Посвящается
моему безоблачному
советскому детству..
.
.

Гениталии Истины

Макс Гурин

Купить

"живую"

книгу:

 

1.

 

В принципе, Мишутка был вполне себе пригожей игрушкой. Но вот кожа – да: кожа серая была. Откуда он взялся такой? Из какого Мосторга?

Впрочем, Мосторг был известен. Ведь нам всем, если как следует покопаться у нас внутри, известно нечто безмерно важное, но неизменно представляющееся полной безделицей остальным. Нет, Ваня, конечно, его и таким любил. (Ваня – это так, на минуточку, мальчик-хозяин.)

Возможно, что даже напротив – плюшевая серая шёрстка, в первую очередь, и обуславливала любовь Вани к Мишутке, то есть, цвет плюша, в плане разжигания детской страсти к объектам собственного воображения, был наиболее выгодным Мишуткиным наследственным признаком. Чувствую, назревает вопрос, и отвечаю немедленно «да»! Да, несмотря на то, что Мишутку, да и не его одного, конечно, всегда с лёгкостью можно было потрогать, а то и  переложить из коробки с игрушками на антресоль или и вовсе уложить с собою в постель, – нет... Всё-таки он был лишь одним из многих атрибутов Ваниного внутреннего мира. Хотя и (примерно раз в две-три недели) атрибутом любимым. То есть, прямо скажем, творя Мишуткину душу (с точки зрения любого уважающего себя дяди Коли – воображаемую), Ваня, естественно не размышляя об этом в подобных терминах, занимался созданием объектов (до некоторой степени независимых) в рамках своего дошкольного сознания. То есть был наш Ваня натурально немного-немало локальный Господь. И ведь правда! Душу Мишутки творил он буквально из ничего. В качестве «ничего» в его случае выступал серый плюш, свёрнутый в причудливой форме, напоминающей медвежонка. Для пущего сходства к тому месту, которое более всего напоминало медвежью голову были пришиты круглые маленькие пластмасски, напоминающие, в свою очередь, глазки и носик. На пластмасске, символизирующей носик, имелось два углубления, по всей вероятности, призванных напоминать ноздри.

Мишутка был славный. Ваня его любил. Особенно ему нравилось раздвигать игрушечные плюшевые ягодицы и всякий раз поражаться, какая же там гладкая и нетронутая временем шёрстка. Ведь за пару лет эксплуатации, что и говорить, рабочие поверхности уже несколько выцвели. Попка же по-прежнему оставалась столь же прекрасной, как и в первый день его жизни.

Животик у Мишутки был жёлтый. Потому что пыльный. То есть, когда остальная шкурка Мишутки была ещё такой же нежно-серой, какой навеки осталась в попке, животик его был белым.

И тем не менее, кроме Вани, Мишутку не любил больше никто. Ни кукла Сима, ни обезьянка Тяпа, ни её сын Андрюша – одним словом, никто. В особенности, именно Сима.

У неё было две серьёзных и принципиально неразрешимых проблемы. Во-первых, у неё не было вагины. А во-вторых, не было грудей. Даже сосков. И что самое ужасное, при всём при том, то есть при полном отсутствии самого главного – она всё-таки была женщиной. То есть, созданием до нельзЯ истеричным, ранимым, тонко чувствующим, склонным  к нервным припадкам и обморокам, время от времени грязно ругающимся, ищущим поводов для ссоры, плаксивым и дьявольски привлекательным.

У неё имелся хахаль. Пластмассовый Майор Парасолька. Он был танкистом, и у него тоже были проблемы. Во-первых, он был лишён не то что возможности – но и всякой надежды на то, чтобы хоть когда-нибудь оказаться внутри своего танка, потому что у танка… не было люка. Майор Парасолька вечно воевал, стоя на башне. Танк же вечно шатало-мотало из стороны в сторону и нет-нет, да подбрасывало на каких-то разноцветных брёвнах, а то и вовсе на оловянных коллегах майора. Всякий раз он удерживался лишь потому, что стоял по щиколотки в какой-то вонючей клейкой массе неопределённого цвета, которая, как он слышал, по науке называется пластилином.

Поскольку у него не было полового члена, влечение, которое он испытывал к Симе, было хотя и сильным, но весьма неопределённого свойства, что и было его второй проблемой. Однако то, что его правая рука всегда крепко сжимала красное знамя, он интуитивно считал своим плюсом и, скорее всего, был в этом прав.

Сима тоже считала себя неравнодушной к Пластмассовому Майору. Ваня иногда разрешал ей бегать встречать его на КПП. Когда ему хотелось сделать Парасольке приятное, он снимал с Симы одежду, чтобы она ждала своего героя обнажённой. Симу это повергало в такое смущение, что у Вани иногда случалась эрекция, что по молодости лет ставило в тупик его самого. В такие моменты он начинал напряжённо думать (конечно, не находя ответа), что заставляет его раздевать эту безмозглую куклу – желание доставить удовольствие Парасольке или же то смущение, которое она испытывает, оставаясь голой.

Об этом он иногда говорил с Мишуткой. Однако, пусть сокровенный смысл их разговоров останется тайной. Тайной Мишутки и Вани.

За эту тайну Мишутку и не любили другие игрушки. Нет, не то, чтобы ненавидели, а просто не испытывали к нему симпатии. Как-то не приходило им в голову, что его тоже можно любить. В принципе, у него действительно не было ни танка, ни знамени.

Зато… у него был Ваня. Ване было не то пять, не то шесть, и он был вполне себе умненький мальчик.

 

 

2.

 

Ровно через год после того, как у Вани поселилась обезьянка Тяпа, у неё родился сын: обезьяныш Андрюша. Животик Андрюши был рыж и вельветов. И ещё, в отличие от Тяпы, у него был хвост, да к тому же коричневый.

От кого Тяпа нажила Андрюшу, было неведомо никому. Однако факт оставался фактом: Андрюша родился, явился в этот мир, занял-таки свою нишу в хрущёвской трёшке и, соответственно, в ваниной голове.

Учитывая тот факт, что Тяпа была преподнесена Ване бабушкой на день рождения в качестве именно что «обнимательной» обезьяны, в этом не было ничего удивительного – мало ли, кого она там «обняла». В конце концов, в её игрушечной жизни было немало минут, когда она была предоставлена сама себе.

«Обнимательной» же прозвали её потому, что когда любой желающий Ваня, или там какой-нибудь Вася, резко прижимал её к себе, её плюшевые передние лапки как-то сами собой обхватывали шею прижавшегося к ней мальчугана. И в этом, право слово, она нисколько не отличалась от любой другой женщины.

Как только Андрюша родился, то есть был преподнесён Ване на очередной его день рождения той же бабушкой, то есть той же Тяпой, которая якобы его родила, Ваня схватил его за коричневый хвосток и прибежал в комнату к своей тёте Наташе с криками: «Ура! Наташа! У Тяпы сын родился! Я теперь уже дедушка!»

Наташа была весьма симпатичной девицей двадцати двух лет отроду, и уже почти год как рассталась с девственностью. Она сразу заметила, что у Андрюши хвост есть, а у Тяпы – нет, и сразу сказала, что это, наверное, в папу. Ваня любил Наташу. Она была стройная и высокая. И иногда даже рассказывала ему сказки. Мастурбировать он тогда ещё не умел и вообще чётко, в деталях, ещё не знал, чем женщины отличаются от мужчин (ведь у куклы Симы не было ни грудей, ни вагины), но иногда перед сном долго представлял себе голую тётю Наташу. Особенно ярко Ваня представлял себе её груди (однажды он их случайно мельком увидел) и ноги (ноги его интересовали особенно). Наташина вульва в его воображении выглядела нерезко, хоть он и знал, что у взрослых там растут волосы. Однако ему и в голову не могло прийти, что у женщин нет члена. В своих неопытных детских грёзах он всё время интуитивно тянул туда, в низ Наташиного живота, свои шаловливые ручки, но зачем – этого он объяснить бы не смог.

Ванин чуть не игрушечный член напрягался и чуть не лопался от невнятного напряжения, но что с этим делать, мальчик тогда и ведать не ведал. Так и не испытав удовлетворения, утомлённый воображаемой голой Наташей, Ваня постепенно, незаметно для себя, засыпал, обняв своего Мишутку.

 

В тот же день, когда Тяпа разрешилась от бремени, Ване подарили заводные качели. Но покачаться на них ему  было не суждено…

Во-первых, они были очень маленькими, а во-вторых, на них было кому качаться и без него. Единственным существом, каковому сие дозволялось, была средних размеров пластмассовая Алёнка. Одета она была в очень короткое платьице в синюю клеточку, и оное платьице, к неописуемой Ваниной радости, с лёгкостью снималось с неё.

Вагина у Алёнки, конечно, тоже отсутствовала, но вот некоторые выпуклости в области грудной клетки – это да, тут всё было при ней. Да и вообще, фигурка у неё была получше, чем  у Симы, хотя и Сима была девочкой что надо.

Поначалу, когда Алёнка только к ним въехала, Сима забеспокоилась, – а  не разлюбит ли её майор Парасолька! Но волнения эти были до некоторых пор напрасными: главным интересом в жизни Парасольки оставался танк.

Симу это вполне устраивало. У танка тоже не было ни грудей, ни вагины. И что самое главное – он не был женщиной даже в душе. Он был оружием. Игрушечной смертоносной машиной. И душа его оставалась загадкой даже для Парасольки – ведь у танка не было люка…

 

 

3.

 

Спору нет – конечно, человек может привыкнуть ко всему. Но чем страшнее и противоестественнее то, к чему он вынужден привыкать, тем невыносимее становится его повседневная жизнь, и тем менее остаётся он человеком.

Так, например, в то время, как у танка не было ни одного люка, у Пластмассового Майора было их целых шесть, и пять из них работали на приём, а четыре из этих пяти – на приём исключительно. И лишь один, шестой, работал только на выход и то, вследствие одной лишь Парасолькиной гетеросексуальности. И в эти его четыре-пять люков постоянно что-то проникало безо всякого его разрешения и, прямо скажем, желаниям его вопреки.

Так, Парасолька предпочёл бы не замечать, с каким неподдельным интересом, если не сказать, с вожделением, Алёнка поглядывала на древко его красного знамени, ан нет – эта визуальная информация так же нахально проникала в него. В конце концов, майор, наверное, смог бы со временем привыкнуть к Алёнкиным нарочитым поглядываниям, если бы опять-таки уши его могли бы не слышать возмущённых повизгиваний Симы. Но уши слышали, глаза видели, а правая рука продолжала сжимать древко красного знамени.

Почему Сима позволяла себе столь несдержанное поведение? Она и сама не знала. Ведь номинально она была безмозглая девочка. Нет, конечно, и глупой её никак нельзя было назвать, однако безмозглой она всё же была.

У игрушек, у них ведь как-то всё по-другому. Нет у них мозга – ни спинного, ни головного. Ум там, душа, память, интеллект есть, а мозга нет. Увы.

Поначалу, в те, прямо скажем, уже нередкие вечера (ибо Ванино либидо росло вместе с ним), когда Сима вынуждена была встречать своего майора в голом виде, девочка, испытывая известное смущение, не решалась скандалить. Но поскольку одежду ей разрешали носить всё реже и реже, а Алёнка раздражала её всё больше и больше, она постепенно привыкла и стала истерить, что называется, по первому побуждению. Не слышать её Парасолька не мог. Выбор его состоял лишь в том, отвечать ему ей или нет. Как правило, он молчал, да, нервно катая за щеками язык, знай себе, чистил своему танку ствол. Танк любил, когда ему чистили ствол. Лишь когда майор, по его мнению, слишком увлекался, он позволял себе еле слышно выпускать газ. Таким образом, танк давал Парасольке понять, что ему щекотно.

Или вот женские пятки! Будучи внимательным, но вместе с тем весьма ещё социально несостоятельным мальчиком, регулярно совместно со странною мамой своей посещающим женские отделы обувных магазинов, а если повезёт, так и пляж, Ваня довольно быстро уяснил для себя, что они (то бишь, пятки) бывают всего двух видов: либо ближе к розовому, либо – к жёлтому цвету. (Здесь и далее под пятками понимается ступня в целом.)

Как-то раз, будучи принуждённым своей бессмертною бабушкой, некогда подарившей ему ту самую «обнимательную» Тяпу, к абсолютно бессмысленному с его точки зрения времяпрепровождению в окрестностях магазина «Галантерея» в ожидании того счастливого мгновения, когда стоящая в километровой очереди эта самая бессмертная бабушка купит таки десяток рулонов туалетной бумаги, Ваня забрался на уже почерневший от весны, но всё ещё прочный сугроб и прочёл всем желающим и не желающим этого слышать прохожим лекцию о природе женской сексуальности. Построена эта лекция была, само собой, по канонам только что читанных впервые своими собственными глазами «русских народных сказок», и потому наиболее часто повторяющейся словоконструкцией была следующая: «Да, товарищи, босые женские ножки…»

Следовавшее за «ножками» «бу-бу-бу» было различным, но слово «ножки», равно как и «женские», повторялось не реже двух раз в минуту.

Как выяснилось, оратором Ваня оказался от рождения превосходным, поскольку вокруг него довольно быстро собралась довольно-таки толпа. Ближе всех к новоиспечённому Троцкому стояла, восхищённо всплёскивая руками, дама лет тридцати в среднестатическом «совковом» пальто. Всплёскивая руками, дама лет тридцати, по всей видимости, думала так: «Ах, какой забавный малыш! Совсем как мой младшенький!»

«Забавный малыш», заметив восторженный взгляд взрослой девочки, думал со всей скучной невнятно-мужской однозначностью следующее: «Интересно, какие у неё окажутся ножки, если она… скинет сапожки?» То есть это такой себе был вопрос. Разрешиться же ему тогда было не суждено, как, впрочем, и никогда, ибо слишком быстро в тот день всем повезло с туалетной бумагой.

 

 

4.

 

«Да-а, что-то тут не так, – подумал как-то ночью Мишутка, – и я, словно в стеклянной колбе живу, и другие тоже что-то не больно-то веселятся».  

Подобные умонастроения в его плюшевой голове в последнее время стали весьма нередки. А ведь, как известно, даже люди, склонные к подобным размышлениям, невольно сами закрывают себе путь к простому людскому счастью, и, опять-таки, сами того не желая, лишают себя всякой надежды на благополучный исход. Да, даже люди. И что уж тут говорить о плюшевом медвежонке!

«Может тебе писателем стать, раз ты так безысходно несчастен!» – как-то раз посоветовала ему обнимательная обезьянка Тяпа. Она, в принципе, была не самой глупой обнимательной обезьянкой. Прямо скажем, единственное, на что у неё недоставало ума, так это на то, чтобы искренне его, Мишутку, полюбить. Однако, острой к нему неприязни Тяпа тоже не ощущала и потому иногда одаривала его своим разговорным вниманием. «Стань, стань писателем!, – говорила она, – хоть какая-то от твоей депрессии будет польза». 

И об этом же Тяпа как-то раз, разумеется, от нечего делать, беседовала с Симой. Мол, может нам из Мишутки писателя сделать? «Не думаю, что это будет хорошо! – отвечала ей Сима, – у  всех и так проблем полно, а тут ещё всякий Мишутка начнёт грузить своими заумностями!» На самом деле Сима так вовсе не думала. И не думала она так не потому, что считала иначе, а потому что просто в Симином детстве её мама, кстати, ещё более глупая кукла, чем она сама, как-то раз ответила подобным образом на подобную же сентенцию. Вот Сима и запомнила, что примерно так и следует отвечать в таких случаях. Почему в тот уже далёкий день её мама ответила именно так, а не иначе, я вам сказать не могу, но думаю, что тут дело в какой-то её былой неудачной любви, и фраза эта изначально скорей всего родилась во рту у оной любви объекта.

Так вот игрушки и говорили, говорили себе о том, да о другом. А когда говорить было особенно не о чем, но всё же необходимо (ведь так бывает не только с людьми), тогда, собственно, они и обсуждали Мишутку.

Мишутка же не умел никого обсуждать. Во-первых, ему было как-то особо и не с кем, а во-вторых, он не находил это для себя таким уж и интересным.

«Уж не во втором ли пункте кроется причина того, что никто, кроме Вани, не испытывает к нему чувства любви, да и то не сексуального характера?» – задал бы себе вопрос Мишутка, если был бы знаком с американской практической психологией. Но поскольку это знакомство, по всей вероятности, не предстояло ему даже в будущем, он так и жил себе в своей стеклянной колбе.

Когда же вставало новое солнце и, таким образом, наступало очередное утро, его колба снова наполнялась многочисленными объектами во главе с Ваней и всевозможными Тяпами, Симами и Андрюшами. И вырваться из этой колбы Мишутка не мог. Единственное, что он мог – это никого не грузить, тем самым соглашаясь с мнением Симы насчёт его жизненных перспектив, каковое мнение, как мы знаем, не имело к ней ни малейшего отношения.

Да, мы это знаем. Мишутка же нет. Но если б он даже и знал, едва ли стал бы грузить. Ведь если бы стал, перестал бы тогда быть пригожим!

Как-то раз у них с Пластмассовым Майором состоялась философическая беседа. Началось всё с того, что Симе случилось наконец вывести Парасольку из себя своею, тогда ещё необоснованной, ревностью к качельной Алёнке. Майор раз попросил её успокоиться, два попросил, попросил и в третий, и в седьмой раз, а потом взял, да и снял свой офицерский ремень. Сима истошно завопила и хотела уж было расцарапать Парасольке лицо, но танк вовремя выделил газ, и она в слезах убежала искать сочувствия у Тяпы.

Парасолька снова надел ремень, сел на корточки и несколько минут  глубоко дышал. Затем медленно распрямился, похлопал по пулемёту свой танк и сказал: «Прости, старина! Ствол утром дочищу, ладно? Сам видишь… Чтоб её! Совсем дурная стала…» После этого он купил водки и заявился к Мишутке.

Мишутка водку в тот день не стал, но Парасольку встретил вполне радушно. Майор всё выговаривался и выговаривался, а Мишутка всё слушал и слушал. Время от времени, в качестве своего рода припева, Парасолька говорил так: «Я вот всё думаю… Может бросить всё к ядерной фене, да скипнуть в этот чёртов Израиль? Там майоры тоже нужны. Там армия не для красного словца! Не для амуниции и не проформы заради!» А потом опять уходил в дебри сурового гендера. Когда гендер как-то сам собою иссяк, майор временно замолчал. Тут-то и выяснилось, что за «разговором» пол-литра он таки сделал. Наступило время прощания.

Уже в дверях Парасолька обернулся к Мишутке и сообщил:

– Вот смотрю я на тебя, Мишаня, и всё понять не могу, чё ты за мужик! Вроде и спокойный такой, с достоинством, а сердце-то ёрзает всё, как хер в манде! Чё тя гложет такое, что не устраивает?

– Меня не устраивает, что все мы – игрушки… – ответил Мишутка.

Майор поморщился и, загадочно хмыкая, удалился.

 

 

5.

 

«Что-то всё ничего не происходит и не происходит» – подумала как-то Алёнка и поправила причёску.

В атмосфере царил относительный штиль, но раскачалась она изрядно. Её короткая юбочка то и дело приподнималась, но тот, кому могло бы быть всерьёз интересно её межножье, как обычно был на манёврах.

Она пыталась ему понравиться уже третий месяц, но пока в ходе событий не было ничего обнадёживающего. Вместо того, чтобы заинтересовать собой Парасольку, она лишь настроила против себя Симу, которая первоначально тоже была нужна Алёнке совсем в другом качестве. Даже Тяпа то и дело бросала на неё косые взгляды, а однажды даже не позволила Андрюше взять синее яблоко, которым Алёнка пыталась его угостить. То есть картина жизни была вполне безрадостной, а размышления Алёнки о своём будущем – совершенно неутешительными.

Покачавшись ещё с часок, она наконец отправилась домой, чтобы успеть навести красоту к возвращению Парасольки в город. Стояла пятница, которую Алёнка привыкла считать относительно удачным для себя днём.

Однако дома её ждал неприятный сюрприз. На крыльце, у порога, лежал красный почтовый конверт. Сердце её упало. Она так и знала. Как чувствовала!

Пока девушка вскрывала конверт, надежда ещё агонизировала в её душе, но… вероятно в эту пятницу у чудес был выходной день.

На чёрном в фиолетовую клетку листке бумаги жёлтым фломастером было написано:

И подпись размашистым почерком:

Заплакать она не успела лишь потому, что в следующую секунду Ваня выволок её из квартиры и принялся раздевать.

 

 

6.

 

Мне очень хочется полагать, что подлинная причина Ваниной страсти к раздеванию кукол не требует публичного озвучания. То есть, хочется мне надеяться, что ты, читатель, уже и так обо всём догадался. Ну да! Ну конечно! И Симу и Алёнку он раздевал только от… безысходности!

Истинным же предметом его ещё неумелого и рассеянного вожделения была его тётя, Наташа; девица двадцати трёх лет отроду, стройная длинноволосая брюнетка с хорошим вторым размером груди.

Однако даже в свои шесть у Вани хватало ума, чтобы понимать, что раздеть эту сладкую умницу в реальности – дохлый номер. И как это всегда бывает с людьми, когда реальность категорически препятствует осуществлению их смелых мечтаний, он, опять-таки от безысходности, тоже, как и абсолютное большинство мужчин, был вынужден построить другую, более перспективную для себя, юного эротомана, реальность. Этим самым, прямо скажем, небеспрецедентным строительством Ваня и занимался каждый вечер перед тем, как отдаться Морфею, а иногда и в процессе дневного сна.

Вся проблема, как он правильно определил, состояла в том, что Наташа… не была куклой. В принципе, этим она и привлекала его, но это же обстоятельство и разбивало его мечты в прах. То есть, если бы эта книга писалась несколько в ином жанре, можно было бы ляпнуть что-нибудь вроде того, что в первую очередь мелкий Ваня любил в Наташе абсолютную невозможность обладания ею. И даже было бы можно продолжить так: именно потому, что Ваня, в принципе болезненно любил невозможность всякого рода, он подсознательно и избрал объектом своей страсти Наташу. Но только сие, если и не совсем чепуха, то уж из другой (и, кстати, более скучной) оперы точно.

На самом деле, тогда всё ещё было проще. Ему просто очень хотелось её раздеть. Раздеть своими детскими руками и, конечно, против её воли, поскольку никакая взрослая женщина, даже если она и не совсем в здравом уме, не позволит раздеть себя донага какому-то даже не мальчишке, а ребёнку дошкольного возраста. «Поэтому, – размышлял Ваня, – скорей всего Наташу придётся связать, чтобы она не могла мне сопротивляться»...

Иллюстрации:

Сергей Миронов (Мэо).

Сказать по правде, Наташа действительно была очень красивой девкой и, более того, обожала секс. За год, прошедший с момента её легальной, ввиду замужества, дефлорации, она настолько прикипела сердцем ко всякого рода совокуплениям, что, в принципе, больше не могла ни о чём всерьёз думать. Однако её эротический быт, как, собственно, и фантазии, совершено исключали присутствие в них Вани. Само собой, ей это и в голову не могло прийти.

Да, куклой она не была. Ни в коем разе. Но самым главным отличием Наташи от Алёнки и Симы, о чём Ваня, в силу своего возраста, мог только догадываться, была… вагина, то есть половая щель. И именно в эту щель так и хотелось ему проникнуть, хоть сам он ещё и не знал об этом.

Но щель охранялась. Да-да, половая щель красавицы тёти Наташи, двадцати трёх лет отроду, охранялась не хуже, чем мёртвый дедушка Ленин в своём мавзолее. И не то, чтоб её щель охранял её муж. Нет. Во всяком случае, далеко не в первую очередь. Наташину вагину охранял от Вани никто иной, как собственной персоной его величество Миропорядок, ибо где это видано, чтобы дети дошкольного возраста сексуально доминировали над половозрелыми особями!

«Пожалуй, было бы здорово, – подумал как-то раз Ваня, – уменьшить Наташу до размеров Алёнки! Тогда она бы и оставалась живой, но никто не знал бы, где её искать, а я бы делал с ней всё, что захочу. Может, есть такое волшебное слово? Или, может быть, существуют такие таблетки?»

Затем Ваня стал фантазировать, что бы он сделал с Наташей, если бы ему и впрямь удалось её уменьшить. Он так увлёкся, что и сам не заметил, как к нему подкрался вышеупомянутый Морфей.

 

 

7.

 

В ту пятницу, перед тем как выйти на марш танк сунул майору ствол чуть не в ухо и прошептал: «Видишь ли, какое дело! Короче, есть основания полагать, что скоро начнётся война! Откуда знаю – не спрашивай. Всё равно не отвечу».

– Да иди ты!, – присвистнул майор и почесался, – а Ванятка в курсах?

– Надеюсь, что нет, – ответствовал танк, – если не вовремя узнает – не выживет. Предлагаю его беречь, вот что!

– Ясен буй!

– И ещё. Раньше лета они не начнут. За этот безглуздый май ты должен врубиться, как проникнуть ко мне вовнутрь. Это важно. Там, у меня внутри, имеется бордовая кнопка…

– В описании ничего об этом не сказано – перебил Парасолька.

– Не перебивай, – перебил его танк, – в описании, ясное дело, этого нет. Описания – они для того и пишутся, чтоб истину застить! Короче, бордовая кнопка – это гашетка. Если делаешь «double-click» – это обычный тротил. А если просто «нажал-отпустил», то есть вероятность – это он…

– Кто он-то?

– Уран-235-й, кто-кто… То есть, говорю, есть вероятность такая. Может, оно и ничего там нету такого. Может тоже обычный бронебойный, но… вероятность есть. Если это «ядер», то сам понимаешь… тут право надо иметь.

– Или хотя бы полагать, что имеешь… – мог бы подумать Мишутка, если б был в курсе этого разговора. И в этих своих мыслях он мог бы продолжить и дальше, то бишь начать размышлять о правах как таковых и о всяческих связанных с ними мыслимых и немыслимых парадоксах. Однако, на тот момент Мишутка, как и Ваня, всё-таки ещё не был в курсе.

– Ладно, буду разведывать. Рекогносцировку хочу обещать на уровне! – как бы заверил майор и натянул шлем.

– Це добре! – пролязгал танк и кивнул пластмассовой башней.

На марше в тот день было скучно. Они, конечно, в учебном режиме задавили пяток оловянных солдатов-срочников, но в целом манёвры прошли как-то вяло. Ничего интересного. Всё как всегда. Да и что с ними ещё делать-то, со срочниками, если они так скверно маскируются? Да, к тому же, они всё одно бессмертны. То есть если и умирает в них какой-нибудь Петя, то уже на следующий день в том же самом оловянном их теле обретает свою вечную скучную жизнь какой-нибудь Вася, а то и вовсе Серёжа. Условность – она и в Ерусалиме условность.

О войне больше практически не говорили. Только совсем под завязку, когда уж засобирались обратно в город, Парасолька спросил:

– А с кем воевать-то будем не слышно?

– Да, в общем, слышно. Поговаривают, что с «резиной»… Если и впрямь, то, конечно, бог его знает.

После этих слов танка майор вздохнул и шмыгнул носом, а про себя подумал: «Ну что ж, на крайняк можно обойтись и без «double-click(а)». Действительно «что ж»! Такова безысходная мудрость военных.

В тот вечер Парасолька не обнаружил на КПП куклы Симы. Накануне её накрутила Тяпа в том ключе, что ей, де, надо майора заставить себя уважать. И вообще немножко «сбавить стереотипы». Так и сказала. Спору опять-таки нет, неисповедимы пути господни! Так и обезьянка Тяпа непонятно с какого рожна, прослыла у них городе дамой многоопытной, умной и рассудительной.

Парасолька уж было и начал удивляться отсутствию Симы, но вдруг заметил, что кто-то несётся ему навстречу в облаке сиреневой пыли. Это была Алёнка. На ней была белая рубашка с эмблемой детской пионерской организации на левом рукаве, кожаная мини-юбка с разрезом на заднице и чёрные колготочки в сеточку со швами позади, призванными окончательно убедить всех, кто ещё не понял, насколько у Алёнки стройные ножки.

Девушка бежала так быстро и так давно, что не успела сходу притормозить. Так Парасолька впервые был вынужден её приобнять. Он стоял, обнимая её пластмассовое тёплое тело, и думал об ужасах ядерной войны.

Когда Алёнка наконец отдышалась, он поймал себя на том, что мнёт в руках её левую ягодицу. Это удивило его.

«Гм…, – начала девушка, – знаешь… м-м… нет, ну ты прости меня, ладно?.. ну… то есть… нет, ну я, в принципе,  извиняюсь, что вообще существую… м-м… э-э… слушай… м-м… ну то есть просто у меня есть идеи…»

 

 

8.

 

Сима шла по тёмному переулку от Тяпы к себе домой. Шла не просто так, а безмерно радуясь тому обстоятельству, что, как ей казалось, у неё наконец появились веские основания для самоуважения. С чего она это взяла – яснее ясного. Это Тяпа ей насвистела про то и про это и как следует поступать, чтобы любимый мужчина то-то и то-то. То есть про «кнут и пряник»; про то, что надо быть независимой и смотреть на всё с позиции, как лучше тебе самой; что надо быть лакомством, дорогим подарком, вознаграждением за упорную мужественность; ну и прочую бабскую чепуху.

И Сима действительно шла по тёмному переулку, вполне довольная собой и тем, как круто и правильно то, что она не вышла сегодня встречать майора. И она радовалась бы вероятно до самого своего дома, а то и до завтрашнего утра, но вдруг кто-то подскочил к ней сзади и в мгновение ока нахлобучил ей на голову пыльный мешок. А в следующую секунду у неё за спиной уже щёлкнул замок наручников, в которые кто-то ловко и быстро просунул её пластмассовые ручки.

Конечно, если бы Сима была человеком, она бы немедленно превратилась в животное, как это свойственно людям в момент опасности. Но Сима была всего лишь смазливой куклой. Поэтому вместо того, чтобы закричать, оказать сопротивление или хотя бы по-человечески испугаться, она просто сменила общее направление своих, с позволения сказать, мыслей. Тем временем её запихали в оранжевую «Волгу-Волгу», и машина тронулась с места.

Некоторое время в салоне царила полная тишина. По всей видимости, похитившие Симу граждане были несколько удивлены, если не обескуражены, тем, что девушка не визжала, не кричала, не плакала и не кусалась даже в момент «задержания». Но для агентов спецслужб, а это были именно они, удивление, как известно не является основанием для нарушения молчания. Их было трое, и они даже не переглядывались. Один из них сидел за рулём, а остальные, тайком друг от друга, медленно обжимали зажатую между ними Симу через мешок. Запустить руки внутрь оба пока не решались.

Сима подумала ещё минут пять, прежде чем в её пластмассовой голове с кристальной ясностью прозвучало следующее: «Если это похищение, то едва ли с целью изнасилования. А то, что кто-то щупает меня в районе груди и низа живота – так это естественно почти в любой ситуации. И тем не менее, всё-таки не мешает спросить, куда мы едем и, если будет уместно, справиться и о целях».

«Мужчины, а куда мы едем?» – спросила Сима. Оба агента на заднем сидении переглянулись, после чего вперились в затылок сидящего за рулём. Тот покачал головой из стороны в сторону, как это принято у индусов, а потом-таки обыкновенно кивнул. Задние агенты снова переглянулись, чтобы безмолвно договориться, кто из них будет отвечать и хором сказали: «В ГДР!..»

Сидящий справа от Симы продолжил:

– Ты, крошка, арестована ввиду целесообразности психологического воздействия на генералитет вашей квартиры!

– Учтите, у меня нет вагины! – на всякий случай предупредила девушка.

– Цыплят по осени считают… – глубокомысленно заметил агент, сидящий от неё слева.

– Нам твоя вагина и на член не упёрлась! – сказал правый и тут же проверил, правду ли она говорит.

– Да, – подхватил левый, – а вот тот, кому она дороже жизни, вот он-то нам и сослужит службу.

Сима задумалась внутри своего мешка, покусала немного свои полные губки, понадувала вечно румяные щёчки и спросила:

– А что такое ГДР?

– Приедем – узнаешь! – ответили ей.

– А когда мы приедем? – не унималась девушка.

– К утру будем… – ответил левый и поморщился, встретив на Симином лобке руку правого.

– Через десять минут въедем в Польшу, – наконец заговорил рулевой, – там хо-ороший лесок будет…

Задние агенты синхронно расплылись в улыбках. Через какое-то время «Волга-Волга» действительно въехала в лес, а потом и вовсе съехала с трассы, и медленно покатила по лесной дороге. Сердце Симы заколотилось. «Снимите с меня мешок! Я не убегу!» – попросила девушка.

– Пожалуй… – сказал правый и снял.

– Да, это уж вряд ли, – согласился левый, – бежать тебе не удастся. И кричать, в общем-то, поздно…

В этот момент машина остановилась. Под рулём послышался звук растёгиваемой молнии. В ту же секунду пластмассовую Симину голову втиснули между спинками передних сидений, и рулевой скомандовал: «Открывай рот!..»

 

 

9.

 

Следует особо отметить, что несмотря на отсутствие гениталий большинство игрушек всё-таки жили половой жизнью. Более того, в рамках нормального сексуального поведения были у них и сношения между представителями различных биологических видов. Это было возможно по той простой причине, что независимо от того, по чьему образу и подобию был создан каждый из них в отдельности, все они были, так или иначе, игрушками, как, собственно, и люди в руках Судьбы. В их же мире, прямо скажем, одном из лучших, в качестве Судьбы, как вы уже знаете, выступал мальчик Ваня. То есть Судьба, в том виде, в каком у древних эллинов выступала маловменяемая богиня Ананке, у игрушек была вполне себе с человеческим лицом. И, более того, с лицом детским.

Дабы пояснить этот тезис о некоторой сдвинутости границ сексуальной нормы в сравнении с сообществом человеков, скажу, что причина, по которой Парасолька ни разу в жизни не спал с многоумной обнимательной Тяпой заключалась совсем не в том, что она была обезьяной, но лишь в том, что такие обезьяны, как она, были не в его вкусе.

В большинстве семейных пар интимная близость сводилась к тому, что супруги просто раздевались догола, ложились в кроватку, крепко-крепко обнимали друг дружку и в умиротворении засыпали. Когда им хотелось чего-нибудь эдакого, они прибегали к поцелуйчикам всяких сортов, а также к облизыванию партнёра с головы до пят. Особую остроту и пикантность их отношениям предавали, конечно, совместные слёзы, сладко рвущие оба сердца безудержные рыдания. Но такая степень близости была доступна не всем, а тем, кому всё же была – далеко не каждый раз и то, как правило, вне семьи.

В человеческом сообществе аналог подобной остроты отношений можно обнаружить в следующем парадоксе: бывают в жизни любого мужчины такие моменты, когда его член при известных обстоятельствах, то есть в эрегированном состоянии, почему-то, казалось бы ни с того ни с сего, достигает размеров в среднем на полтора-два сантиметра длиннее, чем обычно при том же раскладе.

Однако, несмотря на всю экстравагантность сексуальной механики, весь комплекс уже социальных проблем, имеющий в своей основе всё те же гендерные мотивации, был в мире игрушек до безобразия схож с людским. Та же ревность, то же либидо, система запретов, страсть к их нарушению, воля к обладанию, доминирование, подчинение – ну, словом, вся эта наша с вами хрестоматийная чепуха. И, в общем-то, это вполне объяснимо и даже естественно, если дать себе труд понять, что во всяком совокуплении есть своя мера условности.

Поэтому, с одной стороны, в том, что в то утро пластмассовый майор Парасолька проснулся от того, что Алёнка нежно-нежно, сдвинув глаза на лоб, чтоб следить за реакцией партнёра, провела свои тёплым язычком по тому месту в низу его живота, где мог бы покоиться его спящий член, если бы таковой у него имелся, не было ничего удивительного. Такое бывало в их мире, и он даже сам не раз видел подобные эпизоды  в X-фильмах. Но, с другой стороны, это было удивительно для него лично, поскольку раньше такого с ним не случалось. Сима никогда не целовала его в этом месте. Конечно, подруги рассказывали ей, что наибольшее удовольствие игрушечные мужчины получают от ласк того места, где у них располагался бы член, если бы они были людьми, но искала она его, почему-то где угодно, но только не там, где он действительно мог бы быть. Чаще всего в поисках виртуального члена майора Сима исследовала его подмышки или же пятки. Парасолька же, не желая её расстраивать, иногда делал вид, что ей вполне удаётся его находить, и от её вялых поцелуев в подмышку начинал исступлённо сопеть, словно заправский герой X-фильмов. Алёнка же как будто знала наверняка.

Майор открыл глаза, улыбнулся детской улыбкой и прижал её голову к этому месту плотнее. Алёнка покорно заработала пластмассовым язычком быстрее. Когда Парасолька был почти уже на пике, она прикрыла ему глаза своими горячими нежными ладошками и проворно перенесла свою гладкую промежность в низ его живота…

Через десять минут они лежали обнявшись на тёмно-зелёной простыне, покрывавшей Алёнкин диван и лениво беседовали. Сказать по правде, говорила в основном Алёнка. Майор же глупо улыбался, поглаживая её животик, и молчал, пытаясь не думать о войне.

– Ты хороший. Ты похож на моего папу. Мне с тобой не страшно. Ты такой большой, а я рядом с тобой такая маленькая, но я не боюсь, что ты меня сломаешь. Ты ведь легко можешь меня сломать, но никогда-никогда не станешь. Правда?

– Конечно нет. Ты маленькая. Хрупкая. Красивая такая. Я буду иногда приходить к тебе и приносить цветы и солёные орешки.

– Солёные-солёные?

– Самые солёные в мире, самые ореховые орехи…

– Знаешь, я, наверное, теперь буду о тебе думать всё время… Можно? – и она снова погладила его в главном месте.

– Конечно. Будешь качаться на своих качелях, а я буду на манёврах. Буду давить новобранцев и думать, что где-то есть в этом мире качели, на которых качаешься ты и думаешь обо мне… Знаешь, что я тоже думаю о тебе.

– Я тебя дождалась...

– И я…

– Ты такой серьёзный… О чём ты сейчас думаешь?

И майор рассказал ей, о чём он думает. Когда он замолчал, Алёнка поцеловала его в левое плечо, поднялась, подползла на коленях к его голове и, широко расставив ноги, встала над его лицом.

– Посмотри, – прошептала она. Майор смотрел, не отрываясь.

– Посмотри внимательно, – повторила девушка, – Что ты видишь?

– Тебя… – сострил Парасолька. Алёнка горько усмехнулась.

– Так вот, – сказала она, – найти люк в твоём танке очень сложно… Но… это намного проще, чем увидеть там, куда ты сейчас смотришь, то, что на самом деле там есть…

 

Будильник показывал ровно шесть. И в это самое время в неприветливом польском лесу Сима уже третий час впервые в жизни сосала настоящий, живой, резиновый член. Это был её третий член, как за всю жизнь, так и за это утро. Сомнений не было. Теперь она тоже точно знала, откуда они растут.

 

 

10.

 

Мишутка гулял по лесопарку и думал о феномене оккультного знания. Думал он приблизительно так: «Эзотерика – космонавтика, полимеры – изотопы, 235 – 236, 11 – не хлебом единым, Марс – луноходы, эдипов комплекс – плексиглас, полимеры – полумеры, химеры – симплегады, индивидуальная воля, мир как воля и представление, светопреставление, апокалипсис, цирк, автодром – танкодром, магическое сознание, конституция, психологическая конституция, миссионеры – миллионеры, экспансия – Испания, красного коня купание, аллах акбар, со знаниями амбар, амбал, Юрий Дикуль, Пикуль Валентин, Тарантино Квентин, аз есмь воздам, богородица-дева радуйся, получи, фашист, гранату!..» И так далее в том же духе. Характер потока его сознания был столь же плюшев, сколь и он сам. И он шёл себе по лесопарку, постоянно спотыкаясь о сосновые шишки. «Интересно, – подумалось ему вдруг, как обычно ни с того, ни с сего, – ведь если я сейчас встречу Тяпу с Андрюшей, то ведь, с одной стороны, это не будет для меня означать ровным счётом ничего. Во всяком случае, с позиций сегодняшнего дня и применительно к моей судьбе в целом. Но с другой стороны, если я действительно их встречу, то это будет в высшей степени странно и знаменательно, потому что, мало того, что я подумал о них именно что ни с того, ни с сего, так ещё всё и окажется действительно так (если я, конечно, их действительно встречу). То есть это будет значить, что всё прямо по мыслям моим, хоть я и не понимаю, почему это вдруг я о них подумал. И ведь конечно Тяпа, как ничего особо не значила в моей судьбе, так и не будет значить, но если бы я действительно их встретил, это запомнилось бы мне надолго и наверняка впоследствии привело блы к каким-нибудь далеко идущим выводам, которые бы уже вполне могли повлиять на мою жизнь, а то и не только на мою. И вот тут непонятно, какое ко всему этому отношение имеет, собтсвенно, Тяпа, и почему я подумал о возможности встречи именно с ней, как и вообще почему-то именно о встрече с кем бы то ни было, а не о каком другом эпизоде. И почему вообще обязательно должно что-то происходить, чтобы почувствовать себя в праве делать далеко идущие выводы! И вообще, что такое сам по себе вывод? Это искусство или наука? Это случайность или закономерность, и насколько закономерны сами случайности? И если всё это действительно…» Он не успел додумать, поскольку в этот самый момент прямо в его серый плюшевый лоб угодил детский надувной мячик, и Мишутка потерял сознание.

Очнулся он оттого, что кто-то отчаянно лупил его по щекам, а когда он открыл глаза, увидел, что это Тяпа. Параллельно она громко отчитывала своего незадачливого детёныша: «Сколько раз я тебе говорила, не играй в мяч в лесу! Бессмысленное моё дитя!»

Мишутка поднялся и сказал «привет».

«Ты уж нас прости, пожалуйста! Ребёнок – что с него взять? Весь в отца!, – извинялась Тяпа, помогая ему отряхиваться, – Что  уж теперь сделаешь, придётся тебя пригласить к нам чаю попить». И они отправились пить чай.

– Ну, как твоё литературное творчество? – спросила Тяпа, одновременно насыпая в блюдо из кокосовой скорлупы желудёвые чипсы.

– Я думаю, что идеально продаваемая ворона должна быть хоть и белой, но привлекательной! Знаешь же сама, уродов в мире навалом, но не все вызывают у нас чувство жалости, – отвечал Мишутка.

– Скажи ещё, что не все длинноногие красавицы вызывают вожделение у мужчин! – сказала Тяпа и не то хихикнула, не то подавилась.

– Я плохо разбираюсь в женщинах.

– А вот это напрасно. Я, конечно, не скажу, что это избавило бы тебя от депрессии, но страдания, обретённые через женщин, по-моему, конструктивней, чем суходроч. Вот это я и скажу, да и вообще повторять не устану.

Мишутка хотел ответить, но потом решил, что будет гораздо разумней молча съесть жёлудь. Тяпа хитро прищурилась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Курить будешь? – спросила она и, не дожидаясь ответа, принялась высыпать табак из папиросы «Казбек» в то же блюдо, где лежали желудёвые чипсы. В это время Мишутка, потянувшийся было за новым жёлудем, впал в какое-то странное медитативное оцепенение. Он смотрел, как Тяпа сыплет табак ему на лапу, и не мог оторваться.

Через какое-то время обезьянка заметила это и сказала: «Видишь ли, какое дело. Я тоже, как и ты, понимаю, что весь вопрос в том, хорошо ли это или плохо, когда люди считают необходимым брать на себя ответственность за что бы то ни было». Мишутка резко выдернул лапу из под струи табака.

– Знаешь, Тяпа, я, конечно, понимаю, что ты пригласила меня только из-за конфуза в лесопарке. Поэтому когда я сейчас буду говорить, ты действительно можешь остановить меня в любой момент. Я не обижусь – сказал медвежонок. Тяпа же тем временем сделала первую затяжку.

– Валяй! Продолжай! – выдавила она из себя, стараясь удержать в пасти дурманящий дым.

 

Когда он закончил, Тяпа приблизила свою плюшевую мордочку к его, подпёрла лапкой подбородок и, глядя Мишутке прямо в глаза, неспешно проговорила: «Оставайся на ночь…, – и, устало улыбнувшись, добавила, – Ответственность я беру на себя».

 

 

11.

 

Как на грех зелёных конвертов на почте не оказалось. И, прямо скажем, сие было скверно. Алёнку так и подмывало счесть это дурным предзнаменованием.

– Ну как же так? – чуть не плача спросила она розовую корову, сотрудницу почты, – неужели ни одного не осталось?

– А что Вас так удивляет? И от меня-то Вы что хотите? Тут Вам не ГДР, деточка! У нас социализм не резиновый. Да, были зелёные конверты, но их раскупили.

– Когда? Кто?

– Да утром сегодня Андрюша, сынишка Тяпин, последний и купил. Небось ради этого в мороженом себе отказал! – предположила корова. Алёнка вздохнула.

– Ладно, давайте оранжевый. А блокноты с чёрной бумагой у вас хоть остались?

– Это пожалуйста. Вот это сколько угодно! Хоть с зелёной, хоть с фиолетовой. Вам с какой?

– С чёрной. Я же уже сказала.

– Пожалуйста, дамочка. Я же не могу помнить всё, что Вы говорите! С Вас семь копеечек.

Алёнка взяла блокнот, конверт и пошла к столу с чернильницами. Жёлтых, конечно, не было – пришлось писать красными:

Алёнка вложила письмо в оранжевый конверт, облизала клейкие края и снова в сердцах воскликнула: «Какой же он всё-таки красный! Матерь божья!» Затем опустила письмо в ящик и поспешила к своим качелям. До полудня ей надо было успеть начать думать о Парасольке и о том, как он давит своим танком новобранцев и думает о том, как она качается на качелях и думает о нём.

 

 

12.

 

«Короче, киска, – сказали Симе в ГДР, – у нас есть для тебя сюрприз». Генерал Гитлер прищурился.

– Бетховен, бегом за зеркалом! – скомандовал он.

– Я вам ничего не скажу! – воскликнула Сима и гордо вскинула голову. Благодаря этому пафосному жесту ей удалось заметить, насколько красива люстра в кабинете у Гитлера. Девушка даже невольно задержала на ней свой взгляд. «Такую, наверно, можно только в ГУМе купить! И за очень большие деньги!» – пронеслось у неё в голове. Но уже в следующее мгновение в Симиной памяти снова всплыл всё тот же абзац из восьмого тома «Детской энциклопедии», преследовавший её уже третий день: «Как писал Карл Бу-бу-бу, попавший позже в плен, ни угрозы, ни пытки, ни надругательства не сломили волю маленькой героини вашего народа».

– Я вам ничего не скажу! – снова отчаянно повторила Сима. Когда она уже договаривала эту фразу, ей ни с того, ни с сего вдруг вспомнился эпизод из семейной жизни её родителей, и девушка сочла необходимым немедленно добавить: «И вообще, от меня, как от козла – молока!» В последний момент супервизор надоумил её заменить «тебя», как в оригинале звучала эта фраза, адресованная Симиной мамой Симиному папе, на «меня». Вероятно, Сима решила, что так будет понятней Гитлеру. Сама же она, как правило, плохо понимала, о чём говорит, что, впрочем, её нисколько не беспокоило.

Генерал Гитлер раскатисто захохотал:

– Господи, неужели у вас все в России  такие дуры! О, майн гот! Ну просто печёночки надорвёшь!

– Животики – поправила Сима.

В этот момент вернулся Бетховен:

– Ваше превосходительство, фельдфебеле-егерь Гайдн отошёл отобедать. Не извольте гневаться – комната с зеркалами на амбарном замке.

– Скотина! – выругался Гитлер, – время всего без пяти, а он уже дверь запер! Распорядитесь, чтобы завтра Гендель отравил все причитающиеся ему пончики! Он у меня отобедает!

– Слушаюсь, товарищ генерал!

– Ну что ты будешь делать! Ёк-магарёк! – проворчал Гитлер и принялся шарить по карманам своего жёлтого мундира в поисках зеркала. Ни в наружных, ни во внутренних зеркала обнаружить не удалось. Гитлеру пришлось всё-таки встать из-за стола, чтобы продолжить поиски в карманах штанов. Наконец, откуда-то из области правой ягодицы, генерал извлёк круглое зеркало в чёрной оправе. Выглядело оно достаточно неопрятно. Сима даже подумала, что скоре всего он выдрал зеркальце из косметички своей дочери. Да, именно дочери. Ребёнок ведь существо беззащитное, а жена может и крик поднять.

– Разденьте её! – приказал Гитлер. Цепкие руки Бетховена вцепились в Симино платье, и в следующий же миг оранжевые пуговицы уже покатились по паркетному полу.

Симе не было страшно или неловко. В конце концов, Ваня приучил её к тому, что женщина, в особенности, если она красивая кукла, должна быть готова явить миру своё обнажённое тело в любой момент.

Генерал Гитлер подошёл к ней вплотную и сказал:

– У нас на тебя есть свои виды. Если ты будешь послушной девочкой, всё кончится хорошо, и, я надеюсь, мы останемся друг другом довольны. Ты будешь послушной девочкой?

Сима кивнула

– Расставь-ка ноги пошире, детка! – попросил Гитлер и поднёс зеркало поближе к её лобку, – Посмотри вниз, киска! Что ты видишь?

Тут Сима немного покраснела и столь же глупо, сколь обаятельно, улыбнулась.

– Я… вижу… себя… – выдавила она глухим голосом.

– Конкретней! – неожиданно громко взвизгнул Гитлер.

– Я… Я… Я вижу…

– Отвечай! – закричал он и дал ей пощёчину.

– Я ничего не вижу! – решительно ответила Сима, – можете меня расстрелять!

– Молодец… Хорошая девочка. – снова смягчился генерал, – Конечно, ты ничего не видишь. И ты действительно хорошая честная девочка. Там у тебя действительно ничего нет. В этом-то всё и дело. Не так ли?

Сима смутилась и ещё сильней покраснела.

– Сними с неё наручники! – снова обратился Гитлер к Бетховену, а сам же выхватил чуть не из воздуха огромный золотой ключ, отпер им стенной шкаф и с усилием, сопровождающимся покряхтыванием, вытянул оттуда симпатичный чёрный шёлковый дамский халат, расшитый едко-жёлтыми лилиями и шестиконечными звёздами.

– Накинь! – сказал он и передал халат Симе, – Что ты будешь, коньяк или мартини?

– Да я бы лучше водки выпила! – честно призналась кукла.

– Ха-ха-ха! Какая находчивая русская девушка! – засмеялся Гитлер – Звиняйте, пани, водки не держим.

– Тогда коньяк… – согласилась Сима.

– Бетховен, распорядитесь, чтоб Гендель подал коньяк в кинозал!

– Пойдём, – обратился он снова к Симе, – я тебе кино покажу…

 

В кинозале уже давно горел свет, но Сима по-прежнему сидела, сдвинув ноги, тупо уставившись в неопределённую точку пространства.

– Неужели всё это правда? – наконец спросила она. – Не могу поверить. В голове не укладывается.

Генерал Гитлер расплылся в самодовольной улыбке и почесал сквозь мундир живот.

– Да, малышка. Именно так занимаются любовью люди. И, как видишь, не без удовольствия.

– Это отвратительно… – медленно проговорила Сима, всё так же не поворачивая к Гитлеру головы. – Этого не может быть. Это наверняка какой-то сложный монтаж.

Гитлер снова хихикнул. «Бетховен!, – крикнул он, – Пригласите к нам фрау Марту!»

– Как ты думаешь, девочка, – обратился он к Симе, – почему тебя так раздражает Алёнка?

Сима надула щёки и закусила губу.

– Или, – продолжал Гитлер, – почему Парасолька, да и даже этот ваш, дурачок-то, как его, Мишутка, не сводят с неё глаз даже когда она в одежде? И заметь, даже когда ты совсем голая, они смотрят на тебя с гораздо меньшим интересом!

Симины кукольные глазки наполнились силиконовыми слезами. Несколько секунд она пыталась сдерживаться, но всё-таки не выдержала и разрыдалась, уткнувшись в жёлтый гитлеровский живот. Тем временем в кинозал вошла фрау Марта.

– Вызывали шеф? – улыбаясь спросила она и медленно облизала себе губу.

– Да, Марта. Мне надо кое-что показать нашей новой, гм-гм, сотруднице. Потрудитесь раздеться, пожалуйста! – вежливо попросил Гитлер. Фрау Марта послушалась. Были ли у неё варианты? Конечно, нет.  Да и если бы даже были… Что тут скажешь? Раздеваться она любила. Да и что ей было скрывать? Ведь Марта действительно была сексапильной брюнеткой лет четырёх. Когда на ней остались лишь кружевные бордовые трусики, она снова облизала губу. На сей раз вопросительным образом.

– Да-да, – подтвердил Гитлер, – трусы тоже снимай, голубушка!

Когда фрау Марта осталась абсолютно нагая, он попросил её подойти поближе.

– Смотри внимательно! – сказал он Симе и с этими словами ввёл пожелтевший от табака средний палец своей левой руки во влагалище Марты, а правой стиснул тёмно-коричневый сосок её левой груди. Симу вырвало. Гитлер же опять засмеялся:

– Ну что, детка, у нас в ГДР понимают толк в куклах?

– Да… – хрипло проговорила Сима, вытирая рот полой чёрного халата, расшитого едко-жёлтыми шестиконечными звёздами.

– Теперь ты веришь, что всё это правда? – спросил генерал и пошевелил пальцем во влагалище фрау Марты. Та с готовностью томно разинула рот.

– Ты тоже можешь стать такой, – сказал Гитлер и, выдержав паузу, продолжил, – а может быть даже и лучше. У тебя есть сутки на принятие окончательного решения. Наш экстрасенс принимает по вторникам. Помни об Алёнке…

– Почему? – спросила Сима.

– Что почему? – спросил генерал Гитлер.

– Почему по вторникам?

– Потому что вторник, киска, управляется Марсом.

 

 

13.

 

Мишутка долго гнал свой странный велосипед.

Дело существенно осложнялось тем, что его задние лапки доставали до педалей с большим трудом. Довольно часто бедный зверёк не успевал вовремя перенести корпус в нужную сторону, и тогда приходилось ждать следующего оборота, чтобы в другой раз уже не упустить свой, по сути дела, как всегда единственный шанс. Однако слишком погружаться в ожидания также было, по меньшей мере, неосмотрительно, так как уже через пол-оборота педального диска нужно было переносить свой злополучный плюшево-ватный корпус уже в противоположную сторону. И всё это лишь потому, что педалей у велосипедов, как правило, всего две, и расположены они на 180 градусов по отношенью друг к другу. «Почему всё-таки именно на 180, а, скажем, не на 185?» – подумал Мишутка и снова не успел. В тот же миг возле самого его левого уха со свистом пролетела галушка.

Уже несколько часов Тяпа преследовала его на мотоцикле с коляской. Управлял мотоциклом какой-то небритый макака с фантастически наглыми глазами. Он непрерывно надувал пузыри из заграничной жвачки и ковырялся собственным хвостом у себя в носу. Тяпа же сидела в коляске. Прямо перед ней стояла огромная алюминиевая кастрюля с надписью «нет выхода», а в руке она сжимала огромную вилку всего лишь с двумя зубцами. Обезьянка постоянно вылавливала ею в кастрюле всё новые и новые галушки и беззастенчиво кидалась ими в Мишутку. «Если она хоть раз попадёт – мне конец!» – справедливо предположил медвежонок.

Велосипед слушался его всё хуже и хуже. Из правого уха сочилась тоненькая струйка настоящей медвежьей крови, и где-то в самом нутри его естества зарождался какой-то пока ещё маловнятный, но безоотчётно пугающий гул.

«Господи, – пронеслось в голове у Мишутки, – неужели вот так всё и кончится?! Неужели это она?» Он снова промахнулся лапой мимо левой педали.

«Левая педаль – слева, и сердце слева; промах левой ноги – ошибка сердца; ошибка сердца – остановка сердца; остановка сердца – смерть мозга, – снова закружились внутри Мишутки слова, – преступление – наказание; моё сердце ошиблось, моё сердце будет наказано; моё сердце – преступник; моё сердце накажет мой мозг; мозг справедливый; мозг праведный; он накажет моё преступное строптивое сердце; мозг справедливый; но справедливо ли наказание с точки зрения сердца?; с точки зрения мозга моего сердца; мозг моего сердца не согласен с сердцем моего мозга; но моё сердце – это моё ли сердце?; то есть сердце ли это меня; может быть, моё сердце – это мой мозг?»

Из этих размышлений Мишутку выбил истошный радостный вопль Макаки: «Ага-а! Попали! Попа-али!!!» И медвежонок понял, что в него попали галушкой. Тяпина галушка попала Мишутке в самое сердце, и… в тот же миг всё взорвалось…

А когда всё взорвалось, то есть уже через две секунды после того, как в его сердце попала галушка, раздался звонок в его дверь…

 

Мишутка открыл глаза и несколько секунд неподвижно смотрел в потолок, пытаясь сориентироваться. В дверь позвонили снова. Медвежонок горько зевнул и спустил задние лапы на пол. Как назло тапочки занесло под диван. Пришлось встать на ковёр всеми четырьмя и, стоя на карачках, долго шарить свободной лапой в поддиванной пыли. Однако, в конце концов, его старания хоть здесь увенчались успехом, а уже через тридцать секунд Мишутке и вовсе удалось отпереть дверь.

На пороге стоял сын Тяпы Андрюша, а рядом с ним – перевёрнутое вверх дном пластмассовое помойное ведро. По всей видимости, иначе малыш не мог дотянуться до кнопки звонка.

– Дядя Миша, – сказал Андрюша, – я всё знаю. Я против. Я не хочу, чтобы это когда-нибудь повторилось.

– Что повторилось? Что с тобой, глупыш? Ты почему так дрожишь? Заходи же скорей! Я тебя медком угощу! – засуетился Мишутка.

– Спасибо, я не хочу. Дядя Миша, ты знаешь, о чём я говорю. Ты сегодня от нас с мамой ушёл в семь утра. Я всё знаю. Не надо так. Не приходи ты к нам больше! Она больная, глупая, слабая; она меня растит, тяжело ей. Она сама ничего не понимает. Ты сложный. Ты странный. Не надо ей этого. Она не справится.

– Послушай, малыш, – перебил Андрюшу Мишутка, – ты что-то путаешь. Это ошибка. Бедный глупенький мальчик.

– Я не бедный! Ничего я не путаю! Не ходи больше к нам! А то я убью её! И тебя убью! Ты же знаешь, с каким трудом она выкарабкалась! Пожалей ты её, не ходи к нам больше. Я тебя очень прошу!

– Мишутка стоял на пороге собственного дома, чувствуя, что снова впадает в оцепенение. Он даже как бы протянул лапку к незримому блюду с желудёвыми чипсами и совершенно отчётливо ощутил, как ему на ладонь тоненькой струйкой снова сыплется Тяпин табак.

– До свидания, дядя Миша. – сказал Андрюша и стал спускаться по лестнице. На следующем пролёте ребёнок остановился и крикнул: «Я отцу письмо написал! Он через месяц приедет! Я точно знаю! Не ходи больше к нам!..»

 

Видимо, в это утро все как сговорились. Не успел Андрюша как следует хлопнуть дверью в парадном, как в квартире Мишутки зазвонил телефон.

– Мишань, ну ты чё, забыл что ль, увалень ты косматый! – послышался из трубки голос майора.

– Что забыл? – не понял Мишутка.

– Ну точно забыл! Сам же просил взять тебя на манёвры! Я уж и автомат для тебя собрал, и плащ-палатку погладил! На сборы даю три минуты! Я за тобою заеду.

Трубка наполнилась короткими гудками. Мишутка почистил валенки, оделся и вышел на улицу, где уже разворачивался танк, чтобы подъехать ближе к его подъезду.

 

 

14.

 

Ваня проснулся от поцелуя собственной матери. «Вставай, Иван Петрович!» – сказала она и снова поцеловала его. Ваня сел в своей кроватке и похлопал глазами.

Одевайся скорее. Сейчас завтракать будем.

– Мам, а можно я сегодня с собой в сад красного цыплёнка возьму? – загундосил мальчик.

– Нет. Мы сегодня с тобой в сад не пойдём.

– Почему-у? – воскликнул Ваня, и глаза его печально округлились, как будто ожидая приказа детского мозга начать слёзовыделение.

– Потому что, соня моя рыжая, мы с тобой сейчас пойдём в поликлинику. А потом, на обратном пути, в детский парк.

– На карусели? – не веря своему счастью, поспешил уточнить мальчик.

– На карусели. – подтвердила мама. – И на карусели, и даже на качели-кораблики.

– Чур я на лошадке сегодня поеду! Не хочу больше на «жигулях»!

– Хорошо-хорошо! Но сначала в поликлинику. Надо сделать тебе рентген и анализ крови.

– А это не больно? – недоверчиво спросил Ваня.

– Нет, – сказала мама, – совсем не больно. Ни чуточки. Это очень быстро: чик-трак и готово. Да и потом, ты ведь – мужчина!..

 

По дороге в поликлинику Ваня озвучивал разговор красного цыплёнка, которого всё-таки взял с собой и теперь держал в левой руке, и маленькой сиреневой собачки, неожиданно обнаруженной им в правом кармане своей курточки. В данный момент сиреневая собачка и красный цыплёнок говорили о предстоящей войне; о том, удастся ли её избежать; возможно ли разрешение конфликта дипломатическим путём и о том, выстоит ли Красная Армия или опять придётся договариваться о позорном мире на манер Брестского.

Ваня внезапно прервал их разговор и обратился уже к маме:

– Мама, а вдруг немцы снова на нас нападут?

– Ну что ты? – поспешила его успокоить Ольга Васильевна. – Вообще-то, Германия считается социалистическим государством. Так и называется: Германская Демократическая Республика.

Эта информация и впрямь успокоила Ваню. Ведь в свои пять-шесть лет он твёрдо знал, что причиной любой войны является только конфликт систем, а раз система одна и та же, значит и воевать незачем! Не о чем спорить! И ещё он знал, что демократия – это «власть народа», то есть такой общественный строй, где хорошо каждому, потому что в целом все каждые и представляют собой этот самый народ. В данном случае, народ немецкий, которому и принадлежит власть, что означает, что власть в ГДР, как и в Советском Союзе, самой лучшей и самой честной в мире стране, принадлежит каждому-каждому её счастливому гражданину. То есть любому человеку, которому посчастливилось родиться в социалистической стране.

– У нас скоро дядя Валера в ГДР поедет, в командировку, – сказал мама, – Наверняка каких-нибудь солдатиков тебе привезёт. Только ты к нему с расспросами не приставай, и он тогда обязательно привезёт!

Этот самый дядя Валера был старшим братом Ольги Васильевны и работал врачом-невропатологом, то есть устранял, по мере возможности, неполадки в мозгах у самых разных людей. В основном, у детей, потому что он был не простым невропатологом, а педиатром. Педиатры же – это такие врачи, которые предпочитают лечить детей. А если и не лечить, то уж, во всяком случае, их диагностировать.

Ваня, в принципе, знал, что диагностировать – это не больно, но после недавней истории, когда его маме предложили немедленно удалить своему сыну какие-то аденоиды, он понял, что диагностика – тоже штука опасная и, может быть, даже пострашнее лечения.

Тем не менее, дядю Валеру Ваня очень любил. Ведь в костюме невропатолога-педиатра тот являлся совсем к другим детям, которые наверняка  чем-то всерьёз провинились. Перед визитом же к Ване он всегда успевал надеть добродушную маску маминого старшего брата, относящегося к своему племяннику с редкостной теплотой. Мальчик платил ему той же монетой.

Сейчас у дяди Валеры была своя семья, состоящая из его жены тёти Кати и двоих детей: Антона и Анжелики. Антон был старше Вани на шесть лет, а Анжелика была на шесть лет старше Антона. Таким образом, ей было уже почти восемнадцать, и у неё уже сформировались взрослые груди, что, конечно, не прошло незамеченным перед Ваней.

Два года назад, когда они всем кланом отдыхали в одном доме отдыха, Анжелика, которая тогда была девятиклассницей, порезала стеклом ногу на какой-то прогулке, и Ваня, узнав об этом, тихонько плакал в тот вечер перед сном, жалея её, «свою бедную девочку», и представляя, как он обнимает свою старшую сестру и гладит по голове, утешая.

На следующий день всё семейство отправилось в кино на «Максима Перепелицу», и там, в темноте зала, Ваня осмелел настолько, что взял Анжелику за руку и гладил её кисть, ладонь и пальчики весь сеанс. Она даже не попыталась освободиться…

 А Антон иногда в шутку связывал Ване руки. Когда он, ради восстановления справедливости, предлагал Ване связать его в ответ, у того ничего не получалось. Антон всегда выпутывался. Когда же Антон связывал Ваню, Ваня выпутаться не мог.

Когда-то давным-давно их всех не было на свете. Ни Вани, ни Антона, ни Анжелики. А их родители, дядя Валера и Ванина мама Ольга Васильевна, жили вместе. Тётя Наташа была тогда совсем маленькая, и у неё не то, что ещё не выросли груди, – она даже в ночной горшок самостоятельно ходить не умела! А Ванина мама была глупой первоклассницей Оленькой. В той же школе, куда отдали глупую Оленьку, ровно в последнем, десятом, классе учился в то время её старший брат Валера, ныне известный как дядя-невропатолог. Однако, тогда он ещё не был ни невропатологом, ни тем более педиатром, поскольку сам ещё не успел вполне рассчитаться с детством.

Время от времени в школе устраивались субботники, воскресники (субботники и воскресники – это такие дни, когда все свободные граждане СССР были обязаны безвозмездно трудиться на благо Родины. Субботники предусматривали бесплатный труд по субботам, а воскресники – по воскресеньям), а то и просто трудовая практика, которая могла начаться в любой момент. В такие дни малышня убирала пришкольный участок, а ученики старших классов помогали окончательно повзрослевшим труженикам равнять с землёй старое кладбище, расположенное в пяти  минутах ходьбы от школы.

Дядя Валера, который тогда ещё не был дядей, не раз сам находил там черепа, а то и цельные скелеты. Он уже тогда готовился поступать в медицинский институт, и поэтому всегда мог рассказать школьным товарищам, как называется та или иная кость.

В конце концов, у них всё получилось, и на месте кладбища был построен Детский Парк с незатейливыми аттракционами. Время шло; аттракционы потихоньку совершенствовались, а дядя Валера же постепенно стал невропатологом, создал семью и обзавёлся двумя детьми. Маленькая глупая Оленька тоже выросла, стала дирижёром, вышла замуж за трубача и вскоре родила Ваню. Этого самого Ваню она сейчас и вела в тот самый Детский Парк, построенный на месте старого кладбища, успешно демонтированного дядей Валерой.

В поликлинике всё прошло хорошо. Ребёнок был успешно диагностирован и никаких из ряду вон выходящих изъянов педиатрам в нём обнаружить не удалось. Кровь также взяли «на ура».

 

 

15.

 

– Я иногда д-думаю… ой! Язык прикусил! – вскрикнул Мишутка. Танк немилосердно трясло. Только Парасольке всё было хоть бы хны.

– Опять эти новобранцы! – возмутился майор. – Чёрт бы их подрал! На «старичках» так не трясёт. Они почти по-человечески подыхают. А новобранцы эти, мать их, ни ума, ни таланта!

– Да уж я думаю! – ответил Мишутка казённой фразой и на мгновение сник. Ему почему-то казалось, что с такими людьми, как Парасолька, и в таких ситуациях надо общаться именно такими нарочито резкими и твёрдыми короткими фразами ala muzhik, как выразился бы писатель Иван Тургенев. В сознании Мишутки, как и у абсолютного большинства мыслящих существ, представляющем собой нечто среднее между словарём идиоматических выражений и словарём толковым, эта реплика, «да уж я думаю», прочно соседствовала со словосочетаниями «тёртый калач», «нам самим жрать нечего», «ясен буй», «а ты как хотел?», «спасибо на хлеб не намажешь», «будем живы – не помрём!» и прочими. Но стоило ему достаточно глубоко задуматься о сходствах и различиях живых существ и компьютеров, как Танк снова тряхнуло. Да так, что Мишутка чуть не свалился ему под правую гусеницу.

– Эко подбрасывает! – присвистнул майор Парасолька. – Зря ты, Мишаня, валенки надел, вот что я тебе скажу! Они к пластилину хреново липнут. Надо было резиновые сапоги брать. Или хоть кеды на крайняк.

– Чего ж ты сразу-то не сказал? – деланно возмутился Мишутка.

– Да ты б всё равно меня не послушал! – парировал майор, - ты ж у нас известный умник.

Некоторое время они ехали молча.  Медвежонок попросил у Парасольки бинокль и во все глаза смотрел, как разлетаются в щепки бастионы условного противника.

– Всё-таки, – начал он снова уже минут через десять, – я иногда думаю, что всё дело, быть может, в том, что одним людям судьба даёт возможность делать верные, то есть полезные для них выводы из всяких спорных ситуаций, а то и вовсе событий драматического характера, а других всё время подталкивает к ошибкам. То есть, я хочу сказать, к ошибочным выводам.

– Ага. – согласился Парасолька. – Ядрить-кубыть! – крикнул он уже проскакавшему мимо командиру кавалеристов Котовскому, – куда они метят-то у тебя, любить тебя в душу! В голову! Только в голову надо метить! Так чего ты говоришь-то? – обратился он снова к Мишутке.

– Я говорю, что, вероятно, есть люди, которые просто обречены на делание ошибочных выводов.

– А-а… Так это само собой. Ясен буй! На всё воля божья! Знаешь, кстати, как таких людей у нас, в народе-то, называют?

– Как? – встрепенулся Мишутка.

– Дураками их кличут, господин философ! – засмеялся Пластмассовый Майор. – Дурак, он, понимаешь, Мишаня, и есть дурак. Что ты с ним ни делай – он всё равно будет свои глупости совершать. Вот как новобранцы мои. Я уж их учу и учу, а они всё прут со шпагами против танков. Ну и приходится их давить. На войне как на войне! Тяжело в учении – легко в бою, как говаривал, что называется, генералисимус Александр Василич Суворов, не проигравший за всю жизнь ни одного из шестидесяти своих сражений. Наука побеждать – это вам всем наукам – наука!

Мишутка не ответил. Потом вернул Парасольке бинокль и попросил автомат. Майор дал. Медвежонок перевёл АКМ в режим одиночной стрельбы и принялся шарить стволом в безоблачном небе. Сначала подходящей мишени не было, но вдруг где-то в западном секторе видимой части небес показалась лебединая стая.

Они летели и пели тихую грустную песню:

 

Там, где Солнце встаёт каждое божье утро,

нету танков и пулемётов,

нету танков и пулемётов.

 

Этой страны не найти ни на одной карте.

Разве что на картах Таро,

разве что на картах Таро.

 

Откуда является в наш горестный мир

печальное и доброе Солнце?

Спрашивают люди у птиц – те молчат.

Спрашивают птицы у людей – те молчат.

 

Ночной дом грустного Солнца называют люди Востоком.

Востоком, в который входит оно через Запад,

как в потайную дверь…

 

Но где он этот Восток?

Существует ли он в природе?

Где он этот Восток?

Где?..

 

Восток русских – это Китай.

Восток китайцев – это Америка.

Восток Америки – это Атлантика.

А восток Атлантики – это Африка.

 

Потому что мир – круглый!

Бог создал этот мир круглым…

по своему образу и подобию…

 

Только для печального доброго Солнца

Восток – это его странный дом,

которого, на самом деле, у него нет…

 

Однажды, когда Солнце будет тревожно дремать,

Луна войдёт в потайную дверь Запада,

и всё кончится навсегда…

Всё кончится навсегда…

 

Когда это будет? Зачем это нужно?

Можно ли этого избежать? –

Вы спросите об этом у нас, ласковых лебедей,

 

и мы снова споём вам эту печальную песню,

Чтобы каждый понял, что нет ответа…

Чтобы каждый понял, что нет ответа…

 

Но чтобы никому от этого не было больно…

 

Мишутка спустил курок. Заместитель лебединого вожака на мгновенье как будто остановился в воздухе, а потом начал падать, неуклонно сбавляя скорость в горизонтальном, но неуклонно наращивая её в вертикальном плане существования своего последнего полёта.

Пластмассовый Майор похлопал плюшевого медвежонка по плечу и коротко похвалил его:

– Молодца, братушка! Все про тебя говорят «философ, философ», – а  по мне, так ты – отличный мужик!

– Спасибо – сказал Мишутка и перешёл на автоматическую стрельбу. Не бросая слов на солоноватый ветер он дал долгую очередь в небо.

Он хотел уж было начать думать о сходствах и различиях лексико-семантических вариантов значения слова «очередь» и уже было представил себе, как один патрон спрашивает другой, ну чего, мол, скоро ли магазин откроют, но вовремя пресёк эти неконструктивные мысли, подумав, в свою очередь, о том, что скорее всего количество сбитых в лёт лебедей прямо пропорционально количеству лишних мыслей. И как будто в подтвержденье его размышлений под гусеницы танка упало ещё не то четыре, не то пять ласковых птиц.

Падали они одна за другой и достаточно быстро. Поэтому Мишутка не успел посчитать их точное число. Майор посмотрел на него с нескрываемым уважением и немедленно спросил:

– Мишань, как думаешь, вот ты мне честно скажи, сдюжим мы эту войну?

– Ясен буй. – спокойно ответил медвежонок, а сам призадумался, означает ли его успех в сегодняшних стрельбах, что Судьба решила перевести его в ранг людей, застрахованных отныне от ошибочных выводов или всё-таки пока ещё нет.

 

 

16.

 

Экстрасенс Эйлер, насколько позволяла его аномально длинная шея, высунул голову из дверей своего кабинета и что было силы крикнул: «Следующий!»

Из дальнего, плохо освещённого конца коридора в его сторону медленно двинулась тёмная, едва различимая в синтетическом полумраке бункера, одинокая фигура. Через несколько секунд Эйлеру удалось разглядеть, что из темноты на него наплывает не что иное, как чёрный халат, расшитый жёлтыми шестиконечными звёздами и лилиями, и заключающий в себе человеческое тело неопределённого пола. Халат подплыл ещё ближе, и экстрасенс увидел, что заключённый в него человек не отказал себе в удовольствии натянуть на голову капюшон. «Понятно, – пробурчал себе под нос Эйлер, – стало быть, это женщина».

Он открыл дверь пошире, заботливо взял халат за хрупкие плечики и легонько подтолкнул в кабинет.

Некоторое время халат молчал. Только маленькие яркие глазки неуверенно поблёскивали на дне капюшона.

– Нуте-с, что тут у нас? – участливо спросил экстрасенс и принялся ласково раздевать Симу. – Гитлер мне всё сказал. У нас всё получится, девочка… – нежно приговаривал Эйлер, завязывая Симе глаза, – вот сюда, пожалуйста. Не бойся. Здесь мягко и тепло…

 

Уже полчаса девушка лежала с широко раздвинутыми ногами в гинекологическом кресле. Её абсолютно гладкий  лобок уставился на занавешенное плотной чёрной портьерой окно, будто слепой котёнок, тревожно нюхающий своим новорожденным носиком  едва пробивающуюся сквозь крохотную дырочку в ткани полоску света.

«Думай о своих чувствах к Парасольке и о том, как ты ненавидишь Алёнку… То есть, – о Любви!» – сказал ей Эйлер в самом начале сеанса. С этого момента вот уже более тридцати минут в кабинете царила мёртвая тишина. Иногда Симе казалось, что она слышит, как падают на дно стеклянной колбы микроскопические песчинки. Она почему-то не сомневалась, что молчат они неслучайно, а следовательно время их молчания определяется работой какого-то механизма. Песочные часы казались ей наиболее вероятным вариантом. На двадцать второй минуте Сима почувствовала легкое щекотание у себя между ног, словно у неё там выросли крошечные волоски, чуть колышущиеся от естественного движения воздуха. Она буквально чувствовала, как там что-то растёт, как раскрываются мельчайшие поры её кожи, а внутри этих пор происходит какое-то едва ощутимое, но неуклонно набирающее силу движение. От того, как электроны вращались вокруг своих атомных ядер, Симе было немного щекотно. Она даже предположила, что орбиты этих самых атомов совпадают со внутренней окружностью пор кожи у неё на лобке и умилённо улыбнулась. Потом ей вспомнилась фрау Марта, и Сима впервые в жизни, так же как это делала она,  медленно облизала себе губу. Ей понравилось, и сразу же нестерпимо захотелось потрогать себя в низу живота. Это желание разгорелось в ней столь сильно, что на какое-то время даже вытеснило из её сознания все остальные мысли.

Но в это время экстрасенс Эйлер завёл руки девушки за спинку кресла и мягко, но прочно связал их длинным шёлковым шарфом. «Этот шарф задушил Айседору Дункан… Всё будет хорошо. Думай о Любви. Думай о своей ненависти к Алёнке» – ласково прошептал он ей на ухо. Сима простонала в ответ что-то невнятное.

– Доктор… Долго ещё? Я… я… не могу больше… – вяло проговорила она ещё минут через семь.

– Уже скоро, девочка, – ответил ей экстрасенс Эйлер, – уже скоро. Мы ждём, пока ваш Мишутка убьёт Министра Птицу…

Симе показалось, что она проваливается во что-то тёплое и живое, а всё, что окружало её до этого, в свою очередь, нежно проваливается в неё. Из этого блаженного состояния её выбил громкий торжествующий крик Эйлера:

– Свершилось!..

И в тот же миг он одним резким движением сорвал портьеру с окна. В Симин лобок ударил мощный столб солнечного света, и она потеряла сознание…

 

Когда девушка пришла в себя, в кабинете у Эйлера сидел, закинув ногу на ногу генерал Гитлер. Сима попыталась заговорить, но тот жестом остановил её.

«Всё прошло хорошо. Ты молодец, – похвалил он куклу, – Теперь ты знаешь всё, что тебе нужно знать. Эти знания не бесконечны, но тебя это беспокоить не будет, потому что открывать их в себе ты будешь всю жизнь. Нам остаётся ещё пара формальностей. Сейчас мы сделаем слепок твоего клитора, снимем отпечатки пальцев и отправимся в шестьдесят первый кабинет. Та у нас машина времени. Ты вернёшься в свою страну ровно за тридцать три секунды до того момента, как наши люди надели тебе на голову мешок. Дальнейшие инструкции получишь у ненавистной тебе  Алёнки. Способ овладения информацией – на твоё усмотрение».

Уже выходя из кабинета, Сима заметила, что в песочные часы насыпан вовсе не песок, а табак...

 

 

1