Посвящается
моему безоблачному
советскому детству..
.
.

Гениталии Истины

Макс Гурин

Купить

"живую"

книгу:

Иллюстрации:

Сергей Миронов (Мэо).

2

29.

 

«Ну вот, теперь ты будешь пупс! – весело воскликнул экстрасенс Эйлер и принялся тереть свои жилистые руки под золотым краном. – ПрОшу, милая пани!» С этими словами он подошёл к своему сложному креслу и развернул его в сторону Хелен.

– Садись-садись, не стесняйся, – продолжал Эйлер ласковым голосом с нарождающейся старческой деребезжинкой, – стесняться надо было в Москве, моя милая. В конце концов, Германия превыше всего!

Хелен не смогла сдержать презрительной улыбки.

– Это хорошо, что ты улыбаешься! – заметил экстрасенс. – Христос тоже на кресте улыбался. Потому и воскрес. Улыбка перед смертью, как реальной, так и символической, – это от бога, детка!

– От какого такого бога? – открыла наконец рот Хелен, и в тот же миг ей туда залетела виртуальная галка в виде интимного воспоминания о Парасольке с ярко выраженным эротическим оперением.

– От бога-отца, разумеется, милая пани. Такая улыбка означает, что человек наконец-то понял, что на самом-то деле он и не жил никогда; что Господь наконец достучался до его мутного, заплывшего самоуверенной глупостью разума. И когда человек дорастает до того, чтобы понять, что он никогда не существовал; не просто делает такое интеллектуальное допущение и глупо хихикает от того, что то, что кажется ему остроумным абсурдом, всё-таки изрядно смахивает на правду, а чувственно постигает это – вот тогда-то и заканчивается бесконечная цепь его иллюзорных перерождений, и он воскресает, чтобы уже не умереть никогда, то есть умирает по-настоящему. И это большое счастье. И не всем дано испытать его когда бы то ни было. Да-да, детка, большинству уготована бездарная Вечная Жизнь без единого шанса стать хоть немного умнее хотя бы в сотой реинкарнации.

Хелен как можно красноречивей скривила левый сектор своего прекрасного ротика, но Эйлер положил на её сарказм один из своих виртуальных членов.

– Да, девочка, – улыбнулся он, конечно, чуть на иной манер, чем Христос на кресте, – у тебя ну, прямо, не ротик, а готовый деликатес!

– Эйлер, я устала. Давайте уже работать! – парировала Хелен. Экстрасенс весело крякнул и сказал: «Ну, садись!».

Хелен медленно и красиво разделась, проникновенно посмотрела ему в самые глазки и попросила сигарету. Эйлер удовлетворил её просьбу и даже погладил девушку по голове.

– У меня только один вопрос, – сказала Хелен, усаживаясь в неприличное кресло, – сколько я буду стоить в своём новом качестве?

– Всё по-честному: ровно десять советских копеек. – ответил экстрасенс. – Для тебя принципиально, где я поставлю знак качества? – спросил он, надевая резиновые перчатки.

– Нет.

– Это хорошо.

– Что хорошо?

– Да всё хорошо, милая пани. Ты не грусти. В конце концов, сколько времени займёт у тебя выполнение задания – совершенно неважно. Ведь, в любом случае, вернёшься ты завтра. А если ты сделаешь всё, как надо, уже в эту пятницу приходи ко мне на вагинофикацию! Пиночет разрешил.

– А почему только в пятницу? – как бы возмутилась Хелен.

– Потому что пятницей, милая пани, управляет Венера. Может, ты ещё спросишь, почему для вагинофикации больше всего подходит день, управляемый Венерой или почему она управляет именно пятницей? – усмехнулся экстрасенс.

– В каком месяце я буду работать? – перевела разговор на другую тему Хелен.

– Ты полетишь в минувший февраль. Запомни, управиться надо до восьмого марта! А в пятницу – милости прошу! Если, конечно, всё пройдёт хорошо. Ну… теперь пора.

Хелен послушно закрыла глаза, и Эйлер принялся выдёргивать волоски из её головы. Согласитесь, что в резиновых перчатках делать это намного удобней.

Когда он выдернул седьмой волосок, девушка впала в гипнотический транс. Когда двенадцатый – перестала дышать. Когда восемнадцатый – у неё остановилось сердце, а когда двадцать седьмой – Хелен окончательно умерла в прежнем качестве.  На тридцать третьем волоске в правом кармане Эйлерова халата что-то зашевелилось. Когда же он вырвал из головы свежеумершей Фортуны шестьдесят первую рыжую волосинку, оттуда вывалился телесного цвета пластмассовый пупс…

Эйлер снял перчатки, утёр рукавом пот со своего уже почти морщинистого лба и боязливо погладил нижнюю губу Хелен. «Да уж! И ведь действительно же прямо конфетка!» – подумал он и, протиснув палец между зубами девушки, потрогал её язык. Язык был ещё тёплый и скользкий от ещё не подсохшей слюны.

Эйлер неопределённо взглянул в пространство, и вдруг лицо его озарилось дикой улыбкой, свидетельствующей о внутреннем упоении греховностью своего внезапного желания. Экстрасенс отошёл на несколько шагов от кресла, не отрывая взгляда от временно мёртвой Хелен. Ровно четыре мгновения в нём продолжалась кровавая битва мотивов. На пятой секунде он бросился на Фортуну и… съел её рот.

 

 

30.

 

Ну, конечно, в Мишутке жил не один Мишутка. Сосчитать сколько их было там в точности – бессмысленно даже пытаться! Дохлый номер. Порядковый то бишь. То бишь невычислим, потому что невычленим. Неделимым Мишутка был, но не так чтоб уж прямо единым.

Другой Мишутка всегда всё знал лучше первого. Никогда не ошибался, всё предвидел и предвосхищал. Так и сейчас он опять оказался прав. Ну конечно это звонила Тяпа! Кто же ещё?

– Поехали в лес! – задорно предложила она.

– В лес? – переспросил повседневный Мишутка.

– Ну да, в лес! – подтвердила обезьянка.

– А зачем?

– Найдём зачем. Я и без тебя знаю, что для грибов ещё рано. Да и ягодки ещё зелёные все.

– Где встретимся? – спросил Мишутка.

– Ну ты же мужчина, ты и предлагай! – кокетливо пошутила Тяпа.

Внутри медвежонка целая дюжина Мишуток немедленно принялась наперебой спорить, где лучше встретиться. Наконец победил Девятый, и остальные одиннадцать были вынуждены признать его хозяином положения. «Я зайду за тобой через полчаса!» – пообещал он.

Ну, конечно, кто-то из них был абсолютно прав: в лесу было нелицеприятно и холодно. Да и вообще, стоило им окончательно решиться на эту поездку, как отвратительной сделалась решительно (же) вся погода.  В электричке Мишутка натужно шутил, Тяпа же якобы бесстрастно смотрела в окно. В какой-то, естественно, максимально неожиданный момент, она поинтересовалась так:

– Я давно хотела тебя спросить, когда ты чувствуешь, что напал на какой-нибудь след, часто ли ты говоришь сам себе «тихо… спокойно… продолжай в том же духе… спокойно… не нервничай»?

– Случается, – честно признался он и, не желая обидеть её невниманием, спросил в ответ, – а у тебя?

– Да, в общем-то, почти никогда. – ответила Тяпа.

– Зачем же тогда ты спросила? – спросил медвежонок, но уже не из вежливости, а из реальной обескураженности её внезапным ответом.

– Что ты хочешь от женщины? – парировала обезьянка и кокетливо улыбнулась.

– Чтобы ей было со мной хорошо. – нашёлся Мишутка и внутренне извинился перед самим собой за чересчур удачный штамп.

Спасибо.

 

Всё это было, конечно, достаточно странненько. Шёл месяц май, но под ногами шуршали листья. Среди них встречались даже серебряные и золотые, но ни один из этих металлов в Понарошкии не ценился, поэтому их мёртвая красота не восхищала, а, напротив, изрядно раздражала, как и всё создающее неудобства при ходьбе.

Вдруг небо позеленело, а трава как будто побледнела и сделалась похожа на седые всклокоченные волосья земли; воздух стал чёрным и густым, как кисель, а со всех деревьев сошла кора, обнажив ярко-жёлтые кости стволов… Тут-то седьмой Мишутка и понял, что всё это сон, но проснулся вместо него четвёртый.

На самом деле, его разбудил телефонный звонок.

– Алло. – сказал он.

– Алло, – сказала Тяпа, – поехали в лес!

 

 

31.

 

«Иди скорей ко мне, глупенький!» – позвала Парасольку Сима и выставила из под одеяла свою правую ножку. Получилось, будто она манит его к себе большим пальцем ноги. Майор с достоинством улыбнулся и, поигрывая мышцами, стал неторопливо снимать голубую майку. Затем он расстегнул широкий армейский ремень, бросил его в сторону (от неожиданно громкого удара пряжки о деревянную ножку стула Сима даже хихикнула), и тёмно-зелёные галифе виновато упали к его ногам.

Тут Сима увидела на стене тень Парасольки в профиль и на мгновение посерьёзнела,  удивлённо приоткрыв свой красивый кукольный рот. От лобка майора под углом примерно в 100° к его мускулистым ногам отходил недвусмысленный вектор. «Не может быть!, – внутренне присвистнула девушка, – там раньше этого не росло! Да, господи, воистину на всё воля твоя!» Самый что ни на есть настоящий пах пластмассовой куколки впал в сладкое предвкушенье неведомого, однако в эту ночь её снова ждало разочарование. На всё воля божья, тут Сима конечно была права, да и вообще, создать тень чего-либо гораздо проще, чем его материальную непосредственность. Это под силу не только Богу, сила коего, как известно, безгранична в рамках бесконечной Вселенной, но даже начинающему фокуснику. В конце концов, то, что Сима приняла за половой член майора вполне могло оказаться издевательски преломлённым в лунном свете торчащим лобковым волосом. А мир физических явлений действительно любил издеваться над Симой, потому что она была настоящей красавицей, – прямо не девочка, а игрушка! С тех пор же, как в неприветливом польском лесу она впервые отведала вектор германской мужественности, перед миром открылись практически неисчерпаемые возможности для издевательств над новоиспечённой пластмассовой женщиной. Таким образом, последние две недели мужское достоинство мерещилось Симе буквально повсюду.

«Иди скорее ко мне!» – повторила она, не преминув добавить про себя «всё равно».

Парасолька привычно лёг на неё и уже сунул было ей в ротик свой мясистый язык, но Сима мягко отстранила его и сказала:

– Ты торопишься… Подожди, мой милый… Включи лампу. Я хочу тебе кое-что показать. Мне кажется, тебе это понравится… м-м-м… гм-гм… Видишь ли, Соль, я теперь немножко… другая, чем раньше.

– Ну-ка, ну-ка. Посмотрим-посмотрим. – заинтересованно забубнил Парасолька и потянулся к выключателю.

То, что он увидел, поражало воображение. Сперва ему показалось, что это похоже на розовый бантик в косичке у какой-нибудь первоклассницы; потом он подумал, что скорее это напоминает цветок, а потом… А потом он взял, да и спросил шёпотом: «Можно потрогать?». И сердце его замерло в ожидании ответа. Пунцовая от стыдливого возбуждения Сима молча кивнула. Парасолька медленно приблизил руку к её бутону, недоверчиво коснулся его и вдруг… потерял сознание.

 

 

Он летел в бордовой пустоте, беспомощно перебирая перед собой всеми наличествующими конечностями. По мере приближения к едко-лиловому солнцу пустота густела, постепенно превращаясь сначала в однопроцентное молоко, затем – в трёхпроцентное, а потом и вовсе в сгущёнку. Чем ближе майор подлетал к лиловому солнцу, тем горячей становилось молоко, будто микроскопический Парасолька летел внутри жестяной банки, стоящей в кастрюле с кипящей водой. Когда жар стал совершенно нестерпимым, бывшая пустота сделалась коричневой, и вокруг майора стали надуваться и оглушительно лопаться пузыри – сгущёнка вступила в фазу кипения. Он выбрал себе пузырь попрочнее, забрался вовнутрь и, свернувшись калачиком, забылся беспокойной, болезненной  дрёмой, в которую впадает большинство существ на перевалочном пункте между окончательной утратой всех надежд и непосредственным наступлением смерти.

– Но тут он увидел внутри себя лес майских серебряных ёлок и услышал следующий диалог:

– А ты знаешь, что именно в этом лесу в сорок первом остановили фашистов?

– Нет. А почему ты заговорила об этом?

– Да просто так. Что ты хочешь от женщины?

– Я хочу, чтоб она была счастлива, но…

– Что но? Почему всегда это «но»? Ну договаривай уж, раз начал!

– Но… Я хочу, чтобы при этом она не хотела ничего от меня. Извини…

– Извини… Хорошо сказал, тонко. Только прощения тебе не будет. И, видимо, уже никогда.

– Странная ты какая! Сама же просила, сама спровоцировала! Может всё-таки простишь?

– И не подумаю! Я – твой Бог, и ты обидел меня. При всём желании я не могу тебя простить. Если я прощу тебя, ты потеряешь веру.

– Но почему? Что за глупости?

– Да потому что я именно твой Бог, а ты глуп. Сам виноват.

– Но неужели я не могу поумнеть?

– Настолько нет, не в этой жизни. Да и потом, если ты поумнеешь до такой степени, что я не смогу тебя не простить, то в этот миг я и перестану быть твоим Богом. Пойми, если я прощу тебя, это будет значить, что это ты – мой Бог, а не я – твой! Я этого не хочу, а поскольку в данный момент на всё моя воля, то этого не будет никогда. То есть, я вот сейчас просто беру и отменяю вариант времени, где всё было бы наоборот, чем сейчас!

– Но ведь я могу изловчиться, проникнуть в то время, которое ты запрещаешь и оттуда запретить время, которое идёт сейчас!

– Я же тебе уже сказала, что не в этой жизни. В этой жизни ты – мальчик, а я – девочка, а пока ты мальчик, ты не сможешь запретить время, в котором на всё воля Девочки. Вот если в следующей жизни ты родишься девочкой, вот тогда – да. Но, разумеется, только в том случае, если я, в свою очередь, буду в той жизни мальчиком. Потому что, так или иначе, поздно или рано, Девочка оказывается сверху…

– Ты дрянь! Я тебя ненавижу! – заревел во весь голос Мишутка и в этот самый момент споткнулся о банку сгущёнки и полетел куда-то в майское болото над крошечными серебряными иголочками.

Пока он подлетал к болотному берегу, с болотного дна под действием сложных процессов газообразования начал медленно всплывать затонувший здесь в сорок первом фашистский танк. Поэтому когда Мишутка упал в болото и принялся судорожно отплёвываться, в том самом месте, где оказались его нервные меджвежьи губы появилась башня всплывшей «Пантеры», и так уж само собой вышло, что он нечаянно поцеловал зеркальную немецкую свастику. Тяпа захохотала так, что невольно пукнула. «Пантера» же медленно повалилась на бок, и в самом центре её абсолютно гладкого днища сначала набух ржавый пузырь, потом лопнул, и на его месте образовалась маленькая дырочка, которая уже в следующий миг начала  стремительно расширяться.

Через минуту всё было кончено. За это время дырочка выросла до размеров огромной бесформенной бреши, в которой Мишутке даже удалось разглядеть позеленевшие от сырости черепа погибших фрицев, однако в образовавшуюся дыру немедленно хлынула вода, и «Пантера», едва всплыв, снова погрузилась на дно болота. Теперь уже навсегда.

«Вот видишь, – сказала Тяпа, – искреннее чувство всегда отыщет себе лазейку! И нет такого непонимания, в стене которого не могла бы пробить брешь Любовь!»

«Ага!» – смекнул Парасолька, которому наконец удалось покинуть банку из под полтавской сгущёнки в образе лесного клопа.

 

 

32.

 

«Пригласить всё-таки Гитлера или тогда уже завтра? – спросил себя Пиночет и посмотрел для очистки совести на часы. В принципе, рабочий день со всей очевидностью подходил к концу. Задержка на службе грозила внутрисемейным конфликтом, поскольку он мог не успеть купить тыквенных семечек для своей супруги, а его благоверная фрау Амалия терпеть не могла невыполненных обещаний. «Если мужчина не держит слово, – любила она повторять их сыну Фридриху, – он не мужчина, а какое-то неизвестное современной науке существо. Например, Чебурашка. А я, как ты знаешь, мой дорогой, – говорила она уже своему мужу наедине, – не сплю с Чебурашками! Конечно, большие нелепые уши тоже можно считать достоинством, но какой от них прок в постеле? Разве что, приложив их к моей вульве, можно услышать музыку сфер, но, видишь ли, милый, я не героиня Толстого, и от секса я привыкла получать удовольствие! Да и вообще, я предпочитаю слушать музыку, а не исполнять. Короче говоря, не можешь выполнить своего обещанья – не обещай!» «Действильно, лучше б не обещал! Кто за язык тянул?» – думал Пиночет, приподнимая рукав своего оранжевого мундира. До конца рабочего дня оставалось ещё полчаса. «Пожалуй, успею!» – решил он и нажал кнопку звонка.

Гитлер пришёл к нему в штатском.

– Интересное кино! – возмутился про себя Пиночет, а вслух спросил следующее, – В первую очередь, мне бы хотелось услышать, почему Вы уже переодели мундир? Да будет Вам известно, любезный, что до конца рабочего дня ещё двадцать четыре минуты!

– Прошу меня извинить, но ровно десять минут назад мне позвонила супруга и сообщила, что ровно в 15.00 по радио объявили учебный перевод времени. Вам об этом ничего неизвестно? – вежливо осведомился Гитлер.

– Мне-то как раз известно. Неизвестно мне только одно: как это так выходит, что мне это известно, а Директор Разведки узнаёт об этом от жены, да и то с опозданием. И ещё мне хотелось бы знать, во сколько мне обойдётся установка таких ворот, в каковые бы это недоразумение пролезло настолько свободно, чтобы не вызывать у меня, достаточно терпеливого человека, бешеного раздражения, а?

– Бэ… – подумал Директор Разведки, а вслух вторично принёс извинения. Пиночет взял ручку и, прикинув, видно ли Гитлеру, что конкретно он пишет, состроил сосредоточенное лицо и принялся рисовать похабщину. Минуты две он молча периодически вскидывал как бы в творческом озарении голову и, будто лизнув своей вдохновенной мыслью клитор незримой Музы, снова принимался ожесточённо царапать бумагу.

– Да будет вам известно, – начал он, продолжая изображать из себя человека, именно в данный момент крайне занятого решением судьбы мира, – что сейчас 16 часов 48 минут. Учебный перевод времени действительно был объявлен, но сроком лишь на один астрономический час – на то он и учебный! Поэтому-то сейчас именно 16 часов (он посмотрел на циферблат) 49 минут, как, впрочем, и час назад. Таким образом, Вы напрасно поторопились. Я Вас слушаю.

– Всё реализуется в рамках намеченного! – глупо улыбаясь, ответил Гитлер.– Чингачгук и его люди куплены. А в данный момент доктор Лебедев со всеми его покупочками пролетает Польшу в околоземном пространстве Краковского воеводства.

– Что с Фортуной?

– Агент Фортуна в образе пластмассового пупса, он же – «голыш», поступила в продажу в игрушечном отделе Марьинского Мосторга вчера, 8-го февраля 1979-го года. Завтра Ольга Лебедева купит её для своего сына Ивана после того, как он попросит её об этом в четвёртый раз. Вероятность – 94%, уровень энтропии – 363 °.

Пиночет неожиданно расплылся в благожелательной улыбке и сказал:

– Когда ждёте её возвращения? Надо бы поощрить девочку. На вагину она вполне наработала. Не знаю, конечно, как насчёт каучука, но полиэтиленовую заслужила вполне. Как вы думаете, Гитлер?

– Возвращение запланировано на завтра, 11-е мая, но… есть некоторые проблемы. Я думаю, Вам уже доложили.

– Что такое? Ну не любите ж Муму!

– Дело в том, что ночью в кабинете у Эйлера, где Фортуну ожидало её настоящее тело, случился… пожар.

Пиночет на мгновение побледнел, но немедленно овладел собой. В конце концов, любая из катаклизменных неожиданностей стимулирует деловитую озабоченность, что, в свою очередь, развивает мышление.

– Какие приняты меры?

– В настоящий момент ведутся интенсивные поиски донора тела. Ведь её собственное сгорело дотла. Мы провели 34 доверительные беседы с нашими самыми красивыми молодыми сотрудницами, но пока ни с одной из них по-хорошему договориться не удаётся. Всех гипотетических доноров смущает одно: утрата собственной души, что в том случае действительно неизбежно.

– Гм-гм, – пожевал свой язык Пиночет, – вот видите, Гитлер, у Вас проблемы в волейбол друг другом играют, а Вы уже домой собрались, мундир переодели. А ведь надо спешить – спешить проявлять рвение к работе, исправлять свои ошибки, пока они не переросли в крупные карьерные неприятности.

– Я делаю всё, что в моих силах, товарищ Пиночет, – начал оправдываться Гитлер, – и к вечеру мы эту проблему решим! В конце концов, душой добровольного донора можно одухотворить и Центральный парк или, к примеру, водопровод.

– Мне нравится ход Ваших мыслей. Распоряжение же моё таково: поскольку в отчётный период Фортуна проявила себя человеком беззаветно преданным нашему общему делу, пришло время её поощрить, тем более, учитывая последние обстоятельства. Короче говоря, её новое тело должно быть уже с вагиной! Это приказ!

– Но у нашем управлении нет никого до тридцати лет и с вагиной. – развёл руками Гитлер.

– Значит надо исключить возрастной критерий из списка необходимых параметров. В конце концов, подумайте сами, что лучше – стерильная молодость или грязная зрелость? Впрочем, извините меня. Ведь откуда Вам ещё знать? Кстати, я думаю, что после взятия Марьиной Рощи мы можем вернуться к разговору о вагинофикации вашей супруги.

Гитлер скромно и потуплено улыбнулся, тем самым выражая свою благодарность.

– В качестве донора тела я рекомендую Вам, Гитлер, э-э… фрау Марту! Конечно, её тело постарше того, что принадлежало Фортуне прежде; конечно, соски могли бы торчать позадорнее, но в целом, она весьма симпатичная девочка, а ножки у неё будут даже и постройнее. Как Вы считаете?

Не то, чтоб Гитлера смутил этот вопрос, но кивнул он в некотором покраснении внешних щёк.

– В принципе, в качестве компенсации Вы можете предложить ей стать душою моих штанов. И вообще, поручите-ка переговоры Эйлеру. В конце концов, это его проблема. Он ведь у нас чародей – так пусть и очарует её! Донесите, кстати, до его понимания, что если он не договорится с фрау Мартой, договариваться об этом ему придётся уже с собственной женой. Уж не знаю, помогут ли ему его сверхъестественные способности, но, в противном случае, мы его расстреляем. А теперь идите!

И Гитлер ушёл. Пиночет поковырял немного ногтем правого указательного пальца в верхних зубах, затем свернул из своей похабщины самолётик, запустил его прямо в центр огромной, во всю стену, карты Ящика с Игрушками Вани Лебедева, потом встал, вышел из-за стола, подобрал самолётик, порвал, выбросил и засобирался домой.

Массивные электронные часы с едко-зелёными циферками, висящие под портретом товарища Барби, как и час назад, показывали 16.55 – затем 16.56, 57, 58. В 16. 59 Пиночет погасил свет, вышел из кабинета и  запер дверь. Он успевал.

Ровно через тридцать четыре минуты он уже стоял у порога собственного дома с семечками наперевес.

– Здравствуй, дорогая! – сказал он и победоносно протянул своей фрау кулёк.

– Ой! Принёс?! Ты мой самый лучший, самый умный, самый сильный и самый мужественный! – воскликнула Амалия и трогательно распушила реснички. – А они тыквенные? – в шутку нахмурилась она.

– Это самые тыквенные в мире семечки тыквы, которые когда-либо вызревали… м-м-м… в ней! – уверил жену Пиночет.

«Да уж, теперь-то, конечно, самое время, – хмыкнула сквозь слёзы Алёнка, – впрочем, знать бы, где упадёшь, соломку бы подстелил!» Она сварила себе кофе и пошла в ванную, а когда вышла оттуда и выпила уже холодный напиток, пошла в комнату, достала со шкафа гитару и постепенно запела такую песню:

 

Мой любимый говорил мне: «Ку-ку!

Мы будем вместе всегда, фифти-фьють!»

Говорил «iсh libidich!», говорил «I love you!»,

а теперь душа моя трепетная, будто в снегу.

 

Плачь, кричи, моё сердце, бей в печени колокола!

Никогда уж меня не услышит любимый мой.

Закрутилась кручина в желудке, такие дела,

но шепчу я: «Спасибо, любимый, за эту боль!»

 

Помнишь, как говорила тебе я «мяу» – ты «гав-гав» отвечал?

Нежной кошкой стелилась, а ты меня волком брал!

Почему? Почему уже этого не вернуть

ни сегодня, ни завтра, ни даже когда-нибудь?

 

Я – красивая кукла, а ты – из пластмассы майор,

и пускай лобок у меня, как коленка, или как лоб!

Лишь с тобой я узнала про трепет, про жар и озноб;

лишь с тобой поняла, что такое другой коленкор…

 

Не прошу тебя помнить, любимый мой, обо мне!

Если сможешь, забудь – не хочу, чтобы ты страдал!

Я нашла это Счастье, которого ты не искал.

Будь уверен, я сохраню до последних дней!

 

Ты забудь меня, свою девочку, коли так тебе лучше!

Больше встретиться нам никогда не представится случай.

Всё, что строила я, мой любимый, ты должен разрушить,

И последнюю песню мою, едва ли тебе стоит слушать…

 

Будь, что будет, любимый, а также, что было – то было!

Позабудь обо мне… чтобы я о тебе не забыла…

 

Да, такое вот неподдельное страдание содержала песенка печальной Алёнки. Она не знала ещё, да и не могла знать, что обе Тайные Канцелярии, как Небесная, так и Канцелярия Пиночета, посовещавшись уже окончательно определили судьбу Хелен Дранк, она же – Алёнка, она же – агент Фортуна.

До вылета второго самолёта по маршруту «Москва – Берлин» оставалось четыре часа. Это означало, что возможность последней встречи с майором исключена. На полигон она уже не успевала. Телефон же ей обещали установить только в третьем квартале.

 

 

27.

 

День плача начался с того, что вставший не с той лапы Мишутка вышел к себе на балкон, посмотрел на розовые рассветные облачка и подумал: «Ах, как красиво это утреннее небо! И ведь это всё опять просто так! Не пришло ещё, видимо, время, глядя, на это небо, сделать единственно верный вывод. Мне два года уже, уж более семиста дней и ночей пережил я, философичный такой себе медвежонок, но ни один из них по-прежнему не имеет значения. Не вырисовывается ни таблицы, ни линии! Как же это всё грустно!» Он не заплакал, конечно, но вздохнул достаточно глубоко; затем вернулся на кухню и стал печально чистить картошку.

В это самое время майор Парасолька подходил к КПП и медленно думал о своих неудачах: «Да-а, картина складывается нелицеприятная. Это вам не «Мишки в лесу»! Не сегодня – завтра война придёт. Постучится косматою лапой в дверь – а там и с петель! Да-а, нехорошо выходит. Взрослый человек, боевой командир, а какую-то железную дырку отыскать не могу! И выговор мне некому сделать. Да и не в личном деле тут дело! Просто не надо никому ничего! Прям, будто это я – Ваня, я всё должен решать, а он себе только знай, динозавров лепит! Эге-ге…» И он немного покашлял.

Когда Парасолька уже занимал своё место на башне, Сима проснулась в их супружеской постеле с острым желанием помочиться. Но стоило ей как следует устроиться на унитазе, тотчас же её посетила мысль о бренности всего сущего. «Странно всё как-то, – подумала Сима, – вот вроде и вагина у меня теперь есть, а что делать с ней, я не знаю. И Парасолька не знает. Надо бы с Алёнкой что ли поговорить. Но ведь она просто так не скажет. Придётся ей чем-нибудь пригрозить. Как же скучно всё это!» Тем не менее, как у всякой женщины, у Симы не расходились мысли и действия, в силу свойственной слабому полу патологической уверенности в несомненности собственных желаний и чувств. Она наскоро позавтракала и действительно отправилась к Алёнке.

Сима шла по зелёной улице и нет-нет, да поглаживала сквозь карман куртки рукоятку складного ножа. Однако добраться до Алёнки оказалось не так-то просто. Сначала она наткнулась на запертую дверь, а потом у неё и вовсе сломался каблук. Пришлось спешно возвращаться домой и переобуваться в кеды. Когда она уже почти завязала шнурки, её взгляд скользнул по трельяжному зеркалу в прихожей. На мгновение Сима даже остолбенела, а потом недоверчиво потрогала жирно намалёванную её же ярко-красной помадой надпись «Я люблю тебя. Встретимся после смерти в полдень…» Но уже в следующее мгновение девушка расшнуровала кеды. Освободившись от только надетой обуви, в мгновение ока скинула юбку и стремительно впрыгнула в тренировочные. Затем снова влезла в кеды, накинула куртку, коротко почесала пах и бросилась на зелёную улицу. Теперь она уже не шла, а бежала, и в голове у неё, будто майский жук в спичечном коробке, жужжало и подпрыгивало односложное ругательство «Сучка!»…

В тот момент, когда Сима обнаружила на своём зеркале зловещую надпись «Встретимся после смерти в полдень!», обнимательная обезьянка Тяпа как раз допила свою третью, а следовательно последнюю чашку утреннего кофе и, лениво окинув взглядом свою кухню, на мгновение задержалась на календаре. «Опять вторник!» – вздохнула она и нервно хихикнула, заметив, что настенные часы показывают ровно двенадцать. Тут и майское солнышко выплыло из-за зеленоватой тучки, как, впрочем, и зеленоватая тучка наконец проплыла мимо солнышка в сторону новой луны, то есть с запада на восток. Решительно всё в это время и в этот день буквально подталкивало жизненно активных мужчин к сбору кокосов, а их бывших и будущих женщин, соответственно, к воспоминаниям или к мечтам.

Допив кофе, Тяпа вышла на балкон и стала пускать мыльные пузыри. В процессе этого  увлекательнейшего занятия обезьянка думала о том, как же всё-таки мудро она поступила, презрев детское эгоистическое нытьё своего сына Андрюши и отправив его в детский сад, где он сызмальства научится грамотно сосуществовать с якобы подобными ему особями. И ведь действительно, болтался бы он дома безо всякого дела, торчал бы на балконе и пускал себе мыльные пузыри, а так любой котёнок или щенок его возраста одним присутствием своим в его неопытной юной жизни помогают ему постичь истину бытия, то есть ограничивают его свободу и, попросту говоря, мешают жить. И в этом, конечно, есть своя божественная логика, ибо каждая обезьяна, независимо от пола, должна рано или поздно понять, что право на беспрепятственное пускание пузырей не имеет ни одна тварь ровно до той поры, пока сей процесс не перестанет доставлять ей истинного удовольствия.

Когда в голове у задумчивой Тяпы прозвучало слово «удовольствие», перед Алёнкиным носом как раз захлопнулись двери автобуса, следующего в аэропорт. Поэтому ей пришлось достаточно тяжело вздохнуть, сесть на лавочку и открыть первую попавшуюся книгу. Первой попавшейся книгой оказался «Незнайка в солнечном городе». В принципе, вместе с «Незнайкой» в этой же книге был напечатан и «Город Солнца» Кампанеллы, но Алёнка до него ещё не добралась. После того, как Пачкуля Пёстренький представился на ресэпшене иностранцем Пачкуале Пестрини, кто-то подкрался к ней сзади и закрыл ей глаза.

– Это ты? – осторожно спросила Хелен Дранк.

– Конечно я! Кто же ещё, моя дорогая! – ответила ей Сима, – Пойдём! У меня накопилась к тебе пара вопросов. 

Хелен задумалась было о том, может ли что бы то ни было «накопиться» в количестве одной пары, и, если всё-таки может, значит ли это, что она пока ещё недостаточно хорошо выучила русский язык или, напротив, уже начинает его забывать, но тут что-то кольнуло её под самым затылком в шею, и всё погрузилось в кромешную тьму.

 

Однако уже через несколько секунд внутри этой тьмы послышался голос Симы. Она явно что-то спрашивала у Хелен, но на каком-то совершенно незнакомом наречии. Пока Алёнка пыталась разобрать, о чём спрашивает её Сима, в темноте зазвучал ещё один голос, более слабый и так же на иностранном языке, но на другом, чем говорила Сима. Второй голос явно что-то отвечал первому и, судя по интонациям новых вопросов и ответов, они неплохо понимали друг друга. Алёнка же по-прежнему не понимала ни слова.

Голоса продолжали возбуждённо переговариваться, а темнота постепенно стала приобретать тёмно-зелёный оттенок. Вслед за этим откуда-то сверху посыпались ослепительно жёлтые молнии, но не в виде узловатых коротких вспышек, как это обычно бывает, а в виде блестящих лент дождика для украшения какой-то немыслимой ёлки.

Раз появившись, эти мягкие молнии застывали в воздухе и начинали еле заметно вибрировать на ветру. Так что, в конце концов, девушка оказалась внутри светящейся и трясущейся клетки, подвешенной где-то в абсолютной тьме. Алёнка лизнула ближайший к ней прутик и вдруг поняла, что голос, держащий ответ, принадлежит Хелен. И тогда, перекрывая голоса женщин, незримый Парасолька трижды внятно и твёрдо повторил какое-то странное слово, а может и целое предложение: «ДиэсЫрэ! ДиэсЫрэ! ДиэсЫрэ!» И тут Алёнка почувствовала, что её чувствительное девочкино сердечко превращается в грубый почтовый конверт формата А-4, который кто-то нетерпеливо разрывает прямо посередине, чтобы вытащить оттуда сложенный вчетверо рентгеновский снимок, отпечатанный на неестественно толстой плёнке. Заглянув внутрь себя, Хелен удалось рассмотреть, что этот снимок одновременно является трафаретом незнакомого шрифта, а в его левом нижнем углу, словно гвоздём, процарапано следующее: «Алёнка: правое предсердие».

В следующий миг послышался четвёртый голос, принадлежащий уже и вовсе какой-то аппаратуре, но зато говорящий на чистом немецком языке: «Информация для пассажиров рейса № 61, следующих по маршруту “Москва – Берлин”! Ваш полёт подошёл к концу. Просим вас занять свои места, соответствующие расписанию повседневной жизни!»

И тогда все существа во Вселенной безудержно зарыдали, но каждый из них пребывал в полной уверенности, что плачет лишь он один. Когда Алёнка всхлипнула в седьмой раз, ей показалось, что её зовут Сима. Сразу после этого тьма превратилась в ослепительно жёлтый цвет, а прутья клетки неистово почернели. Кто-то подошёл к ней сзади и закрыл ей глаза.

– Это ты? – спросила Алёнка.

– Да. – ответила Хелен. – Здравствуй, Фортуна! Я – Сансара. Приготовься к последнему обороту!..

 

 

28.

 

Накануне Ваня и его мама посетили Священный Мосторг, и там, на втором этаже, в соответственной секции, купили для Вани достаточно строгий, но рыжеватый костюмчик, состоящий из брючек и пиджачка. Издали костюмчик даже напоминал костюм для настоящих взрослых мужчин, но при ближайшем рассмотрении становилось очевидным, что слишком крупные железные пуговки и широкий пояс на пиджачке делают его похожим скорей на мундир, да и то, не для красных командующих, а словно для каких-то врагов Чипполино, вроде принца Лимона и подобных ему кислых типов. Да и, опять же, цвет…

Потом наступило следующее утро, и Ольга Васильевна повела сына в консерваторию. Поразмыслив о том, что могло бы заинтересовать её малыша, она пришла к выводу, что «Сказки Шахерезады» господина Римского-Корсакова подойдут более всего. Да, почему-то ей казалось, что это очень яркая цветастая музыка и что подобная цветастость будет воспринята её маленьким Ваней как несомненное достоинство. Ведь чем меньше человек знает, тем более он ценит цветастость! То есть, так она полагала. Ведь было ей в то время всего лишь около тридцати лет, а, как известно, для женской души – это, в принципе, возраст отрочества.

Более всего в консерватории Ваню поразили гигантские портреты великих композиторов, внаглую развешенные по стенам. Тут было отчего замереть детскому сердцу. Ведь мальчик был маленький, а портреты большие! Поэтому со всей очевидностью выходило, что со всеми своими мыселками и чувствийками Ваня был размером, ну, в лучшем случае, с Вагнеров нос, а то и вовсе терялся в бороде вышеупомянутого Римского-Корсакова.

Когда Шахерезада приступила к рассказу о подвигах Синдбада-морехода, Ваня заснул. Ольга Васильевна поспешно заволновалась. Уж ей-то было известно, что корабль Синдбада уже через две-три минуты потерпит крушение, каковую трагедию Повелитель Цветастых Сказок господин Римский-Корсаков повелел, что было раз и навсегда зафиксировано в партитуре, обозначать оглушительным ударом в китайский гонг. Ведь будучи по природе своей морским офицером, он знал как никто, какую угрозу подчас таит в себе мёртвый штиль.

Тут, к слову, уместно напомнить, что китайский гонг – препротивнейший инструмент, способный издавать столь же пронзительный, сколь и эффективный, прямо-таки звоногул. Да-а, простым звоном, равно как и гулом, этот звук назвать невозможно. Посему, как это принято у людей, когда они, с одной стороны, затрудняются дать чему-либо точное определение, а с другой – не очень-то и хотят тратить своё время на поиски идеального слова, синтез звона и гула, в данном случае, даёт представление об этом чудовищном звуке. Конечно, скажете вы, звоногул может издавать и колокол! Да, однако в момент нанесения удара он не даёт такой скандально-высокой интонации, какая, по всей видимости, казалась Морскому-Корсакову идеально передающей всю глубину отчаяния горе-кладоискателя Морехода-Синдабада.

Тем не менее, Ольга Васильевна, лучше многих знающая, чем чреват внезапный удар в гонг на озверелом фортиссимо (а от этого не проснётся разве лишь тот мёрвый, что и после смерти не избавился от лености духа), как обычно недооценила своего дитятю. Оный дитятя глазами-то, конечно, похлопал, но никакой истерики не устроил и уж тем более не заплакал.

Ване не понравился Римский-Корсаков. Хотя история Шахерезады его взволновала. Ведь доминирование – это всегда интересно, в особенности, если решительно невозможно разобраться, кто же круче на самом деле.

По окончании концерта к Ване явилась мечта. Это произошло в процессе ожидания им собственной матушки, на неопределённое время скрывшейся в дамской комнате. Тем, кто бывал в Московской Консерватории в далёкие ныне семидесятые, надеюсь, можно не объяснять, что справить нужду для большинства женщин было целой проблемой, и удовлетворение этого, казалось бы, естественного желания требовало изрядной доли терпения и смирения перед объективным положением дел. Такая же ситуация наблюдалась и во всех без исключенья столичных театрах.

«Как было бы здорово, – думал маленький Ваня, – если бы у меня было такое невидимое оружие, которое бы бесшумно стреляло какими-нибудь маленькими отравленными иголочками и вообще было бы сделано в виде какой-нибудь совершенно безобидной вещи!» В качестве безобидной вещи ему почему-то сразу представилась стеклянная баночка из под валидола, в которой даже лежали для конспирации несколько таблеток. Ваня ярко представил себе, как огромная толстая тётя в чёрных брюках и сиреневой кофте, с маленькой бордовой сумочкой в руках, внезапно хватается за свой толстый бок и с нелепыми гримасами валится замертво на красный ковёр и катится вниз по огромной консерваторской лестнице, сбивая с ног других, таких же толстых и ужасных, тёток и их лысых пузатых спутников. Вокруг немедленно начинается паника. Все начинают кричать и бегать. Ваня же продолжает незаметно постреливать из своего стеклянного пузырька. А люди падают и падают, сбиваясь в мёртвую кучу малу под лестницей. Прибегают милиционеры, ищут убийцу, но никому и в голову не приходит, что весь этот судный кошмар устроил «невинный» шестилетний ребёнок, хлопающий своими чистыми глазками и вертящий в руках маленький стеклянный пузырёк с таблетками. В конце концов, он убивает и милиционеров...

От этих фантазий Ваню отвлекла мама, которой наконец-то всё удалось в дамской комнате. Пока они стояли в очереди в гардероб, его вниманием завладела высокая статная женщина лет тридцати с длинными распущенными рыжими волосами. На ней была чёрная водолазка и клетчатая юбка чуть ниже колен, то есть довольно короткая для конца семидесятых годов. Они с её кавалером уже получили одежду, и рыжая женщина вот-вот должна была снять туфельки, чтобы обуть сапоги.

Полагаю, ни для кого не секрет, что мальчики – это те же игрушечные мужчины, и в том, что маленькое детское сердце сладко затрепетало, и столь же сладко загудел его юный пах, конечно, не было ничего удивтельного. Рыжая уже вынула свою левую ножку из чёрной туфельки, но тут всю красоту загородила какая-то очередная толстая тётка, похожая на Ванину учительницу по фортепиано Ирэну Рудольфовну. Тогда он снова мысленно потрогал в кармане воображаемый пузырёк и подумал о том, что всё-таки иголочки – это не самый лучший вариант. Гораздо полезней и удобней было бы знать какие-нибудь волшебные слова. Ведь тогда достаточно было бы лишь прошептать какой-нибудь «мутабор», и все эти гадкие тётки, во главе с Ольгой Васильевной, исчезли бы раз и навсегда и, более того, в мгновение ока. И вообще, исчезли бы все, и не только из Консерватории, но и повсеместно повсюду! И тогда в фойе остались бы только игрушечный мужчины Ваня и тридцатилетняя красавица Рыжая.

Тогда он сказал бы ещё какое-нибудь волшебное слово, и в следующий миг она предстала бы перед ним, маленьким мальчиком, абсолютно голая, красная от стыда, со сломанной волей к сопротивлению. Ваня привязал бы её к этой банкетке, обшитой бордовым бархатом, и стал бы трогать везде, где ему хочется, а она бы только безысходно, но сладко страдала. Он взял бы её за половой член и делал бы ей «хорошо» до тех пор, пока она не обезумела бы от удовольствия…

Тем временем мама протянула ему шубу.

 

Этим вечером Ваня долго не мог заснуть и всё подыскивал волшебные слова, чтобы научиться уменьшать Наташу и укладывать её к себе в постель. Он бы запретил ей носить одежду и вообще, от размышлений о том, что стало бы тогда возможно с ней вытворять, у него мутилось в голове. На ночь, уже совсем перед сном, он бы связывал её по рукам и ногам, чтобы она не убежала, и прятал бы под подушку. На мгновение он задумался, как бы она ходила бы у него в туалет, но тут же решил, что заведёт ей ночной горшок.

Когда он наконец уснул, в его комнату вошла Ольга Васильевна и обнаружила на столе рисунок, изображающий огромный зрительный зал, на стенах которого развешаны гигантские портреты Павки Корчагина, Григория Котовского и Гули Королёвой.

– А он знает, что с тобой стало потом? Он знает, что Андрюша его сын? Знаешь ли ты о нём что-нибудь? - не унимался Мишутка.

– Знает. – Тяпа выпустила дым. – Кто-то ему рассказал. Я с тех пор с ним не встречалась. Что о нём знаю я? Говорят, вечером того самого вторника, когда я ушла, он роздал все наши съестные припасы соседям, а на следующее утро сорвал свой последний кокос и, в составе гуманитарной помощи, уехал во Вьетнам добровольцем. Не знаю, можно ли этому верить, но если это правда, то по всем законам Удача должна была отвернуться от него на 64 недели. Среда – это уж слишком! Такое карается невезением в кубе.

– Почему именно во Вьетнам? – улыбнулся Мишутка, уже не скрывая снисходительных ноток.

– Нет, ну он, наверное, понастроил себе каких-нибудь трёхэтажных теософских конструкций – в этом уж я не сомневаюсь. Тут вы все мастера! Однако я думаю, что он поступил в действующую армию, чтобы быть на довольствии. На войне можно прожить и без кокосов. Не знаю, как ему удалось обойтись без Удачи, но, говорят, он выжил, а теперь и вовсе работает дантистом где-то на Тибете.

Мишутка сдержанно хмыкнул.

– Сегодня ведь тоже вторник. – улыбаясь, заметил он. Тяпа тоже улыбнулась и даже из вежливости хмыкнула.

– Слушай, – спросил Мишутка, – а почему кокосы можно собирать только по вторникам?

– Потому что вторник управляется Марсом. – ответила Тяпа.

После этого он взял её прямо на кухне.

 

– А какой он был породы? – спросил медвежонок сразу после шестьдесят четвёртой фрикции.

– Он… был… макакой… – с трудом ответила Тяпа. – Оч-чень умной ма-а-какой.

Мишутка с невероятной отчётливостью вспомнил свой сон про мотоцикл с коляской. Он хотел уж было всерьёз задуматься обо всём этом, но в этот момент на него навалился оргазм. По этой же причине он не обратил никакого внимания на то, что именно в этот миг в огромной алюминиевой кастрюле с недавно закипевшей водой стали одна за другой всплывать готовые к употребленью… галушки.

 

 

23.

 

…И секрет их изготовления был безвозвратно утрачен, – закончил свой рассказ дядя Володя, – а теперь спать. Завтра я тебя в сад поведу. Поэтому подъём на полчаса раньше!»

Спокойной ночи. – тихо сказал Ваня, повернулся на другой бок и закрыл глаза.

Он всегда закрывал глаза заранее. Ему казалось, что если этого не сделать, то сон никогда не придёт, потому что Олле Лукойе ни за что не станет крутить свои зонты зря, то есть попусту тратить свои силы на тех, кто ещё не готов увидеть всё в настоящем виде. Пусть ими занимается весь остальной, видимый, мир, если ему, конечно, больше нечем заняться.

В эту ночь Ване приснилось, что он едет в современном быстроходном танке по бескрайней пустыне, а справа от танка, то отставая, то догоняя их вновь, бежит стадо слонов. Но это не было сафари. Слоны взялись откуда-то сами по себе (вероятно, они возвращались домой от верблюдов) и бежали за танком примерно из тех же соображений, из которых преследуют велосипедистов собаки.

В танке, кроме Вани, было ещё трое танкистов, и они всё время разговаривали о каких-то дырках, хитро перемигиваясь и хохоча во весь голос.

Потом они приехали в Дамаск, чтобы выведать секрет выплавления знаменитой стали. Впрочем, возможно, они приехали вовсе и не в Дамаск, а в древний Киев, чтобы заново овладеть утраченным ныне искусством изготовления особо прочных русских кольчуг. Тех самых, что не берёт не один меч, пусть даже и самый татарский.

В любом случае, это было неважно, – Дамаск или Киев, сабли или кольчуги, потому что во сне Ваня точно не помнил, о чём рассказывал ему сегодня дядя Володя. Он помнил только о какой-то безвозвратной потере, но что конкретно было ими утеряно, вспомнить не мог. Поэтому они разъезжали на своём танке по всему земному шару и разыскивали хоть что-то, что действительно показалось бы им находкой. Возможно, если бы они были археологами, им могло бы повезти больше, но они были танкистами, от которых на неопределённый срок отвернулась удача.

 

 

24.

 

«Пожалуй, пора что ли!» – приказал себе Парасолька, поцеловал сладко спящую Симу, резко встал с кровати и зашлёпал босыми пятками по линолеуму.

Уже через несколько секунд он оказался в ванной, где первым делом освободился от малой нужды прямо в раковину, после чего влез под душ, намылил подмышки, лобок и ноги между пальцами, трижды сменил температуру воды с горячей на умеренно ледяную, почти буквально представляя себе, как ускоряют своё движение внутри его тела крошечные красные шарики под струями контрастного душа. «Хор-рошо!, – радовался майор, – ух, хорошо! Сейчас кровь-то моя разгонится, как к мозгу-то притечёт, как мысли-то мои завертятся, как пойму я наконец всё про этот грёбаный мир! Ух, хорошо!»

Он вышел из ванной, наскоро вытер свой атлетический торс и уже в красных вьетнамских шлёпанцах потопал на кухню. «Что же всё-таки делать с люком? – размышлял он, машинально проглатывая последнюю третью сосиску, – вот-вот начнётся война, придут на нашу землю враги, а где бордовая кнопка я так и не знаю. А они будут злорадствовать, а потом и вовсе возьмут нас всех в плен. И Симу, наверняка, изнасилуют!» Парасолька хотел уж было встать из-за стола, но в последний момент решил съесть ещё одну сосиску, вспомнив, что Александр Васильевич Суворов рекомендовал всем своим чудо-богатырям завтракать поплотнее, а потом уже смотреть по обстановке.

 

В 6.59 Парасолька был уже на плацу. «Здоровеньки булы!» – сказал ему танк.

– Здорово, ТанкО! – ответил майор. – Как боевой дух?

– Согласно уставу бронетанковых войск, товарищ майор! Пункт 4.1.1. «Утро в военной части»! – отчеканил танк и бодро качнул стволом, демонстрируя свою идеальную выправку.

– Как там с пластилином? – спросил Парасолька, не переставая думать о люке.

– Порядочек, товарищ майор! Васильевне вчера зарплату выдали. Есть пластилин. Правда, оранжевый – ну так ещё и не война!

– Как оранжевый? – возмутился майор, – Они что там, в штабе, все с ума посходили? Сегодня же рапорт стану писать! Это ж они что там о себе думают! Они думают, Директивы на них не найдётся? Да я самому Георгию Константинычу Жукову на тот свет маляву накатаю, если потребуется! Совсем охамели!

– Гм-гм-гм… – сказал танк. – Поедемте, что ли, товарищ майор?

И они поехали.

Уже на подъезде к полигону Парасолька снова заговорил о штабном самоуправстве, но уже более спокойно.

– Ну ты-то хоть меня понимаешь? Понимаешь, что я-то прав? – спросил он у танка. Тот снова кивнул стволом. – Ты же ведь зелёный, значит, и пластилин должен быть зелёный! Маскировка! Понимаешь это хоть ты?

– Конечно, товарищ майор.

И они принялись маневрировать.

Где-то во втором часу дня к майору подлетел почтовый воробей в тёмно-синей пилотке.

– Чик-чирик, вам письмо, товарищ майор! – шепнул он ему на ухо и выпустил из клюва оранжевый конверт.

– Да что ж это такое! – вскричал в сердцах Парасолька. – Что, зелёный цвет вообще отменили?!. Что-то я не понимаю! Не пролетарский он что ли?

Удостоверившись, что депеша не секретная, он сунул конверт за пазуху и продолжил свою работу. «Потом почитаю» – подумал он, по всей видимости.

Вон за той высоткой лесок есть уютный! – обратился он уже к танку, – Там бы нам остановочку  сделать. Надо подрулить кое-что.

– Есть! – ответил танк.

– Едь-ка потише! – попросил майор. – Я дальше без пластилина поеду. И башней-то не верти особо, я сзади на бак присяду, почитаю чуток.

– Хозяин-барин! – весело отозвался танк.

– Не выступай, Танко! – сказал Парасолька.

 

Письмо, доставленное почтовым воробём, начиналось так: «Здравствуй, моя любимый! (Интересно, усмехнулся он и принялся читать дальше) Да, ты был прав (Интересно, когда это, – подумал майор, – и главное, в чём?), сложность действительно бывает двух видов. Одна плохая, мешающая постижению истины, которая всегда проста. Это такая сложность-сумбур, когда на самом деле всё просто, а нагорожен целый таки огород. И всё это для того, чтобы запутать следы или и вовсе по дурости. (ЧуднО выражается! – подумал Парасолька и хмыкнул.) Но бывает и иная сложность. Как и любая другая истина, на самом деле, это не сложность, а высшая простота, которая воспринимается как сложность только тупицами, просто неспособными к некоторым, опять же, элементарным логическим операциям. Ведь когда мы смотрим в микроскоп, мы видим ту же самую реальность, которую видим и так, но только в деталях. Поэтому вторая сложность – это, в первую очередь, сложность подробностей, тогда как первая – сложность тупых и ленивых. (Эко заворачивает! – мысленно присвистнул майор.)  Как говорят у нас в Германии, каждому своё. («Ага-а, – зевнул Парасолька, – лысому – расчёска, как говорят у нас в России. Да и у кого это у нас, в Германии?» Он заглянул в конец письма, но подпись «твоя маленькая» ни о чём не говорила ему. «Гм-гм-гм. ЧуднО!» И он снова пожал плечами.) Любимый мой («Ну вот, опять!»), пожалуйста, не забывай меня никогда-никогда! Сейчас всё сложно, страшно, да и человек всегда выбирает, где и как ему лучше, а потом уже легко придумывает сложные объяснения. Я тоже знаю всё это, и не раз так было и со мной. Только… («Что только? Ага-а, интонационная пауза» – Парасолька немного пожевал собственную нижнюю губу в знак уважения к автору и продолжил чтение.) Я хочу, чтобы ты просто знал одну вещь («Легко!» – прокомментировал майор.): что бы ни случилось; сколь ни ужасным тебе покажется то, что ты непременно обо мне скоро узнаешь; и вообще, даже если перевернётся с ног на голову весь этот мир – знай, что я люблю тебя, что ты половинка моя, и я – твоя часть. Пожалуйста, знай это, мой любимый! Знай это, несмотря ни на что! Пожалуйста, не забывай меня, хотя возможно мы больше никогда не увидимся. Знай, что я буду любить тебя даже мёртвой. И ещё одно... Я никогда никому не говорила таких слов, которые только что сказала тебе…

Твой Маленькая»

«Интересное кино!, – подумал Парасолька, – Да от кого ж это письмо-то? На Симку вроде непохоже. Не её, как его, ну этот, – стыль! И конверт оранжевый и пластилин зелёный Ванятка извёл. Германия какая-то. Одним словом, чертовщина мохнатая!» Вдруг прямо у него над головой пролетел одинокий лебедь, едва не задев крылом майорову пилотку. Ему даже послышалось какое-то странное, незнакомое слово «диэсЫре». «Это ж надо! – удивился Парасолька, – Лебедь, один, без стаи, без лебедихи, да и лопочет ещё не по-нашему. Казах он что ли, или монгол какой?»

В этот момент прогремел выстрел, и одинокий лебедь упал прямо под левую гусеницу, что было весьма прискорбно, поскольку рана его, в принципе, была не смертельной, но то, чего не сделала глупая пуля, довершил шибко умный ТанкО. Таким образом, колесо Сансары повернулось, согласно штатному расписанию. «Кто стрелял?» – хотел крикнуть майор, но тут в трёх метрах от танка разорвалась граната. «Любить их в душу! Научил на свою голову! – усмехнулся он, – Молодцы! Войну встретим не с пустыми руками!»

Как раз к этому времени они въехали в «уютный лесок».

– Глуши моторы, ТанкО! – приказал Парасолька, – Всё равно мы условно подбиты. И вообще, снимай-ка ты… гусеницы! Я сейчас буду у тебя люк искать.  

 

 

25.

 

Всё-таки, как ни крути, тётя Наташа была вопиюще красивой девкой. Умна, стройна, непосредственна и вызывающе улыбчива, – в особенности, когда приходили гости или друзья супруга. Впрочем, друзья супруга приходили нечасто, поскольку всё семейство Лебедевых, за исключением счастливо избежавшего сей участи дяди Валеры, ютилось в трёхкомнатной «хрущёвке», и потому Наташин муж, дядя Володя, находился в оной квартире, строго говоря, на птичьих правах.

Кроме дяди Володи, все остальные её обитатели, не считая, разумеется, Вани, неразвитая детская писька коего действительно с лёгкостью позволяла сбросить его со счетов, были женщинами.

Две из них, священная мать семейства, по совместительству – Ванина бабушка, Мария Анатольевна, да Ванина мама Ольга Васильевна – были дамы весьма угрюмые и однозначно жизнью замученные. При этом Священная Мать Анатольевна в силу возраста была этой самой жизнью уже несколько отпущена в сферу трудных воспоминаний, Ольгу Васильевну же жизнь мучила непосредственно и педантично, так что на воспоминания у неё просто не было времени. А если бы даже и было, то ничего особо хорошего припомнить бы она не смогла.

На примере Марии Анатольевны мама как-то объяснила Ване значение слова «пожилая». Ваня сразу понял и сразу озаботился этимологией. Успокоился он на том, что ярко представил себе, как тучные женщины, подобные его бабушке, грузно плюхаются на табуретку посреди кухни, прямо в процессе приготовления каких-то очередных котлеток и, тяжело вздохнув, печально констатируют: «Ох, и пожила я!..»

«Наверное, так и произошло это слово!» – подумал Ваня. Он вообще любил размышлять. Однажды они шли с мамой в Театр Зверей, когда малыш заявил, что вдруг понял, почему мужчины жмут друг другу руки.

– Наверное, – сказал он, – сначала, когда люди были первобытными, они при встрече сразу начали мериться силами или даже драться. А потом, когда становилось ясно, кто чего стоит, они уже начинали разговаривать. И теперь, в память о тех временах, мужчины жмут друг другу руки.

– Откуда ты это знаешь? Кто тебе про это рассказывал? – спросила скептически Ольга Васильевна.

И Ваня снова вынужден был заткнуться, потому что никто про это ему не рассказывал. То есть, про то, что были некогда так называемые первобытные времена, рассказывала ему, собственно, сама Ольга Васильевна, но про рукопожатия он придумал самостоятельно, поскольку книгу товарища Тейлора «Первобытная культура» ещё не была к тому времени прочитана ни одним из членов его семьи, ни говоря уж о нём самом, самостоятельно прочитавшим пока ещё только «Букварь» и «Азбуку», да и то под угрозой побоев. Поэтому тему, как обычно, пришлось закрыть.

С тётей Наташей же, напротив, всегда можно было поговорить хоть о динозаврах, хоть о пионерах-героях, и уж тем более, о мужских руках.

Так и жили они с дядей Володей в Царстве Женщин, которым неведомо кто управлял.

Между тем постепенно приближалось лето тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Семья Лебедевых засобиралась на дачу. Несколько раз Ваня даже участвовал в вылазках за большими картонными коробками, что в изобилии водились на задворках мосторгов и продуктовых. Когда коробок набралось достаточное количество, в них начали складываться вещи: одежда, посуда, обувь и даже книги. Ваня также не покладая рук трудился в этом направлении. Свои игрушки ему пришлось собирать и разбирать несколько раз, поскольку срок переезда на дачу постоянно переносился. По всей видимости, все остальные члены его семьи никуда особо не торопились. В принципе, их можно было понять. Да и Наташа ещё не сдала летнюю сессию.

В то время Ваня ещё очень любил лето. Зимы в Москве семидесятых годов были холодные и со стабильным снежным покровом, появлявшимся, как правило, строго в середине ноября и безо всяких эксцессов державшимся строго до середины марта. Уже к началу первого весеннего месяца снег чернел, а к первому апреля окончательно исчезал. Лето же было тёплым и умеренно жарким. И вообще, летом Наташа начинала носить лёгкие платья и, что особенно грело Ванино нижнее сердце – босоножки. Кроме прочего, на даче в жаркие солнечные дни, каких было абсолютное большинство, Наташа ходила в купальнике. Ольга Васильевна ходила в купальнике только на пляж, да и то в закрытом. Наташа же предпочитала узкие короткие трусики и цветасто-декоративный бюстгальтер. Стесняться ей было нечего. У неё была отличная фигура, которую она любила демонстрировать при каждом удобном случае. Но едва ли она понимала, что на всём земном шаре не было особи мужского пола, столь же пылко влюблённой в её молодое стройное тело, как её родной племянник Ваня, который любил и вожделел свою тётушку настолько чистой священной похотью, какую можно испытывать, только не зная наверняка, что именно находится у неё между ног.

Да, он не знал этого, но был готов полюбить всё, что там бы ни оказалось. Вероятно, это было связано с тем, что он любил её душу. А чем же является Душа Женщины, если не её телом?..

 

 

26.

 

«Я так и знала! Я же так и знала!» – всхлипывая, приговаривала Алёнка, продолжая гладить бельё. «Господи, конечно, на всё воля твоя! Гы-гы-гы, – снова вздрогнула она от собственных слёз, – ну как же мне плохо-то, Господи! Неужели же тебе всё равно? Я люблю тебя, Господи! Но ведь его же я тоже люблю! Чёрт бы нас всех побрал!» И в ту же секунду она случайно наехала утюгом себе на руку. Алёнка пронзительно взвизгнула, потрясла рукой в воздухе, поморщилась от запаха палёной пластмассы и коротко засмеялась тому, насколько внимательны к ней так называемые небеса.

«Чёрт бы нас всех побрал!» – в запале богоборческой истерики снова повторила она. Порывом внезапного ветра приподняло занавеску, которая тут же зацепилась за гладильную доску. Девушка попыталась было её поправить, но именно в этот момент её правая ножка выскользнула из тапочка, она потеряла равновесие, и вся честная компания: Алёнка, утюг и гладильная доска, к неописуемой радости торжествующего Мироздания рухнула на пол.

«Любить-колотить!» – выругалась красивая кукла, заметив, что занавеска также оторвалась, а карниз беспомощно повис на одном шурупе. После этого она выключила утюг, села на пол и безудержно зарыдала.

Возможно, Алёнка проплакала бы весь день, но неожиданно к ней в форточку влетел почтальон. «Чик-чирик, – сказал он, – для Вас секретный пакет!» Она вытерла свои игрушечные девичьи слёзки и молча забрала у него из клюва зелёный конверт. «Да уж, – горько усмехнулась она – конечно, в Тайной Канцелярии всё, что хочешь, можно найти! Хоть зелёный конверт, хоть какой! Одно слово – ГДР!»

На государственном бланке было написано:

17.

 

«Давным-давно, много миллионов лет назад, наша планета была совсем другой и населялась совсем другими существами. А людей тогда и вовсе не было» – начала свой рассказ тётя Наташа.

Она согласилась остаться с Ваней потому, что как раз сегодня в институте давали скучные лекции, а читающие их не менее скучные лекторы были малопривлекательными мужчинами-профессорами, которые любили делать красивой Наташе поблажки. Ведь других способов завоевать её девичье расположение, принимая во внимание их бесповоротную асексуальность, у них решительно не имелось.

И не то, чтоб они рассчитывали на что-то всерьёз. Например, на то, что на ближайшем экзамене Наташа обнаружит полное незнание их предмета, и они, похотливо улыбаясь, как это делают герои X-фильмов, мягко, но недвусмысленно намекнут ей, что единственное, что она может сделать во избежание несмываемого позора – это здесь же, на экзамене, раздеться, лечь на парту и услужливо раздвинуть свои стройные двадцатидвухлетние ножки. Нет. Отнюдь. Профессора, все как один, были мужчинами взрослыми, то есть вполне окончательно примирившимися со своей ролью верных пёсомужей, ввиду очевидной необоснованности своих сексуальных претензий к молоденьким девушкам из числа своих же студенток, – то есть людьми, смирившимися с необоснованностью претензий на всё то, что принято считать истинной красотой.

Однако в паху у профессоров нет-нет, да ёкало их усталое сердце, когда девочки, подобные Наташе, с широко открытыми глазами цвета медного купороса или, напротив, чёрными, как арабская ночь, отпрашивались у них с той или иной лекции, всякий раз не забывая после своей кокетливой тирады якобы нелепо и неумело поджать свои сладкие губки. И когда профессора-мужчины в ответ на это, так же якобы, снисходительно улыбаясь, говорили что-то вроде «конечно, Наташенька, Леночка, Оленька, о чём разговор», все они чувствовали себя немного-немало пахарями на ниве Вечной Женственности, и едва ли человеколюбиво ставить им это в упрёк. Поэтому, так или иначе, сегодняшнее Наташино пребывание дома было вполне легальным, а то, что в данный момент она рассказывала своему племяннику Ване сказку собственного сочинения, было и вовсе с любой стороны похвально.

На тёте Наташе были бордовые клешёные  брючки, пёстрая блузочка с какими-то невнятными оборочками на груди; красивые чёрные волосы были собраны в пучок, открывая довольно симпатичную шейку. Она сидела спиной к их старинному пианино с подсвечниками, закинув ногу на ногу. Её правая босая ступня, таким образом, покачивалась в воздухе, а левую она поставила сверху на розовый тапочек. Другой же её тапочек сиротливо стоял рядом, покорно ожидая свою хозяйку, красавицу Правую Ножку.  Ноготки были покрыты тёмно-красным советским лаком, но, надо отдать девушке должное, в высшей степени аккуратно.

«И это время называлось Мезозойскою эрой! – весело продолжала тётя Наташа, покачивая ногой. – Мезозойская эра была очень-очень давно. Задолго-задолго до нашей…»

При словосочетании «до-нашей-эры» в Ванином воображении немедленно нарисовались огромные египетские пирамиды, верблюды, какие-то люди в чалмах, древнегреческие спортсмены-олимпийцы, Геракл и Прометей. Обо всём этом он знал от мужа тёти Наташи дяди Володи.

«… называлась эта эра Мезозойской, а та, что была до неё – Палеозойской. Людей тогда и в помине не было. И весь мир был населён огромными гигантскими ящерицами. Имя им – динозавры».

Ваня уже слышал об этом и знал, что всем им предстоит погибнуть в чудовищном космическом катаклизме.

– …и жил-был на свете один динозавр. Звали его, – тётя Наташа на секунду задумалась, – звали его Вася. Он был непохож на других динозавров. Он никогда никого не обижал и не нападал на более слабых ящеров, как поступали его сородичи. Динозавр Вася любил цветы. А, надо сказать, цветы в Мезозойскую эру были совсем другими, чем сейчас. И даже сорвать простой одуванчик, живи мы в Мезозойскую эру, было бы для нас совершенно непосильной задачей. Ведь все цветы были величиной с сегодняшние деревья, а деревья были величиной с горы и назывались эвкалиптами. Динозавр Вася целыми днями ходил по огромным лесным лужайкам…

– Каждая из которых – с современную пустыню! – подхватил Ваня. Тётя Наташа улыбнулась и, желая подыграть племяннику, округлила глаза:

– Да-а! Уж никак не меньше Каракумов, а то и с Сахару! И по этим лужайкам бродил динозавр Вася и… собирал цветы. Огромные-преогромные красивые-красивые букеты!

– Размером со стог сена! – снова встрял Ваня.

– Да, совершенно верно! И эти букеты он дарил своим друзьям-динозаврам и… маме.

Ваня непроизвольно поморщился. Ну какая, к чёртовой бабушке, мама! Убедившись, что Наташа не заметила его секундного возмущения, мальчик снова состроил заинтересованное лицо.

– Но однажды в своих поисках цветов он зашёл слишком далеко и оказался за много километров от самой дальней из известных ему до сего дня опушек. И там он и нашёл настолько прекрасные цветы, что с ними и сравниться ничего не могло! Динозавр Вася был просто восхищён этим великолепным лугом и от восторга немедленно плюхнулся на спину, что было недопустимо для динозавров, и стал смотреть в небо, вкушая аромат этих диковинных цветов. Но… это были не совсем обычные цветы, и поэтому довольно скоро он уснул крепким летаргическим сном.

– А что такое летаргический сон? – спросил Ваня из уважения к Вечной Женственности, поскольку несколько недель назад дядя Володя, Наташин супруг, уже просветил его на сей счёт, рассказав историю, вычитанную им не то в газете «Труд», не то в «Вечерней Москве» о том, как некая пятнадцатилетняя девочка в каком-то сибирском городе заснула этим самым летаргическим сном ещё перед Революцией и благополучно проспала освоение целины, всю Великую Отечественную войну, всё восстановление народного хозяйства, запуск первого спутника и даже первый полёт человека в космос. Проснулась она уже в наше время, когда все её сверстники уже давно умерли, погибли на войне или превратились в старичков и старушек, а она по-прежнему – совсем молодая девчонка, хоть ей уже и под семьдесят, – ничего о жизни не знает, ничего не понимает, смотрит во все глаза на непонятный ей мир и удивляется, как же это такое с ней приключилось.

Ваня из вежливости слушал Наташину версию объяснения феномена летаргического сна, а сам думал о её теле. Разумеется, о том, как было бы здорово увидеть её абсолютно голой и потрогать везде-везде. И чтобы она не сопротивлялась.

– И вот пока динозавр Вася спал, и случилась вся эта ужасная космическая катастрофа! И все его родственники и вообще все-все-все на свете динозавры… вымерли. Потом началась эра людей; появились древние египтяне, древние греки и римляне. А динозавр Вася всё спал и спал. Но однажды на эту опушку, где он когда-то заснул и которая за многие миллионы лет успела побывать и тайгой, и дном моря, и снова тайгой, а потом и вовсе пустыней Гоби, пришли археологи и нашли его. Они, конечно, очень удивились, что динозавр так хорошо сохранился, но вспомнили, что в природе всякое случается, и отвезли его в зоологический музей. И динозавр Вася стал спать стоя, и за стеклянной витриной. И как-то раз в музей пришёл пионер Петя, подошёл к спящему динозавру Васе и стал его разглядывать и одновременно рассказывать своим подшефным октябрятам всё, что он знал про Мезозойскую эру. И вдруг он заметил, что динозавр Вася… открыл глаза. Но Петя был очень смелым пионером и совсем не испугался, хотя его октябрята в первую секунду отпрянули. «Я тебя не выдам! – сказал Петя Васе, – я буду к тебе приходить каждый день и рассказывать тебе о мире, в котором ты теперь живёшь, потому что ты очень многое пропустил, пока спал летаргическим сном». Петя был отличником и вообще очень умным, и он тоже знал, что такое летаргический сон. Он действительно стал каждый день приходить в гости к динозавру Васе и подолгу беседовать с ним. Они очень подружились, а потом пионеры и вовсе забрали его жить к себе в живой уголок. И динозавр Вася понял, что всё было в его жизни не зря. Даже летаргический сон.

Конец Наташиной сказки получился немного скомканным, поскольку она вдруг вспомнила, что у неё сейчас убежит суп, который оставила ей сестра Ольга, чтобы она покормила Ваню. Его и впрямь пора уже было кормить, да и, к тому же, сама Наташа, несмотря на замужество, ещё не умела варить суп, но зато хорошо сознавала, что если испортить суп, приготовленный Ольгой, – скандала не избежать.

Когда они пообедали, Ваня отправился лепить из пластилина динозавра Васю. Поскольку зарплата у Ольги Васильевны ожидалась только через неделю, а слепить Васю необходимо было немедленно, пластилин пришлось счистить с пластмассовой башни танка, так как свободный пластилин закончился.

Когда динозавр Вася был готов, к нему в комнату пришла тётя Наташа и сказала, что ему пора приступать к дневному сну. Как правило, Ваня не спорил с тётей и покорно улёгся в постель. Убедившись, что всё в порядке, Наташа отправилась в ванную. Что и говорить, мыться она любила.

Ваня медленно засыпал под шум работающего душа и представлял себе голую Наташу, мысленно переводя взгляд с её восхитительных лодыжек на груди и обратно. Иногда он на несколько секунд останавливался на пупке. Мама говорила ему, что именно из пупка появляются на свет дети.

– Как же так? – не верил ей Ваня. – Ведь дырочка такая ма-аленькая!

– Она растягивается, – успокаивала его Ольга Васильевна, – да и голова у тебя раньше была куда меньше.

 

 

18.

 

– Э-йех! Эге-гей! – воскликнул майор Парасолька, выходя из Алёнкиной ванной в чём мать родила. Он продвигался по её малогабаритной квартире в одних лишь мохнатых тапочках в виде зелёных собачек и шумно вытирал себе спину чёрным махровым полотенцем с какими-то непонятными жёлтыми фигурками.

– Что это с тобой такое? – спросила из под одеяла Алёнка и призывно улыбнулась.

– Да правительство мне выходной подарило! Не будет завтра манёвров! Не иначе как Ванятка весь пластилин про… протерял. – вовремя поправился Парасолька. – Война на носу, а корольку хоть бы хны! У него динозавры одни на уме!

– Иди ко мне… – тихо позвала Алёнка. – Я так соскучилась по тебе.

Не знаю, конечно, к сожалению ли сие или, напротив же, к счастью, но взрослым людям не надо объяснять, что имела в виду девушка под словом «соскучилась»… Впрочем, едва ли она лукавила. Ведь её тело и впрямь соскучилось по телу Пластмассового Майора, а при чём уж тут сам майор или сама Алёнка, и насколько прочна была их связь с собственными телами – это уж пускай Мишутка какой-нибудь думает. То есть, если, конечно, считает себя вправе об этом думать. Думать о телах, не имеющих к нему никакого отношения, не утрудив себя даже спросить разрешения у их, тел, непосредственных, хоть и случайных хозяев. Пусть, пусть он думает обо всём этом, если ему наплевать, конечно, на то, что многоумная обнимательная обезьяна сохнет (и нет тут другого слова) по нему, безмозглому плюшевому медведю, вот уже третьи сутки. Пусть философствует, упрямая пушистая скотина, раз страдания близкого существа, которое, заметим тут справедливости ради, на самом деле ещё не решило, хочет ли оно связать с ним, треклятым плюшевым мудрецом, свою игрушкину жизнь, но уже плачет из-за него и рвёт своё ватное ширпотребное сердце, – пусть, пусть думает, о чём хочет, серая сволочь, если страдания Тяпы, полюбившей его всей душой, хоть и исключительно по собственной инициативе, то есть не спрашивая Мишуткиного согласия, не считает он поводом, достойным его размышлений. Пусть думает он хоть о пятом, хоть о десятом, хоть о той бездне, лежащей между числами 5 и 10; пусть думает обо всём этом хоть до двенадцатого пришествия, – только майор и Алёнка всё равно будут делать друг с другом то, что захотят их тела. А тело Мишутки так же вечно будет делать то, за что его душу давно бы следовало расстрелять. Вероятно, само его появление на свет, продолжал он свои размышления, и было тем самым Расстрелом. Ведь как же ещё верней можно убить душу, как не «подарив» ей жизнь в теле!?.

– Я люблю тебя… – прошептала Алёнка, когда к ней вернулся дар речи.

 

Он проснулся от того, что почувствовал её отсутствие рядом. Полежал с минуту, вглядываясь в темноту, и пошёл на кухню.

Алёнка сидела спиной к нему, уронив голову на руки. На мгновение Парасольке даже показалось, что тоненькая струйка голубоватого дыма выходит непосредственно из её макушки. Он обнял её за плечи:

– А я и не знал, что ты… – майор замешкался, подыскивая нужное слово, – гм… покуриваешь.

– Иногда. – будто внутрь себе проговорила Алёнка. Парасолька поцеловал её в затылок и стал погладил по голове.

– Маленькая моя… Грустная моя девочка… – приговаривал он и снова гладил и целовал её волосы. – Моя пластмассовая печальная девочка. Ну что с тобой приключилось, Алёнушка моя неразумная?

– Я всё знаю… – тихо сказала она и после продолжительной паузы заговорила достаточно быстро. – Я всё знаю. Совсем-совсем всё, понимаешь? Даже то, о чём сама не догадываюсь. Я не хочу! Я не хочу! Я всё знала и раньше. Я всегда всё знала. А когда меня не было на свете, всё равно был кто-то, кто знал всё это вместо меня. И так всегда всё. Только так всегда и бывает. Всё всегда так. И все всё знают. Иногда сами пытаются себя обмануть, что не знают, а потом всё равно… всё равно приходится… всё равно настаёт такой день или такая ночь, когда каждому приходится согласиться с тем, что он всё и всегда знал. Знал, как будет, как было и даже как никогда не будет. Вот что самое страшное! Понимаешь?

Алёнка зарыдала. Майор аккуратно затушил её папиросу, присел на корточки рядом со своей пластмассовой девочкой, ласково убрал растрёпанные волосы у неё со лба; с едва заметным, но исключающим сопротивленье усилием повернул её лицом к себе и внимательно посмотрел в глаза:

– Что с тобой? – спросил он шёпотом.

– Я не хочу, чтобы это кончалось… – ответила Алёнка. И вдруг с неожиданным проворством вскочила с табуретки и потянула Парасольку за собой в комнату. Они оба почувствовали, что это начинается. Их сердца бешено заколотились внутри пластмассовых тел, словно язычки внутри церковных колоколов в самый разгар пасхального звона.

Не успели майор с Алёнкой упасть на кровать, как их действительно накрыло той самой волной высшего сексуального удовлетворения, известного в мире игрушек. Они крепко-крепко прижались друг к дружке и безудержно зарыдали.

 

 

19.

 

Мишутка пил уже вторую чашку кофе, когда ему вспомнился сегодняшний сон.

В нём они прогуливались с Тяпой по тому самому лесопарку, где Андрюша сбил его своим детским мячом. Ему снилось, насколько он теперь мог судить, будто он идёт по дорожке, так же, как и тогда, когда это имело место в реальности, спотыкаясь о сосновые шишки, размышляя о роли Тяпы в его плюшевой жизни и о том, насколько случайны те внезапные события в наших судьбах, ведущие впоследствии к коренным переменам.

Он шёл себе по лесу и никого, как обычно, не трогал, когда неожиданно почувствовал, что он тут не один. Определённо, кто-то шёл рядом с ним. Мишутка отчаянно завертел головой, но никого не увидел. Он посмотрел себе под ноги, предположив, что этот кто-то, идущий с ним рядом, есть не что иное, как приставшие к подошвам игрушечные собачьи фекалышки или просто-напросто шишки. Но нет, с обувью всё было в порядке. «Боже мой, – подумал прямо во сне Мишутка, – вдруг это смерть моя хочет вступить со мной в диалог?» Он где-то читал, что смерть всегда находится на расстоянии вытянутой левой руки от любого из нас.

Медвежонок тревожно пошарил в воздухе левой лапкой. Вроде всё было тихо. Во всяком случае, лапка его не встретила никакого сопротивления. «Наверное, этого-то и следует опасаться!» – тут же подумал Мишутка, но шаг не ускорил, чтобы его смерть не подумала, в свою очередь, что он трус.

И вдруг, казалось бы, ни с того ни с сего, как это часто бывает во сне, он понял, что рядом с ним идёт Тяпа, и что на самом-то деле она шла рядом с самого начала – только он почему-то не замечал её. Обезьянка, казалось, тоже только что поняла, что идёт рядом с Мишуткой. До последнего момента ей тоже казалось, что она идёт по лесопарку одна, и последнюю пару минут она тоже искала кого-то, кого ощущала, но не видела рядом.

Они с Мишуткой переглянулись и невольно взяли друг дружку за передние лапки. И вот тут-то откуда-то сверху и донёсся этот спокойный чуть дребезжащий голос: «ВСЕ ВАШИ СТРАДАНИЯ ПРОИСХОДЯТ ЛИШЬ ОТ ТОГО, ЧТО ВЫ ВСЁ ПОНИМАЕТЕ ВЕРНО!..»

«Чёрт знает что такое, – подумал Мишутка уже в процессе мытья посуды, – а главное, опять непонятно, откуда в этом лесу взялась Тяпа! Что с того, что мы с ней переспали! Ведь когда она появилась в лесопарке в первый раз, то есть  в реальности, мы оба даже и не подозревали, чем всё это закончится. Да и чем, собственно, таким уж это закончилось? Ну бывает. И кому вообще от этого плохо? Живёт без мужа, сына воспитывает, – кстати, преотвратительный мальчик, – что ж ей теперь, душу себе зашить?» Он подумал ещё немного, пока отмывал сковородку с ошмётками медового омлета, а потом, прикинув, что сейчас Андрюша скорее всего в саду, всё-таки набрал её номер.

Пока звучали длинные гудки, в голове у медвежонка крутилась какая-то печальная протяжная песенка. Он уже где-то слышал её буквально на днях, но никак не мог вспомнить где. Песенка то выплывала на первый план, то уступала своё место праздным размышлениям о том, что вот ведь как странно: то, что он, Мишутка, слышит как гудок, в это же самое время Тяпа слышит как звонок; при этом он наверняка знает, что эти гудки означают звонки в квартире именно у Тяпы, а ни у кого другого – Тяпа же, слыша их, может только предполагать, с той или иной степенью достоверности, у кого это сейчас гудит в голове.

В это самое время Тяпа подумала так: «Ага! Вот ты и попался, умник! Созрел, стало быть!» После этого она сняла трубку и сказала туда «алло».

 

 

20.

 

– Принимая во внимание уверенность высшего руководства Восточной Понарошкии в том, что они имеют отсрочку в начале военных действий как минимум до середины июня, предлагаю считать днём начала операции «Жанна д’Арк» 29-е мая! – сказал старший пиротехник Норштейн.

– Считать… – задумчиво проговорил Пиночет. – Считать можно всё, что угодно. Можно, например, считать, что Земля – это Марс или, скажем, что Вы умны, а я глуп. Но становимся ли мы марсианами в случае утраты Луны, даже если обретаем взамен Фобос и Деймос? Нет, не думаю. – подвёл он черту собственным размышлениям.

– Насколько я понимаю, – вступил в разговор генерал Гитлер, – товарищ Норштейн опирается на данные нашей разведки…

– Которая находится под Вашим началом. – закончил за него Пиночет и, выдержав паузу добавил, – Откуда у вас эти сведения? Мне бы хотелось ещё раз послушать эту увлекательную историю.

– Сведения предоставлены нашим агентом Фортуной, которая работает в Панарошкии с 29-го января сего года. Данная информация добыта ею в процессе интимного общения с майором Парасолькой… Я бы сказал, максимально интимного. – уточнил Гитлер.

– Парасолька, Домисолька… – рассеянно пробурчал Пиночет. – Скажите мне, Гитлер, а что Вы сами знаете о «максимально интимных отношениях»?

Гитлер покраснел. Пиночету же явно пришёлся по вкусу неожиданный поворот в их разговоре:

– Ведь насколько мне известно, ваша супруга фрау Анни будет вагинофицирована только в будущем году. Или вы знаете об этом от фрау Марты?

Пиночет прищурился и, подобно удаву, всё крепче сжимающему в своих смертельных объятьях незлобивую, но окончательно обречённую обезьянку,  продолжал, постепенно замедляя темп речи:

– Ведь Конституция не является для Вас книгой за семью печатями, и Вы, должно быть в курсе, что супружеские измены караются у нас родовым проклятьем?

– Простите, – начал оправдываться Гитлер, – я не имел в виду ничего подобного. Я сказал лишь, что интимные отношения между нашим агентом Фортуной и майором Парасолькой были интимными ровно настолько, насколько, если принять во внимание, что Фортуна так же… – Гитлер на секунду осёкся, – так же, как и моя жена невагинофицирована, и Парасолька тоже принадлежит к доминирующему в Панарошкии гладколобковому типу мужчин.

Пиночет покрутил в воздухе курительной трубкой, пустил несколько неестественно круглых дымных колечек, походивших скорее на виниловые пластинки и, насладившись, воцарившейся в его кабинете тишиной, сказал:

– Я удовлетворён Вашими объяснениями, товарищ Гитлер! А теперь мне бы хотелось выслушать Вас! – обратился он к Эйлеру, который, как истинный экстрасенс, приосанился двумя мгновеньями раньше.

– Я полагаю, что 29-е мая следует признать удачным днём для начала войны.

– Ну-ка, ну-ка? – Пиночет выдвинул голову вперёд и с видом мыслителя запустил правую руку себе в волосы и озорно захлопал глазами.

– Персональное число этого дня, – продолжал Эйлер, – равняется Шестёрке. Шестёрка с точки зрения многих исследователей является числом Заземления и, так или иначе, имеет отношение к стихии Земли и зодиакально связывается со знаком Тельца, а в еврейской каббале соответствует букве Вав и так же связывается с Тельцом. Шестёрка кратна Двойке, а Двойка – это Энергия, женское начало; в семейных отношениях – это жена и мать; в христианской парадигме – это Бог-сын, то бишь Иисус Христос, а коль скоро речь идёт о Шестёрке, то всё, присущее Двойке, утраивается. Тут уместно вспомнить, что сама по себе Тройка – это не что иное, как результат взаимодействия Единицы, первоимпульса существования, и Двойки, о которой я уже говорил, да и вообще, Тройка – это всегда Результат. Шестёрка же является Тройкой вдвойне, то есть это результат, превосходящий все ожидания, и коль скоро мы говорим о победоносной войне, то победа эта скорей всего будет совершенно на новом, недостижимом ранее уровне. Возвращаясь же к тому, что сама по себе Шестёрка является Числом Заземления и отвечает за склонность к физическому труду и вообще ко всему физическому и, принимая во внимание…

– Господи! – воскликнул Пиночет, – да что ж вы всё принимаете и принимаете в это самое ваше внимание? Вы что все, с ума посходили? Через три недели война – там действовать надо, а не внимать! И как только работать с вами, с внимательными такими?! Так что вы там во что принимаете?

Эйлер молчал. Казалось, он сейчас заплачет.

– Ну-у, давайте уж без обид! – смягчился Пиночет.

– Принимая во внимание… – овладел собой экстрасенс, – принимая во внимание… Принимая… Господи! – чертыхнулся он. – Да всё же ведь просто! Шестёрка – земля – мать-земля, а мать это женщина, а цель нашей войны… Цель нашей войны – раскрытие тайны Вечной Женственности! – выпалил Эйлер.

В кабинете снова воцарилось молчание. Тут-то все и услышали, что под самым потолком всё это время отчаянно жужжит неведомо как проникшая сюда самая настоящая навозная муха, толстая и, как водится, зелёного цвета. Участники собрания безмолвно следили одними глазами за её отчаянным полётом. По всей видимости, это продолжалось бы вечно, если бы Пиночет не выхватил из ящика своего письменного стола парабеллум и не пристрелил бы бедняжку. Впрочем, она и так была обречена, как, собственно, и все без исключения существа, питающиеся фекалиями.

– Эйлер, – наконец нарушил молчание торжествующий Пиночет, – а что вы вообще знаете о войне?

Убедившись, что никто не осмелится что бы то ни было ему отвечать, он заговорил тихо и медленно, будто и в самом деле погрузившись в тяжкие воспоминания:

– Мне было семь лет, когда русские вошли в нашу деревушку Циннобер в северном подберлинье. Когда советская солдатня ворвалась в дом Ауэрбахов, дочь которых, малышка Гретхен, являлась нашей хозяйкой, я, позабытый всеми, валялся в песочнице во дворе, а моя фарфоровая мать лежала в игрушечной коляске, подаренной Гретхен на её пятилетие, случившееся накануне. Как только всё это началось, какой-то мальчишка, не старше двенадцати лет, наверное, сын полка, наступил на меня сапогом. Поэтому последующие три дня я находился без сознания под изрядным слоем песка. Когда меня откопали, всё уже было кончено. Гуттаперчевый Беовульф рассказал мне, что счёл возможным, учитывая мой юный возраст. Мою мать этот самый малолетний гадёныш, сын полка, заиграл до такой степени, что у неё откололась правая ножка. Он пытался выколоть ей глаза, но сломал об них булавку. Фарфор – это ведь вам не пластмасса! В самый разгар этого издевательства его заметил какой-то русский капитан. Он отнял у сына полка мою мать, и спрятал её к себе в вещмешок. Мы так никогда больше и не увиделись с ней. Говорят, что этот капитан увёз её в Россию и подарил там какой-то умной Маше, которая наверняка в скором времени окончательно разбила её. Ведь аккуратность не в характере русских. В наш последний разговор мать сказала мне одну вещь, которую я никогда не забуду… Самое главное, сынок, сказала она, это всегда оставаться мужчиной. Что бы ни случилось! Помни об этом. Главное всегда оставаться мужчиной. И неважно, чем наполнены твои штаны.

Пиночет замолчал. Все присутствующие как по команде расстегнули верхние пуговицы своих жёлтых мундиров, и каждый из них глубоко вздохнул. Они молчали около трёх минут, пока экстрасенс не решился сказать правду.

Товарищ Пиночет, есть ещё одно обстоятельство, говорящее за то, что начинать надо двадцать девятого.

Все вопросительно уставились на Эйлера и запустили руки себе в волосы.

– 29-го мая, – продолжал он, – произойдёт мистически важное событие, касающееся Вани и всего клана Лебедевых. Но… для подстраховки нужно исправить кое-что в феврале.

– 61-й кабинет в Вашем распоряжении. – сказал после некоторого раздумья Пиночет и сразу продолжил, – Я предлагаю считать 29-е мая окончательно принятой датой начала нашего наступления, а обсуждения – на этом законченными. Гитлер, когда будет готова к заброске ваша диверсионная группа?

– Уже готова, товарищ Пиночет! – похвастался Гитлер.

– Кто будет руководить ею на месте?

– Поручик Чингачгук, товарищ Пиночет! Опытнейший террорист, кадровый офицер, отлично зарекомендовавший себя в пражском лунапарке.

– Я хочу, чтобы он пришёл прямо сейчас. Остальные могут быть свободны! – завершил заседание Пиночет.

 

Уже через три минуты в двери его кабинета входил высокий статный индеец с длинной трубкой в зубах, на вид лет двадцати пяти. «Роскошный парень!» – отметил про себя Пиночет.

– Здравия желаю! – гаркнул Чингачгук, не выпуская изо рта трубки.

– Здравствуй-здравствуй, малыш… Я вызвал тебя, чтобы услышать, как понимаешь цели этой священной войны лично ты.

Чингачгук опустился на ковёр и задумался, постепенно исчезая в клубах табачного дыма. Пиночет не торопил его. Фильмы с участием Дина Рида научили его уважению к индейцам и их образу мыслей.

– Есть в небе орлы и кондоры, – заговорил наконец Чингачгук со свойственным его народу достоинством неторопливой речи, – но есть и воробьи и синицы; есть в море киты и дельфины, но есть и лосось и селёдка; есть небо и есть земля, и это не одно и то же, хоть и немыслимы они друг без друга; есть океаны, но есть пруды и озёра, хотя водой являются и те и другие. Так и целью любой войны от начала времён является достижение неограниченной власти над женщинами противника, ибо когда женщина противника становится нашей женщиной она перестаёт быть женой и матерью наших противников, но становится нашей женой и матерью наших потомков. Старая индейская мудрость гласит: «Познай женщину своего врага, и ты познаешь себя. Познай женщину своего друга, и ты поймёшь, кто твой враг». В германской национальной традиции – это всё та же борьба за овладение Святым Граалем.

Пиночет расплылся в блаженной улыбке и даже как-то подсполз под стол.

– У тебя вкусные мысли, малыш! – сказал он и дважды хлопнул в ладоши. – К завтрашнему утру ты и твои люди должны занять свои места в Центральном Универсаме. Валерий Лебедев будет в отделе игрушек в районе полудня. Ошибка недопустима. Купить должны именно вас!

Чингачгук начал медленно, словно вылетающий из бутылки джин, подниматься с ковра. Затем он взял под козырёк и двинулся к выходу. «Я верю в тебя, малыш!» – донеслось до него, когда он уже взялся за ручку двери.

 

 

21.

 

Сима шла по тёмному переулку от Тяпы к себе домой. Шла не просто так, а безмерно радуясь тому обстоятельству, что, как ей казалось, у неё наконец появились веские основания для самоуважения. С чего она это взяла – яснее ясного. Это Тяпа ей насвистела про то и про это и как следует поступать, чтобы любимый мужчина то-то и то-то. То есть про «кнут и пряник»; про то, что надо быть независимой и смотреть на всё с позиции, как лучше тебе самой; что надо быть лакомством, дорогим подарком, вознаграждением за упорную мужественность; ну и прочую бабскую чепуху.

И вдруг Симе показалось, что всё это чушь. И то, что говорила ей Тяпа, и то, что она сама сто раз слышала от подруг, а уж о том, чему её всё детство учила мама, надо вообще забыть и считать весь этот бред нелепым сном, недоразумением и курьёзом. «Да мало ли какие мысли приходят в голову тем, кто, в сушности, и жизни-то настоящей в глаза не видел; кому просто и тупо повезло, а ещё более глупые существа поспешили проникнуться к ним уважением, потому что испытывать хоть к кому-либо чувство глубоко уважения их органическая потребность! Это же свойственно всем отпетым тупицам в той же степени, в какой разного рода “умникам”, не нюхавшим пороху, свойственна врождённая наглость, которая, впрочем, как известно, берёт города!» – неожиданно подумала Сима.

Впервые в жизни её внутренний голос заговорил столь гладко и чётко, и хотя эти её новые размышления по-прежнему не содержали в себе ровно ничего умного – всё же это было большим прогрессом. На мгновение ей даже показалось, что у неё внутри завёлся кто-то ещё или же, напротив, она сама завелась в какой-то другой вселенной, сами условия существования в коей позитивно влияют на связность внутренней речи. «Чего-то я совсем как Мишутка стала! Так, чего доброго, и сбрендить недолго!» – подумала Сима. И тут её окликнули с помощью необычайно громкого произнесения слова «девушка». Кричали с акцентом, но доселе ею не слышанным. «Во всяком случае, едва ли это грузины!» – успокоила сама себя Сима и обернулась.

 Перед ней стояли три дюжих молодца, одетых с несвойственными местным мужчинам вкусом и аккуратностью.

– Простьитте пошалуйста, ви не подскажьете, как пратти к кинотьятру «ИльЮзьон»? – спросили они.

– Сначала вы должны сделать три последовательных поворота направо. То есть до первого светофора – прямо, потом направо и снова прямо, до следующего светофора. Там снова направо и снова прямо. Когда вы пройдёте примерно такое же расстояние, как от меня до ближайшего поворота, то есть до ближайшего светофора, вы снова увидите светофор. После него вы опять свернёте направо и пройдёте ровно половину расстояния между первым и вторым вашим поворотом, то есть между первым и вторым светофором. Там, по левую руку, вы увидите огромную светящуюся вывеску «Прачечная». Вам нужно войти во двор этой самой прачечной, во вторую арку по ходу вашего движения. Справа от вас будет такое крылечко из синего кирпича, а чуть впереди ступенчатый же спуск в цокольный этаж. Вот это и есть кинотеатр “Иллюзион”!» – закончила Сима и внимательно посмотрела в центр переносицы наиболее симпатичного иностранца.

Мужчины горячо поблагодарили её и удалились в ночь. Девушка долго смотрела им вслед, лаская взглядом ягодицы то одного, то другого, а голове у неё, будто муха в банке, билась, обречённая так и сгинуть в девичьем черепе странная, но сладкая катавасия: с козла молока – молока хоть с козла – с козла хоть молока – хоть козла молока – молока хоть от козла – хоть козла с молоком – хоть и пахнет козлом – хоть и пахнет козлом молоко – хоть и несёт молоком от козла – хоть и пасёт от козла молоком – я хочу его молока! – я хочу молока с козла!!! -  Я хочу молока козла!!!!! – Я хочу молока только этого козла!!!!!!! – Я хочу молока именно этого козла!!!!!!!!!! – Я хочу именно молока этого именно козла!!!!!!!!!!!! – Во всяком случае, пока…

Она ещё раз с пристрастием оглядела удаляющихся иноземных мужчин и заметила, что один из них тащит за собой по земле пустой пыльный мешок. Её новорожденные сосцы медленно напряглись. Сима просунула руку себе под блузку и сначала только робко дотронулась до своей новоиспечённой груди, но уже в следующий миг принялась неистово крутить свой левый сосок, не в силах более противостоять этой всепоглощающей жажде самопознания. На седьмом обороте у неё как-то странно ёкнуло сердце, будто она проглотила крошечную, но тяжёлую гирьку. «Господи, какая же я дура!» – воскликнула Сима и побежала на КПП.

Пока она бежала, её внутренний голос, напротив, неторопливо говорил следующее: «Ни для кого не секрет, что если мы хотим успеть куда-либо вовремя – это вовсе не означает, что нам и в самом деле есть куда торопиться. Но… – внутренний голос как будто задумался, – кажется, это не тот случай!»

 

 

22.

 

– А потом я просто взяла и уехала. – сказала Тяпа и закурила новую сигарету.

– Именно тогда, когда поняла, что беременна? – уточнил Мишутка. Обезьянка неестественно улыбнулась, а вслед за тем и вовсе нервно хихикнула, обнаружив до поры успешно скрываемую внутреннюю истерику .

– Да. Именно тогда и именно поэтому.

Она снова замолчала. Мишутка понимающе молчал. Лишь его глазки-пуговички скромно просили о продолжении.

– Это был вторник. – снова начала Тяпа. – В девять утра он как обычно отправился собирать бананы. Вторник ведь идеальный день для сборки бананов. Кроме того, если бананы можно собирать и в другие дни, хотя и с меньшим успехом, то, например, для сбора кокосов годится только вторник. Время, когда можно начинать добычу кокосов начинается ровно в полдень и длится только четыре последующих часа. Горе той обезьяне, которая не прекратит собирательство до четырёх.

– Почему? – удивился Мишутка.

– Потому что в течение шестнадцати недель после этого Удача будет отворачиваться от неё, и если в доме нет достаточно серьёзных запасов, то семья её практически обречена на голодную смерть. Ведь у нас, как и у людей, не принято делиться. Более того, не принято даже подавать вид, что ты замечаешь, как мучаются твои соседи, потому что тогда Удача может вернуться к наказанной Богом обезьяне до истечения шестнадцатинедельного срока, а это уже было бы богохульством. А поскольку в Африке Бог действительно есть, то обезьянку, преждевременно проявившую сострадание к своему ближнему, ожидает немедленная гибель. Её может убить молнией в ту же секунду, даже если на небе ни облачка; придавить пальмой, вырванной с корнем порывом внезапного ветра, или унести тем же ветром в открытое море, где она уж наверняка найдёт свой конец. Да и много чего может ещё случиться. Ведь Африка – это Восток Атлантики. Сам знаешь, – именно в Конго рождается солнце, от которого в полдень стонет Гавана.

– А почему именно шестнадцать недель, и что происходит потом? – поинтересовался Мишутка.

– Потому что 16 – это квадрат 4-х. Потому что кокосы можно рвать только четыре часа в неделю, а в неделе семь дней, и именно число 7 мы получаем в результате теософского сокращения числа 16. То есть, возможно, ты недостаточно хорошо меня понимаешь. Ты родился и вырос здесь, где ещё восемьсот лет назад был густой дремучий бор, по которому уже тогда в поисках мёда бродили такие, как ты. Ты – дитя другой культуры. И предки твои – это совсем не то, что мои. Вам всегда кажется, что всё зависит только от ваших усилий. Разорил пчелиное гнездо – добыл мёда, не разорил – сосёшь лапу. Когда у вас что-то не получается, вы готовы придумать любое разумное, с вашей точки зрения, объяснение, лишь бы оно подтверждало ваш тезис, что все вы сами кузнецы своего счастья. Вы даже готовы признать себя ленивыми, глупыми, сколь угодно ужасными – лишь бы объяснить себе свою неудачу. Вам и в голову не приходит, что если сегодня, скажем, вас укусила пчела, вы рухнули с дуба и остались голодными, то дело может быть совсем не в том, что сегодня утром, перед выходом из берлоги, вы замешкались в сортире и не успели к пчелиному гнезду до возвращения пчёл со сбора пыльцы, а, например, в том, что, скажем, семь поколений назад твой далёкий предок посмотрел с вожделением на медведицу из чужого леса и подумал при этом что-то вопиюще не то, или просто пару лет назад ты сам проспал один из самых важных восходов солнца в своей жизни, а если бы не проспал, то мог бы, услышав пенье какой-нибудь птицы, понять что-нибудь настолько важное, что Удача больше никогда бы не ушла от тебя. Но нет. Ты спал. А когда проснулся, начал искать разумные объяснения и, в результате, опять опоздал и опять всё понял не так. Короче говоря, собирать кокосы в любую другую секунду, кроме как по вторникам с двенадцати до четырёх – это очень плохо. Это настолько плохо, что и наказание должно быть подстать. Наказание в квадрате! В конце концов, все знают об этом, и если кто-то считает себя свободным от этих правил, то правила ему этого не прощают. Вообще, когда ты нарушаешь одни правила, не следует рассчитывать, что какими-то другими ты сможешь продолжать пользоваться как ни в чём не бывало. Ты будешь плутать в трёх пальмах, хотя раньше отлично знал дорогу; все кокосы будут уже кем-то собраны или не будут отрываться от ветвей; или же ты неожиданно вывихнешь лапу и просто не сможешь залезть на дерево. Одним словом, вариантов может быть великое множество, но, так или иначе, Бог не допустит тебя к кокосам раньше,  чем через шестнадцать недель. Если ты вынесешь это наказание, в семнадцатый вторник после твоего ослушания Удача вернётся к тебе. – Тяпа затушила бычок – Кофе будешь ещё?

– Да, пожалуй. – задумчиво проговорил Мишутка. – Можно мне твоих, с ментолом?

Тяпа кивнула.

– Знаешь, почему я полюбила его? – вдруг спросила она вызывающе. Медвежонок едва заметно засопел и, стараясь придать своему тону как можно меньше снисходительности, ответил: «Расскажи, если тебе этого хочется». Сказав это, он как можно более дружелюбно улыбнулся. Ведь это лучшее, что может сделать мужчина, когда у его партнёрши исповедальное настроение. Даже если он и медведь, как, впрочем, и тем более.

– Я полюбила его за то, – начала Тяпа, закуривая очередную сигарету, – что он всегда рвал кокосы только тогда, когда следует, хоть и всё остальное время, как и ты, – тут обезьянка прищурилась и будто пронзила его насквозь своим взглядом, не преминув сделать парочку сальто-мортале внутри его головы, – думал лишь о том, почему же это их можно собирать только по вторникам и лишь начиная с полудня.

– И что он думал об этом?

– Да ничего особенного. Просто разглагольствовал с горящими глазами, да потягивал свою текилу, как и все вы любите поступать. И однажды мне вдруг стало понятно, зачем ему была нужна я.

– ? – посмотрел на неё Мишутка.

– Я была нужна ему в первую очередь, для того, чтобы делать… запасы! Ну, из того, что он приносил. Он хотел, чтобы у него появился тыл. Чтобы однажды он смог ослушаться Бога и быть, при этом, уверенным, что не умрёт с голоду. И когда я поняла, что главное для него вовсе не я, а этот чёртов Бог, мне стало неинтересно… Тогда я и забеременела.

Мишутка сдержанно усмехнулся. Тяпа же продолжала:

– Ну что я могу поделать, если мне неинтересны глупые мужчины? Ведь только глупый мужчина делит мир на Бога и Женщину! Ты так не считаешь?

– Когда в тот вторник ты собрала вещи и исчезла из его жизни… о чём ты думала? Ты хоть сказала ему об этом? Хотя бы потом? – вместо ответа спросил Мишутка. Тяпа некоторое время молчала, а потом пожала плечами.

– Я часто думаю, – сказала она чуть медленней, чем говорила до этого, – почему все европейские медведи всё время хотят подвести весь мир во всём его пресловутом многообразии явлений, предметов и поступков под какую-то систему, пусть даже и архисложную. Я думаю об этом с тех пор, как тебя узнала, но не нахожу ответа.