я покидаю турбазу в противоположном от моего города направлении. В попутной машине тепло и хочется спать, тем более за стеклом начинается метель или даже пурга.

Водитель улыбается мне и говорит, что всё это не беда. Он похож на моего отца, постаревшего лет на двадцать. Я почти уже засыпаю, когда он сам сознаётся мне в чем-то подобном. Погружаясь в сон всё глубже и глубже, я понимаю,  что и мне, и мне надлежит вернуться на эту турбазу через пару  десятков лет, чтобы забрать моего Серёжу и увезти его в тёплые сладкие страны...

Когда я окончательно засыпаю, мне снится, что я и есть усталый и сонный Серёжа, которого действительно увозит куда-то отец, увозит туда, где мы снова будем ласкать нашу маму и мою жену Анну, растворившихся накануне в белоснежной колючей бездне, из которой наш дедушка не может нас вывезти уже множество лет...

                                    

    Январь 1993

 

 

 

ПЕСЕНКА

 

 

Пёсенька маленькая мне хорошего не забыла.Об этом любой не забудет, если, конечно, достаточно хорошо ему сделать.

Видите ли, когда я утром ранним в дверь позвонил, Пёсенька лай подняла, чтобы родственников разбудить, а то бы долго под дверью стоял.

А как впустили меня, Пёсенька деликатно удалился, давая понять, что это он для меня старался, а не оттого вовсе, что гулять хочется. Да и действительно не хотелось ему.

После того, как сонные разбрелись обратно, Пёсенька встал со своего коврика и подошёл ко мне.

– Гав-гав! Где был ты?

– Я, Пёсенька, девочку убивал...

– Як же сие? Ты такой милый, добрый... Как же? – и глазоньки свои выпуклые округлил.

– Да сапогом, Пёсенька.

Тот вопросительно глядел на меня.

– Ладно тебе. Ступай, Пёсенька. Я спать сейчас лягу ,  –  сказал я ему и для вящей убедительности потрепал его за ухом.

Затем вошёл в комнату и грустить лёг. Не успел, однако, постель расстелить, дверь заскрипела, – на пороге Пёсенька со смущённой улыбкой.

– Что тебе, дружок? – спрашиваю устало.

– Я...(пауза) за книгой. ˗ и в глаза прямо так, а те, естественно, говорят: «Не за какой такой не за книгой. Сам знаешь зачем...»

Я же всё не сдаюсь:

– И какую же тебе книгу, Пёсенька? Гофмана тебе, конечно, ещё?

– Нет ˗ отвечает. – Говно этот Гофман! Дай мне лучше свой роман «Псевдо».

– Что ты такое говоришь, Пёсенька? Видит Бог, книга эта не для собак. 

Тогда Пёсенька в порыве смешной внезапной решимости порог мой переступил, отогнул простыню, на краешек примостился. Далее потянулся за пачкой "L&M", хотел сигаретку двумя неуклюжими лапками вытащить, но, разумеется, всё рассыпал. Засмущался тут же до невероятия, аж слёзы в глазах.

Я  ему сам достал, сунул в полугнилые собачьи зубки, зажигалку поднёс.

Пёсенька кашлянул пару раз, но, состроив очень деловитую гримаску, задымил.

Мы молчали. Время от времени Пёсенька поворачивал ко мне голову, и в глазах его опятьстояли слёзы.

Наконец он решился:

– Как же ты?.. Зачем... – и снова глубоко затянулся.

Я намеренно сделал весьма педагогичную паузу, чтобы Пёсенька подумал,что я думаю про себя следующее: «Кто такой этот Пёсенька, чтобы я перед ним исповедовался, да и в чём, собственно?» И когда он так подумал, сказал:

– Вот ты, Пёсенька, что? Прости пожалуйста, пудель, не знающий ни одной своей собачьей женщины. Даром, что к бабам моим всё под юбку норовишь заглянуть (он пристыженно уставился в пол). А я, (продолжал я) я нет, не пудель. Как хочешь, понимай... И вообще, чего тебе от меня надо, Достоевский лохматый?

– Зачем? – едва не плача, не унимался Пёсенька.

– Да успокойся ты! Не убивал я никакой девочки. Да и при всей необходимости не смогу никогда. В том и беда моя. Правда. Так просто ляпнул. Не знаю, почему в голову взбрело так сказать.

Пёсенька повеселел. Если бы не его навязчивое стремление во всём походить на людей, вследствие чего он сидел своей кучерявой попкой у меня на кровати, закинув одну заднюю лапу на другую, он завилял бы хвостом.

– Знаешь что?, – сказал я, – Спой мне лучше песенку!.. 

Некоторое время Пёсенька помолчал, чтобы я подумал, что он думает про себя так: «Вот ещё! Стану я, как собака, по первому зову песенки петь!», а потом всё же запел. И так хорошо он пел, что сам в песенку превратился...

Так что нет у меня теперь Пёсеньки. Зато песенка не умолкает с тех пор…

 

 Апрель 1996

ГОФМАНМАН

 

ЗНАКОМСТВО С ГОФМАНМАНОМ

 

Гофманман похож на обезьяну.Гофманман – раненный зверь. Гофманман и гуингнмн – одно и то же лицо. А народа такого нет.

Одиночество – кладезь.Оттуда звёзды видны. Гофманман вышивает. Как и Матроскин, он может и на машинке. Гофманман может всё. Ибо Гофманман – гений...

Нет никакой разницы – писать стихи в строчку или строфами. Гофманман знает об этом. Он осторожен...

Гофманман – это крошка Цахес.Крошка Цахес – умница, кисонька, зайчик. Его мальчик создал из солнца и зеркальца. Девочки так не умеют. Только Гофманман может всё, потому что он – Солнце. 

Родина Гофманмана – Египет. Русский император Пётр I был первым гофманманом, а вторым был Пётр II, а Петр III сразу стал гуингнмном, а Николай II – это ныне покойный викинг по имени Барбаросса. 

На картах не найти страны Гофманманов. Это где-то даже будет еще поважнее, чем карты.

Гофманман великолепен, как звёздное небо. Он и сейчас смотрит в свои телескопы. Гофманман и Аргус – одно и то же лицо. Это они. Это они. Это они, а Эллады никакой не было…

Платон – это Гофманман. А Плотин – это Платон.

А бобры научились искусству Плотина ещё раньше, чем люди. Но раньше всех этому научился Гофманман. Потому что он – гений…

Такие рождаются раз в тысячу лет,и их называют Гофманманами. И ещё их называют великанами духа...

Они всегда одиноки, и некому спинку им потереть во время купания...

Даже слонам лучше,чем Гофманману и его братьям,которых многие миллионы содержатся в каждом кубическом метре чего бы то ни было...

 

 

ДЕТСКИЙ ВОПРОС

 

Гофманман ворует малых детей.Он кладёт их в серые мешки иприпомощиособеннойкатапульты транспортирует  в дикие джунгли.

Там эти дети превращаются в змей. В анаконд и удавов. Дети авангардистов превращаются в носорогов, а дети мещан – в обезьян. Остальные – в гофманманов. Остальные – в анаконд и удавов… 

Гофманман ведёт за ними постоянное наблюдение и заводит на каждого медицинскую карту.

Гофманман – фельдшер.Он очень толст и доволен. Но на шее у него... сыпь... Гофманман постоянно чешется, как шелудивый пес. А питается он желудями...

Милый Гофманман, утоли мои печали!..

Гофманман не отвечает.Он молчалив,как ясень. Он, Гофманман, грузен и мягок. Арбузу подобен. Их легко спутать.

Поэтому, будьте осторожны. В каждом арбузе прячется Гофманман, который ворует малых детей...

 

 

 

 

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ВИДОВ

 

В целом свете нет никого прекраснее Гофманмана. Он решительно лучше всех...

Таким его создал Бог. Мальчик здесь ни при чём. Богу послушны и Небо, и Земля, и Суша, и Море, а у мальчика только Солнце и Зеркальце. Этого мало...

Спасибо, Гофманман добр. Он не умеет ненавидеть. Он не умеет завидовать.

Он похож на моего отца, только на трубе Гофманман играет лучше любого. Да что труба! Он был величайшим пианистом своей эпохи. Только Глен Гульд смог его превзойти. А когда превзошел, превратился в Гофманмана...

Женщины виснут на нём, как виноградные гроздья... Сим виноградом Он кормит своих диких детей. А они за это прыгают сквозь огненный обруч.Зал аплодирует.У Гофманмана слёзы в глазах.Он вспоминает о своей матери, потом – об отце...

Он лучше, чем были они. Они ещё не были Гофманманами в полном смысле слова. Им не было всё равно, как написаны стихи: в строчку или строфами…

Их создал не Бог. Их создал мальчик при помощи Солнца и Зеркальца...

А Гофманмана создал Бог... И Гофманман отплатил ему тем же...

 

Июнь 1996

 

 

 

КОНЦЕРТ

 

 

О чём бишь?..

Мальчик шёл в ноябре и провалился в сугроб. Захлебнулось горло. А тело осталось на поверхности.

По заснеженной улице шла девочка со скрипкой,  поравнялась с заснеженным трупом мальчика и, боязливо озираясь, забрала его шапку и шарф. Пошла дальше, и через минуту купила себе сигарет.

На Тверском бульваре она села на лавку, предварительно расчистив место для попки, и закурила.

Ей вспомнился выпускной вечер в школе и Вася Петров. Она запуталась.

Прошлой ночью, после Бунюэля, ей приснился сон, в котором знакомые мужчины зачем-то делились с ней своими  фантазиями. Из  всего услышанного тогда,  сейчас она помнила только сон своего младшего брата о том, как он шёл по улице и утонул в снегу.

На этой мысли она повертела в руках ещё неостывшую шапку и пристально посмотрела сквозь снегопад.

Она подышала  на свои тонкие пальцы,  одновременно прокручивая в голове весь скрипичный концерт композитора П., в котором через несколько часов ей предстояло солировать.

В этом году дед Мороз пообещал ей, что она выйдет замуж и будет счастлива в браке.  Тем не менее, шёл ноябрь, а предложений так до сих пор и не поступало.

Правда, у неё был мальчик восемнадцати лет,  который её иногда ласкал, но ему было ещё рано жениться.

До начала концерта ещё оставалось время, и девочка решила нанести два визита: к подруге и к Косте.

Когда она позвонила в дверь, Настя встретила её изрядно  весёлая и нарядно одетая. Словно на праздник.

– Здравствуй, Настя! У вас что, праздник? – спросила девочка с порога.

– Ой, Имярек, привет! Да у меня же сегодня день рождения! – ответила Настя и недоумённо поцеловала подругу.

– А я что-то всё забывать стала... – смущённо улыбнулась девочка.

– Ну ты входи! Мы как раз сейчас чай будем пить!

Настя схватила девочку за рукав и потащила в гостиную.  Через какое-то время, когда все вдоволь поели торта, девочка собралась уходить. Настя же, провожая её, всё приговаривала устало: «Ах, моя милая Имярек, я тебя так люблю, так люблю! Что хочешь для тебя сделаю! Ну скажи, вот чего ты, например,  хочешь?» «Настя,  я хочу, чтобы мы с тобой перестали дружить» – ответствовала девочка. Тогда Настя наклонилась к подруге и сказала, участливо понизив голос: «У тебя чего, с Костиком какая-нибудь хאйня?.. Ну ты, главное, не расстраивайся, я тебе позвоню!» И с этими словами заперла за ней дверь.

Девочка пошла,  пошла по улице, вдумчиво кушая пирожок. Иногда, когда поблизости не было параллельных прохожих, она высовывала язычок и ловила ртом снежинки,  которые таяли и стекали грязной водой под язык; нависали на его внутренней поверхности и скатывались мутными каплями по розовой уздечке (кстати, девочка слегка картавила), и тогда приходилось глотать или сплёвывать.

А Костя жил на Малой Бронной, в моей квартире, хотя не имел ко мне никакого отношения. Иными словами, в ткани моего произведения только Костя-то в этой квартире и жил, а в реальности мы вообще никогда не встречались.

Девочке нравилось, что идёт снег, и она не торопилась. Но уже через пару минут ей пришлось позвонить в дверь.

Мерзкий старушечий голос вопросил по ту сторону: «Кто там?»

– Это Имярек. – ответила девочка, но старуха явно не спешила открывать.

– Кости нет дома! – проорала она из-за запертой двери,  искренне пытаясь придать своему голосу тон интеллигентной пожилой женщины.

– Мама, ну что ты несёшь? – послышался более молодой женский крик...

Это была Костина тётя, и ещё через несколько минут всё-таки стали открывать.

Когда девочка наконец вошла, бабушка Кости смущённо заморгала:

– Ах, он дома?! Господи, а я-то думала, его нет.

– Костя спит, Имярек. – сказала тётя.

– Да не сплю я, чёрт возьми! – закричал Костя и с растрёпанными волосами выкатился из своей комнаты.

Девочка разделась, и они вместе вошли обратно. Там она сидела, сдвинув ноги, а Костя тоже молчал.

– Я тебя люблю. – тихо произнесла девочка.

– И я... – сказал Костя и продолжал, – сегодня у Насти день рождения, но я не об этом. Я шёл сегодня в институт и купить сигарет. Очень хотелось спать, и поэтому, когда я оступился и упал лицом в снег, я сразу уснул. Мне снилось,  что тебе сейчас очень трудно. Когда я проснулся, выяснилось, что у меня пропали шапка и шарф. Тут я всё понял про тебя, но пока не скажу.

Девочка молча достала из сумки найденные утром вещи и протянула Косте.

– Нет, это не те. – сказал он, и ей пришлось положить всё обратно.

Времени было мало, поэтому девочка быстро разделась, и Костя её поласкал языком, а затем одел и проводил до дверей со словами «тебе обязательно нужно зайти домой перед концертом. Если хочешь, я тебя потом встречу».

– Да.

Когда она спустилась по лестнице, ей снова вспомнился выпускной вечер и Вася Петров.

 

И вот девочка прибежала домой, и ей снова открыла Костина бабушка, добрая и свежая старушка, похожая на колобка.

– Здравствуй, дочка! – сказала старая женщина и, грустно улыбнувшись, развернулась и пошла в комнату.

Девочка снова разделась, кинула скрипку на постель и закурила. Вот приоткрылась дверь в её комнату, и бабушка Кости появилась опять.

– Что с тобой, мама? – спросила девочка. Её ничуть не удивляло, что делает эта женщина в её доме. Она уже успела привыкнуть к двум Костиным бабушкам, одна из которых была её матерью.

– У нас горе, милая моя Имярек. – сказала навзрыд старушка. – У нас Анечка умерла.

– Господи, когда же это? – как можно эмоциональнее спросила девочка.

– Анечка шла вчера с концерта. Это точно. Я узнавала,  концерт действительно был.  А потом... никто не знает, что произошло – только утром Анечку нашли мёртвой на улице Герцена. Она ничком лежала в снегу, рядом разбитая скрипка, волосы растрепаны, а крови вообще никакой не было – просто сердце не бьется и все.

– Господи, какой ужас! – почти натурально воскликнула девочка.

– Ой, милочка моя, и не говори! Господи! Господи! И ведь несчастья-то одно за другим! Ну что ты будешь делать?! Ведь только год назад Костенька, Анечкин сын, утонул то ли просто в снегу, то ли под вообще лёд провалился.  Похоронили мальчишку – все слёзы выплакали.  Ведь ему же всего семнадцать было!  За что же? Господи!..

– Не плачь, старая! – стала утешать старушку девочка.

– Господи! Анечка! Анечка моя! Нет, нет моей Анечки! Нет моей девочки!

Девочка устала слушать старухины причитания и стала собираться, поскольку, в самом деле, было уже пора на концерт.

Она встала у зеркала в коридоре, причесалась, поиграла немного на скрипке, застегнула пальто и вышла из дома.

Снег стал сильней, и девочка боялась, что у неё потечёт тушь с ресничек и отвалится  «удлинитель». Ей нравилось, что после концерта её встретит Костя.

Она вышла на улицу Герцена, по пути к Консерватории размахивая скрипкой, которую устала нести на плече. Было уже темно.

За несколько домов до памятника Чайковскому она свернула в какой-то чёрный зимний двор и вошла в подъезд. Сердце почти не билось. Предстоящий концерт композитора П. вдруг показался девочке далёким, малозначащим воспоминанием.

Она спустилась к двери в подвал и на секунду остановилась поправить колготки, не замечая приклеенной к голому железу афишы:

 

ВАСИЛИЙ П.

КОНЦЕРТ ДЛЯ ОДНОЙ СКРИПКИ N 40.

ИСПОЛНЯЕТ АННА ПЕТРОВА.

 

Аня вошла в подвал и сразу оказалась в центре светового пятна. Она подняла голову и поняла, что источником этого света является настольная лампа, прикрученная к какому-то крюку на потолке.

Аня разделась и достала скрипку. Перед тем, как прижаться к ней подбородком, она посмотрела в тёмную глубину и увидела там Васю Петрова, который сидел на газете, постеленной на каменный пол.

«Начинай!» – сказал Вася Петров и взмахнул палочкой...

 

                                               Ноябрь 1993

 

 

 

МОИ ДРУЗЬЯ

 

 

От меня моя волшебная курочка убежала.И всю свою волшебную дудочку я продудел.И чёрные дни настали. Дни без курочки, без дудочки и... без конца.

Лишь во сне я слышу курочкин голос. Лишь в горьких прерывистых снах курочка моя мне благовестит о том, что иным отныне дудочка моя надувает в сердца, э-э-э... терпкое счастье, вот.

Как часто теперь просыпаюсь я по ночам;ищу, зову мою волшебную курочку; шарю рукой в темноте: где, где моя дудочка. Господи, где?

А был я ранее мал. Сидел на разных крылечках, а ветер травинки ласкал. А я был счастлив и мал. И курочка в моём сердце пела и радовалась, и дудочка верещала, как птичка, как курочка.

А теперь – чёрные дни. А теперь – зови-не зови. Не приедет. Не придёт больше курочка, и дудочку я продудел, и лукошко с волшебным грибочком в лесу потерял, и вихрь бумажный мой самолёт закружил. 

Я знаю. Мне очень хочется верить: где-то далеко-далеко, в какой-нибудь доброй волшебной стране, на прокуренной кухне пьют бесконечный печальный свой чай Курочка, Дудочка, Лукошко и Самолётик. Пьют чай и тоскуют по мне. Они не могут мне написать,не могут мне позвонить,но они помнят, помнят, ей-богу, чьи они курочки, чьи дудочки и лукошки, чьи самолётики.

Я верю, я очень надеюсь,что когда Самолётик вырастет, встанет на ноги,станет мужчиной, он как-нибудь вечером скажет: «Милые мои девочки: ты – волшебная курочка, ты – волшебная дудочка и ты – лукошко с грибочком, видите ли, я наконец окреп. Я стал сильный и смелый. Не могут чёрные дни продолжаться вечно.Время пришло.Завтра с утра, я думаю, часов эдак в шесть, вы все сядете мне на спину, и мы полетим к нашему другу.Долгим, трудным, опасным будет наш путь, но мы долетим. Ведь мы же его дудочка-курочка и самолётик-с-лукошком! И нет нам счастья повсюду, где нет его! Летим же!» 

И они прилетят. Курочка, Дудочка, Самолётик и Лукошко с Грибочком. Станет светло…

 

 Октябрь 1996

1.

 

Не желают себе уяснить,в каком контексте чего лежит. Где чего между, собственно, Я... и хер знает чем.

Видит Бог, я хочу быть другим. Хочу быть маленьким. Хочу быть сорок вторым. Хочу сорок третьим.

Хочу в то безобразное лето, и чтоб была эта маленькая война...

Чтобы я лежал на нечистой травке, гладил её по лицу, повторяя заворожённо, маленькая, маленькая моя война, моя маленькая, маленькая войнушка моя...

А если она действительно...Вдруг – и война?.. С кем тогда: с какой такой заинькой, кисонькой, белочкой, снегурочкой убогой с какой?

И чтобы она непременно была санитаркой,впрочем, кем угодно, лишь бы не девственницей, а я был бы такой дурацкий воин, у которого всё из рук, окромя санитарок.

Давать зарок. Давать зарок. Давать зарок. Давать зарок. То есть, проще сказать, опять же друг другу поклясться и завтра же непреднамеренно сдохнуть, чтобы кисоньке-зайке-белочке разорвало осколком не сказать пאзду, а (как это у Набокова?) – вот! – «бархатное устьице», а мне бы оторвало голову,а голова бы,в свою очередь,куда-нибудь отлетела и во что-нибудь плюхнулась.Куда-нибудьво что-нибудь,знаете, такое зелёное и жидкое... Чтоб тина над головой сомкнулась, а над телом, как вы понимаете, нет. 

О, Маленькая война!Затруднения в соблюдении элементарной гигиены,но всё равно ртом, ртом, хватать, хватать маленькую войну за здоровенный набухший от похоти сосочек, и сдохнуть потом обязательно вместе.

А все,блאдь, хотят развлекаться. Никто не считает необходимым сдохнуть! Ни одна зайка, ни кисонька, ни белочка, ни носорожек.

Маленькая война! Маленькая война, мне по голове стукни! Дай мне моё!..Санитарку-кисоньку, замполита-белочку, зайку туда же, в маленькую войну, глубже, плотнее и пробкой, пробкой заткнуть.

А потом взрыв, и чтобы осколком какой-нибудь девочки мне голову оторвало...

Но и тогда не придётся мне усомниться в том, что я знаю больше, чем кто бы то ни было...

 

2.

 

«Самолёт к одиннадцатому подъезду!» «Розовым лепестком Скворцову по голове – раз, два!..»

«Господин Скворцов,поспешайте в укрытие!Вас хотят ударить железной вагиной в глаз!Берегитесь! Берегитесь, но ничего не бойтесь! Я с вами, и значит, всё хорошо!»

А губы шептали, шептали слова, пузырьки копошились в прокуренном рту.

Потом вышибли дверь.Я сломал себе ногу. Тут зазвонил телефон. Кисонька затеяла со мной разговор о своих колготках, Белочка о философии, Заинька улыбнулась в метро, а у одной девочки как начали все знакомые помирать... Безобразное лето!..

«Сорок два безобразия казнены на Сенатской площади».

Ты поблюй – тебе легче станет.Ты поблюй,поблюй – тебе ещё легче станет. Ты поблюй – от тебя не убудет.

Да как же это так не убудет?! Очень даже убудет!

«Знаете, эта вагина, она, как удав, как чулок, натягивается на жертву. Она поглотила уже два этажа. Скорее на крышу!»

А на крыше за столами сидели лукавые судьи. Они улыбались и пили вино.

Потом самый главный судья поднял на меня свои изумрудные глазки (никогда не видел доселе столь прекрасного собою судьи!) и молвил: «Господин Скворцов!Как вы могли это написать?!Вы понимаете, что это дерьмо? Мы назначаем вам четыре удара пресс-папье в зубы...»

И меня избили.Я извивался,как змеёныш, и скулил, как щенок. А потом глазки мои стала застилать кровавая пелена. И я увидел его: палантин. И ярмарку на ВВЦ, где он был мною куплен. В ту же секунду я понял, что я лгу сам себе...

...и что дарённому коню в зубы не смотрят, что его нужно седлать поскорей (скорее на крышу!) и скакать на фронт. Что нужно спешить, спешить выאбать свою маленькую войну.

 

3.

 

И вот тут-то и началось самое интересное. Знаете, такая забавная штука-дрюка, когда знаешь всё наперед, и наперекор всякой философической хитрости всё так и происходит, как наперёд предначертано.

А началось-то всё с пустячка. Мы с Богом сидели, тихонько писали какой-томоейвозлюбленной письмецо и в общем-то и ответа-то толком от неё не хотели.А она в это же самое время с тем же самым вышеупомянутым божеством думала чего-то трогательное обо мне.

Таким образом, далеко не сразу заметили оба мы вчетвером, что подали пресловутый мой самолёт ко всем подъездам единовременно, ибо... Ибо. Смешное такое словечко «ибо»...

Ибо дверь исполинского лайнера превышала размером весь многоподъездный домик брезентовый. Почему брезентовый? А важно ли это? Опять, опять неверный контекст. Неправильный выбор. Ваш.

А самолётик из прочной-прочной бумажки-фольги принял нас, приютил,и мы полетели, и лайнер на борту с нами, дурочками, САМО-полетел.

Я, достоевский малюсенький, увидал забавненький сон, как будто запели девушки красиво и хорошо. И было их пятеро,и пели они трёхголосьем. И были это все мои бывшие женщинки. Даром, что лишь одна из них обладала развитыми способностями к музыке, коих, увы, не отнять.

 И пели они одно-одинёшенько слово «Макс», наподобие «аллилуйя»...

А я, дурачинка, мальчиком себя ощутил, ребёнком. Конечно, как свойственно детям, подумал, отчего же это иные (большинство) трахаются себе,и всё как ничуть не бывало, а у меня с каждой женщиной прибавляется новый враг.

А злые любимые девочки,як на грех,пели изумительно хорошо надо мной,знаете ли,наподобие «аллилуйя»: «Макс... Макс... Макс...»

 

4.

 

Утром проснулся я. Ничуть не бывало. Я очень прост. Очень прост. Мысли мои подобны сапогам (скороходам) – слова серебряным шпорам. Я очень прост. Господи, скажи, не утаи от меня одного, ответь мне на примитивный вопрос: кем я любим; ну-у, так, чтоб жизнь за меня отдать, если что?..

В полдень пришёл мастер. Имя ему – Анатолий Васильевич.Он – специалист.Электронщик. Компьютерщик.Анатолий Васильевич. Свидригайлов – ему фамилия. Он всегда смеётся над собой и своей фамилией. Говорит, мол, вот до чего всеобуч довёл-то – на работу устроиться ныне непросто с такой говорящей фамилией.Уж лучше б я был Свиридов,как мать.Или, как отец – Спиридонов. Вообще... И тут он всегда начинал травить длинные генеалогические байки. Клиенты слушали, позабыв о причиняемой боли. А он говорил, говорил, говорил. Оказывается, Свидригайлов – это даже и не фамилия. Это псевдоним его прадеда, известного писателя Достоевского. А мать его – она из Свиридовых будет. А отец, знаете ли, Спиридонов.  

– Вам не больно? – спросил он, вскрывая мою черепную коробку, – Сейчас, знаете, все с ума посходили.Хотят всё помнить.В пору бы уже всё позабыть, а им, извините, вам, всё только бы вспомнить всё, да попомнить всё, да и пополнить туда же, всё в одну «корзину». Вот вам, зачем это? – и осклабился.

– Я хочу, чтобы все мои мысли, музыки, образы, приходящие ко мне во время прогулки, в общественном транспорте,и так далее, не пропадали, а сохранялись. Вы знаете, я могу объяснить конкретнее. У меня очень примитивный компьютер: 386-й IBM, поэтому наиболее доступный текстовой редактор – этодля меня "Лексикон".Вот, понимаете ли, набьёшь текстик какой-нибудь, а потом – бац – F10: вошёл в меню, а там – «ТЕКСТ». Шлёп на «ENTER» – вопрос: «Сохранить?» Ты опять – шлёп на «ENTER». Да, дескать, схоронить. И вот хочу, чтоб и голова тоже, того…

– Понятно, – сказал Свидригайлов, – Готово дело. Самолёт "Маленькая война" подан к одиннадцатому подъезду. Повсеместно. Можете нажать клавишу «ENTER». Даже лучше, не можете, а нажмите!

– Спасибо...

 

Когда Анатолий Васильевич ушёл, я набрал у себя в голове: «Милая моя Господи, маленькая ты моя война, ты моя война, не утаи от меня одного, не утаи одного: кем я любим?.. кем я любим?.. Ира, на правах последней на сегодняшний день, 15 июня, выстрели мне в затылок...»

 

 

 

 

 

 

5.

 

Катя! Катечка,мой нежный друг. Мы с тобой никогда вместе не будем почему-то. Я не понимаю почему. Я не могу знать.

Когда у Другого Оркестра появилась песня «Богородица» со словами «Катя! Катя! Я плачу! Я – маленький я!», я ещё не был с тобой знаком. (Когда ты её впервые услышала, ты, помнится, смешно подавилась водкой…)

Я не знаю, что такое любовь. Я уже не хочу этого знать. Я не понимаю чего я вообще хочу, а непозволительные вещи делаю не со зла, а потому что они делаются как-то сами собой. ( Ты, Ира, это, пожалуйста, тоже учти.)

Катя. Катя.Катя.Ты – какое-то потрясающее чудо странное.Не сердисьна меняникогда.Я всё-такине очень плохой. Просто у меня в затылке пять дырок. Они все поют, наподобие «аллилуйя», Макс... Макс... Макс... Будет и шестая. Опять не твоя. А когда-нибудь вообще будет вместо затылка сито. Если у тебя когда-нибудь будут проблемы с ситом, ты помни, что есть такой я. Правда, в этом случае придется подстричься налысо, а может и сам облысею, а то что-то я слишком рыж и умён. Не дело...

Катя моя светлая не-моя...Так и будем весь век с тобой перекуривать, о моих бабах и твоих мужиках рассуждать и смеяться.Будет всё,как у Бергмана скучно,а ещё есть такое противное словечко "умильно".

 

ЭТОТ РАССКАЗ НАЗЫВАЕТСЯ «ПЯТИПТИХ ИЛИ ПЯТИКНИЖИЕ, ПРОСТИТЕ ЗА ВСЁ. КАК ВЫ ПОНИМАЕТЕ, ХОРОШИЕ ГОСПОДА, В ВИДУ ИМЕЛОСЬ ОТНЮДЬ НЕ ВЫШЕОКОНЧЕННОЕ...»

 

ПРИМЕЧАНИЕ: Почему название занимает не свое место – лично мне непонятно. Объяснить я этого не могу. На все предложения отвечу отказом в любом случае; даже если буду в душе согласен на любой вариант...

 

Маленькая война! Ира! Маленькая война моя Ира, пожалуйста, выстрели мне в затылок ещё один раз…

 

 15 июня 1996

 

 

 

ТАИНСТВЕННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

 

Сборник новелл

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

Моя жена часто уходила на ночь в ящик стола и много раз безнаказанно соседствовала там с коробкой оловянных солдатиков. До утра не уставала она рисовать менструальной кровью причудливые узоры на пожелтевших касках. Некоторые из этих картин вы могли видеть в Художественном салоне на первом этаже. На втором этаже – оранжерея.

 

Рыбы плещутся в воде испокон веков. Мой музыкальный инструмент увлекается  сводничеством. Всё это происходит на четвёртом.

 

Лифтом пользуются мои друзья, а соседи предпочитают воздушную кукурузу.

 

Солдатик был по горло закопан в землю возле кактуса, стоя босыми ногами на гниющих останках бумажной танцовщицы.

 

В музыкальном классе проходят уроки. Через каждые пятнадцать минут открывается дверь, в которую входит  один и тот же котёнок.  Отсутствие рефлексов у учеников искупает их повышенная работоспособность.

 

После одиннадцати за мной зайдут, и мне будет лестно. Я отмеряю заварку и ставлю чайник. Ложечка звенит о края. Мой котёнок предпочитает с маслом.

 

На балконе порвали струну при игре на лютне. Таким мы застали тот вечер. Качалось.

 

Пока мы  засыпали,  ей  пришлось догадаться обо всём самой.  Однако ещё несколько недель спустя наблюдалась сонливость, сменяемая приступами внутреннего беспокойства.

 

Под свалкой был вход в подземный город, где много жуков. Мы не завидовали им, потому что и после нас останутся личинки.

 

На днях  мне  пришло письмо,  которое друзья посоветовали не читать.  Я написал ответ,  а когда всё-таки вскрыл конверт, обнаружил там то же самое.

 

Наутро мой сын,  играя в солдатиков,  неистово трогал их за каски, а потом в недоумении показал мне свои окровавленные ладони. Я вымыл ему руки и закурил.

 

Внезапно я увидел перед собой учеников. Так начался урок, сопровождаемый звонком в течение длительного времени. Под моим столом блестящий жук медленно нёс на спине муравья, который щекотал ему панцирь.

 

 

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

 

...Через десять минут между стеной и отопительной батарей я обнаружил жестяную коробку с пластмассовыми куколками внутри. У них были непропорциональные головы и игрушечные милицейские жезлы в руках. У одной блондинки была круглая фуражка с синей кокардой лётчицы.

 

На следующий день я поместил пластмассовых девушек в тот же ящик, где хранилась коробка с оловянными солдатиками.

 

Всю ночь после этого у меня что-то жужжало над ухом, а котёнок тёрся своим свежим пушком о мою спину.

 

Утром, вскрыв обе коробки,  я увидел то, что и ожидал: у всех девушек были выколоты глаза и отломаны жезлы, а все солдаты были обезглавлены, и их каски бесследно исчезли.

 

Жены моей не было дома, а в коридоре висела записка о том, что она уходит от меня... к маме.

 

Я не спеша поднялся на пятый этаж и открыл незапертую дверь...

 

Моя жена сидела в кресле перед столом спиной ко мне.  На ней ничего не было кроме халата, да и тот был распахнут. Я подошёл к столу – её окровавленные ноги были широко раздвинуты; в беспомощно повисшей руке покачивалось лезвие, а в луже густой крови лежали какие-то бесформенные комочки, – в некоторых из них я без труда узнал маленькие оловянные каски...

 

                                                                    Июнь 1993

 

 

 

ПАМЯТИ АНДЕРСЕНА

 

 

Собачка и Котик-Животик отправились в булочную за хлебом. Там кассирша строго-строго посмотрела на собачку и спросила её: «Собачка, собачка, уж не ты ли случайно та самая собачка, что потерялась у меня ровно два года назад?..»

Собачка густо покраснела и, наклонившись к Котику-Животику скороговоркой прошептала сквозь зубы: «Пошли отсюда!»

На улице Животик спросил: «А как же хлеб?» «Ах, да, – сказала Собачка, – я здесь подожду».

Было холодно, стемнело, и шёл снег. Через минуту из магазина вышел котик с плиткою шоколаду.

«Это лучше...» – услышала Собачка.  «Да» – Собачка ответила. «Следи за порядком слов!» – сказал Животик. Они побрели.

(Автору рассказа о котике и собачке вдруг представилось,  что к нему приехала та, кого он столь обыкновенно для мужчин ожидал. Приехала, говорит, потом они шепчутся, потом и вовсе ложатся в постель. «Тьфу!..» – подумал автор, но продолжал.)     

Котик-Животик и Собачка медленно шли по зиме. Собачка будто бы невзначай взяла Животика за ручку и продолжала молчать. Лишь её хвостик пришёл в естественное движение.

– Мне хочется. – сказала она куда-то вперёд, не поворачивая к котику головы.

– Да, – начал Животик, – но половые сношения между особями различных биологических видов не приводят к добру.

 – Я знаю.  Я просто так.  Я – ветер перемен. Скажи мне, Животик мой, почему всё всегда одно и то же? Вот я,  например, думаю, что снег красивый, потому что он падает, а в центральной части города, где так хорошо с электричеством, снег вообще, будто бы звездопад!..

– Собачка... Ты моя Собачка... Милая моя собачка... – сказал Котик и обнял девушку. Она заурчала, потому что была эмоциональна и искренна.

– Гляди-т-ка,  ты вся белая... – сказал он, – ты, будто снежная баба... Собачка с улыбкой и в то же время удивлённо посмотрела на Котика.

– Ты...  белая вся...  – извиняясь,  пробормотал он и сконфузился. 

А через десять минут они уже действительно стали играть, будто Собачка – снежная баба. И ей нравилось. Ей нравилось. Ей нравилось, что он, Животик, поставил её посреди двора, всю облепил снегом и сосредоточенно продолжает лепить снежки своими мягкими пушистыми лапками,  чтобы потом снова кидаться в неё, снежную бабу. И вообще ей нравилось, что он Животик…

Но потом вдруг из подъезда вышел тощенький старичок. Он, весь как-то поскрипывая, двинулся к ним через двор и, не дойдя до Котика пятнадцати дуэльных шагов, с неожиданным проворством присел на корточки и трогательно зашипел: «Котя, кис-кис... Котя, кис-кис... Котик-Животик, уж не ты ли случайно тот самый животик,  который раньше был у меня? Это было давно. Ты, наверно, уж и не помнишь. Я тогда был толстый розовощекий мальчик Володя».

И Котик вдруг прижал маленькие серые ушки и отчаянно закивал, будто бы говоря: «Да! Да! Это я! Я – Животик!  Я – Животик!» И тогда старичок внезапно распрямился и возгласил: «Котик-Животик,  а ну-ка... вернись на место!!!»

И Котик исчез... И старичок исчез...

 

Собачка тревожно понюхала воздух.  («Что оставалось делать бедной собачке?» – решил написать Автор. И написал.)

Что оставалось делать бедной собачке? Она, Собачка, огляделась по сторонам, села на задние лапки и горько завыла, поскольку была эмоциональна и искренна.

Постепенно созрело решение.

 

Долог был путь к Ленинскому проспекту.  Собачка бежала не помня себя;  за ней гнались бездомные кобели, учуявшие в морозном воздухе запах влюблённой сучки; она же делала бесконечные крюки, пытаясь уйти от неуместной погони и всё думала про себя: «Тьфу-ты-чёрт! Тьфу-ты-чёрт! Животик... Животик... Животик... Тьфу-ты-чёрт!»

Примерно в шесть тридцать она прибежала. Переведя дух, устало обвела глазами Громадину. Снова перевела дух. Снова. И... полезла.

Долог был путь. Когти царапали гладкую сталь постамента. Собачка же поднималась всё выше и выше. Несколько раз она могла сорваться вниз, и тогда сильней билось собачье сердце. Оно, собачье сердце, несколько раз падало вниз,  куда-то в живот, вместо Собачки, когда та могла и, в общем-то, должна была бы сорваться, но всякий раз почему-то удерживалась.

Наконец, она вскарабкалась на плечо...

Юрий Гагарин,  подобно Господу,  с распростёртыми над планетой руками,  всё так же, как и миллион лет назад, безразлично смотрел сквозь звездопад.

Тут Собачка впервые взглянула вниз, и игрушечные собачкины глазки как-то сами собой невольно закрылись от страха. Но ведь Собачка была смелая девочка и потому, мысленно сосчитав до десяти, она медленно-медленно поползла по огромной стальной руке.

Оказавшись на космонавтской ладони, она тихо спросила: «Господи, что же мне теперь делать?» И в собачьи ушки Ветер насвистел нараспев голосом божьим: «Ты должна пойти в це-эрковь, соба-ачка!..» «Наверно, я должна пойти в церковь...» – подумала Собачка и стала спускаться.

 

В церкви пахло чёрствыми пряниками. Раньше бывать здесь не приходилось. (В этот момент, Автор подумал: «Следует написать, что Автор умер. Это будет, конечно, банально и не слишком красиво, но очень уж хочется!» И он написал.  И он умер.)

 

Собачка же осматривалась по сторонам и почему-то размышляла о пряниках. «Господи, какая же я всё-таки дурочка!» – думала она про себя.

А вокруг всё было странно и неясно зачем. По крайней мере Собачка пребывала в растерянности. Только её маленькое сердечко билось почти, как на плече у Гагарина.

Набравшись смелости, девушка тихо подошла к стоящей рядом старушке и спросила её:

– Простите пожалуйста, а что здесь происходит?..

– То и происходит, деточка, – отвечала старушка, – отпевают великого сказочника Ганса Христиана Андерсена...

Собачка подошла к гробу. Длинный и тощий старик не понравился ей. Стало страшно, и в ту же секунду навалилась какая-то нестерпимая усталость.

«С нами  крестная  сила!..» – успела подумать Собачка и… тут же почувствовала на себе недоверчивый взгляд Животика...

                                             

 Декабрь 1995

1