Посвящается
моему безоблачному
советскому детству..
.
.

Гениталии Истины

Макс Гурин

Купить

"живую"

книгу:

Иллюстрации:

Сергей Миронов (Мэо).

Спать не хотелось. Курить тоже. Зато неожиданно захотелось писать, за что она была благодарна Богу ровно настолько, насколько может быть ему благодарен любой мучимый пограничной бессонной бессмыслицей человек в том случае, когда предвечный даёт ему повод занять себя чем-либо насущным.

После посещения уборной Марта всё же завернула на кухню, взяла сигарету и неторопливо выкурила её, высунувшись по пояс в окошко. Затем вернулась в спальню и снова легла рядом с Эйлером. Сотым чувством она поняла, что спит, когда догадалась, что это вовсе не ветер ласкает её левый сосок, а бесприютная душа Хелен.

– Здравствуй, сестричка… – прошептала Фортуна.

– Да. – молча кивнула Марта.

– Ты не бойся меня. Это всё ненадолго.

– Как ненадолго? – удивилась Марта.

– Как и всё остальное. Ты сама посуди, разве в этом мире что-то бывает надолго?

– Я… Я не знаю. – честно призналась Марта.

– Тогда просто верь мне. – попросила незримая Хелен и спустилась своей ласкою ниже.

– Что ты со мной делаешь? Ещё немного, и мне покажется, что я люблю тебя больше жизни! Но вдруг это будет моей ошибкой?

– Любовь никогда не ошибается! – твёрдым шёпотом сказала ей Хелен и коснулась своим тёплым весенним ветром клитора Марты, – Я люблю тебя!, – прошептала она.  И в этот миг Марта почувствовала, как где-то далеко-далеко внутри какой-то совершенно незнакомой ей женщины поднимается волна настолько сладкой натуги, в сравнении с которой любой из пережитых ею за всю жизнь оргазмов выглядел не большим удовольствием, чем утоление зуда в носу.

– Я согласна… – проговорила она одними губами.

 

Когда экстрасенс Эйлер проснулся, а случилось это, чтоб не соврать, в начале седьмого, то, что некогда было фрау Мартой, сказало ему:

– С добрым утром, Лео! У меня есть к тебе две претензии, и обе серьёзные. Во-первых, ты зря съел мой рот. Я думаю, тебе известно, что женщины этого не прощают. И уж конечно, тебе не следовало сжигать моё прежнее тело. Спору нет, вагины у меня раньше не было, и хотя та, что есть у меня теперь, и не первой свежести, я вам очень признательна. Будет повод – непременно опробую!

Эйлер молча хлопал глазами и чтоб не выдать внутреннего волнения, улыбался якобы сальной улыбкой.

– Для того, чтобы донести до тебя смысл второй моей претензии, – продолжала меж тем Алёнка, – мне придётся сперва открыть тебе кое на что глаза.

– Сделай милость, малышка! – попытался пошутить экстрасенс.

– Дело в том, что ты, мой дорогой, не один такой умный. Короче говоря, дома тебя ждёт сюрприз. Во-первых, я приготовила тебе твою любимую мрачную запеканку, а во-вторых… Во-вторых, сам увидишь. Я же, кажется, много раз предупреждала вас, мои умные яйца, я не из тех кукол, что прощают измены.

– Ты? – воскликнул Эйлер. – Я чего-то не понимаю!

– Вот и я об этом, мой милый! – сказало то, что некогда было Мартой.

«Странное дело!, – подумал экстрасенс и почесался, – она приготовила мне мрачную запеканку, она не из тех, кто прощает измены! И она даже назвала меня «мои умные яйца»! Так, как называет меня одна лишь Бригитта! Неужели?» И он спросил её об этом прямо.

– Не совсем. – ответила Хелен. – Я – это я, а её я сделала душою своей вагины.

– А она сама? С ней-то что? Да как ты посмела, сучка?!

Алёнка расхохоталась ему в лицо. «Сюр-прииз!» – промурлыкала она столь безукоризненно гадко, как умеют одни лишь стареющие американки.

– Да и потом, что значит она сама? Она – вот! – добавила девушка и раздвинула ноги. Эйлер инстинктивно потянулся к её вульве, но Фортуна снова сомкнула бёдра.

– Мне кажется, тебя пора домой, Лео! – сообщила она. – А я ещё немного посплю. Я, знаешь ли, ужасно устала от всего этого. Всего хорошего!

И с этими словами она перевернулась на другой бок.

 

А через двадцать минут Эйлер уже отпирал замок собственной входной двери. Картина, представшая его взору как обычно была точь-в-точь такой, как он и предполагал, пока мчался на машине домой. То, что некогда было фрау Бригиттой, превратилось в фарфоровый труп, а в духовом шкафу его дожидалась самая мрачная запеканка, какую ему когда-либо доводилось есть.

Эйлер позвонил в маппет-морг и приступил к трапезе. Когда он съел свой первый завтрак вдовца, у него заболел было зуб мудрости, но его довольно быстро удалось заговорить.

Тут как раз и подъехали трое страусов, сотрудников морга. Они разбили клювами фарфоровую Бригитту, сложили осколки в синий мешок и попросили разрешенья откланяться. Экстрасенс не имел возражений.

 

 

39.

 

«Деструктивные культы, депрессивные культы, экспрессивные культы, эксклюзивные культы. Глупость какая!, – думал Мишутка, – Что  мне теперь, пойти повеситься что ли, если действительно только я один знаю правду! Я же не виноват, что так получилось! Извините, на всё воля божья!». Подумав подобное, он решил, что это, пожалуй, стоит записать.

Медвежонок поднялся из-за стола, взял заварочный чайник, зашёл в санузел, вылил старую заварку, вернулся на кухню, заварил новую. Пока в жерло тёмно-синего фарфорового чайника, поступал кипяток, Мишуткино внутреннее бормотанье звучало примерно так: «Заварка новая – новая-кленовая – какая же она кленовая? – а вот бы был такой чай из кленовых листьев! – почему обязательно из кленовых? – можно и из дубовых! – дубовый чай! – приходите ко мне на дубовый чай! – а что у вас на первое? – а на первое у нас каша берёзовая! – угощайтесь! – всегда пожалуйста! – а почему бы мне, кстати, Тяпу по субботам не бить? Какая разница, муж я ей или нет? Да и кто тогда её муж? Кто тогда её муж, если не я? А может и вправду жениться на ней? Тогда, правда, Андрюшу придётся усыновлять, а мальчик – не подарок, конечно. Ой, не подарок! Ой, а его тоже буду по субботам бить! Точно! Буду всех по субботам бить! Будут у меня оба орать, святое семейство, кто кого переорёт! А что-то я такое записать только что собирался? А-а, вспомнил! Про то, что только я один знаю правду, и по сравнению с этим, даже не имеет значения, в чём именно она заключается! Потому что в том-то она и состоит, что лишь я один её знаю! Всё-таки это надо записать – забуду!» Он закрыл чайник крышечкой, накрыл его сверху своей бурой пижамой, неведомо как попавшей на кухню, и пошёл в комнату за тетрадкой.

И тут в квартире его раздались два звонка: один в дверь, а другой – телефонный. Голоса обоих звучали слишком уверенно, чтоб не предположить, что и тот и другой принадлежат женщинам. Медвежонок внутренне заметался. Если в дверь звонит Тяпа, то кто тогда притаился в трубке? А если же в телефоне Тяпа, то кто тогда ломится в дверь? В любом случае, если вторая из них – это кто-нибудь интересный, то как бы не выдать им себя самого? А может это не Тяпа? А кто? Может мама? А что ей надо? А вдруг одна из них мама, а другая – Тяпа, то есть всё совершенно неинтересно? Что же сделать сначала? Интересно, можно ли составить мнение о человеке на основании данного теста: что он сделает сначала – подойдёт к телефону или откроет дверь при условии, если звонки раздались одновременно? Кто из них хуже – тот, кто сначала кидается к двери или тот, кто бежит к телефону, как собачонка? Впрочем, собачонками являются и тот и другой.

«Наверное, я плохой» – обречённо подумал Мишутка и снял трубку.

– Ты сделал правильный выбор. Будь благоразумен и дальше! – сказал ему в левое ухо ангельский женский голос и скрылся в коротких гудках.

«Эко!, – поднял брови Мишутка, – ни мама, ни Тяпа, ни дать, ни взять!». И пошёл открывать.

– Ты, конечно, знаешь, что я никогда не испытывала к тебе особой симпатии. На мой взгляд, ты не мужчина, а существо, медвежонок ни дать, ни взять, а ведёшь себя так, будто имеешь право на то, на что не имеешь явно! Во всяком случае, на мой женский взгляд, но… – заявила с порога Сима.

– Что «но»? – неестественно, но эффектно улыбнулся Мишутка и мысленно заглянул ей под юбку. В принципе, ему там понравилось.

– Я могу зайти?

– Куда? – опять улыбнулся он и мысленно облизал ей щиколотку.

– Так, ладно. До свидания!

– Как, даже чая не попьёте… дубового? – с деланным возмущением спросил медвежонок и окончательно загородил ей проход.

– Учти, – предупредила Сима, – у тебя будут проблемы! Ведь я всё знаю!

– У всех будут проблемы. – тихо ответил Мишутка. – Ведь все всё знают. – и снова не преминул улыбнуться.

Когда Сима повернулась к нему спиной, он мысленно лизнул её анус. Но она, ничего не заметив, ушла. «А говорит, что всё знает! Интересно! Надо будет на досуге из этого вывод сделать!» – подумал Мишутка и запер дверь.

Он раскрыл наконец свою овальную тетрадь и записал туда следующее: «Если в ближайшие несколько секунд после того, как вы слышите слово «женщина», у вас в сознании не вспыхивает обобщённый образ её гениталий – вы либо лжец, либо невнимательны к собственным внутренностям, то есть, к себе самому. Но если второе – то всё, что вы говорите по любому из поводов – пыль, а женщины предпочитают непыльных!».

 

 

40.

 

Это случилось так. Ваня снова подхватил лёгкий насморк и был оставлен дома с Наташей. Мама ушла, бабушка ушла, дядя Володя ушёл. Остались мальчик и женщина.

– Ты мне сегодня не мешай! Мне заниматься надо! – сразу заявила Наташа.

– Хорошо, тётя Наташенька, я не буду. А ты мне потом, за обедом, расскажешь про динозавра Васю? – спросил Ваня.

– А с чего ты взял, что я тебя обедом буду кормить? – глупо пошутила было озорница Наташа, но тут же добавила, – ну конечно расскажу. Только до обеда чур мне не мешать!

И действительно ушла заниматься.

Ваня пошёл к себе в комнату, сел на пол, выдвинул из под кровати ящик с игрушками. Он выставил в ряд всех своих новых индейцев во главе с Чингачгуком, а также ковбоев. Их было трое. Самому симпатичному он дал имя Сэмюэль, похуже – соответственно, Джон и Фрэнк. Среди прочего, Фрэнк был интересен тем, что у него было целых два пистолета (если быть точным, два револьвера системы наган, как услышал вчера Ваня в каком-то фильме про Красную Армию), а нижнюю часть его лица закрывала чёрная маска.

На диване сидели Ванины мягкие игрушки, во главе с Мишуткой и Тяпой, и, чуть свысока, присматривались к своим новым соседям. Слово за слово Ваня, как обычно, начал разговаривать за них друг с другом.

– Ну что, ребятушки, вот мы и на месте. Разрешите поздравить вас! – начал он голосом Чингачгука.

– Спасибо, товарищ командир! – «ответил» Сэмюэль.

– Эх, скорей бы уж началось! – «сказал» Фрэнк.

– Куда ты всё торопишься, Фрэнки? – «спросил» его Сэмюэль, который, в отличие от Чингачгука, был с ним в более дружеских отношениях, то есть не омрачаемых игрою в субординацию.

– Ха-ха-ха! – «усмехнулся» Фрэнк. – Я просто слишком хорошо помню о целях нашей, ха-ха, войны!

– И в чём  же, по вашему, они состоят? – с иронией в голосе «спросил» Чингачгук.

– Как? Вы шутите, товарищ командир? Проверяете всё? Цель любой войны в овладении женщинами противника!

– Молодец! – похвалил Чингачгук, – Как на экзамене!

– Да его ночью разбуди, бабу рядом положи – вскочит, как прыщ! – влез в разговор Джон.

– Сколько раз я Вам говорил, Джон, учите идиомы! Вам здесь не Германия! Здесь, извините, Марьина Роща! Ошибок она не прощает! Впрочем, судя по всему, в этом вы ещё убедитесь сами.

– Ну и пожалуйста! – буркнул предположительным голосом Джона Ваня. Буркнул, конечно, под нос. Конечно, себе самому.

– Ладно, ребятушки, не вешайте носы! Будут вам женщины! И противников и сторонников. А что, есть уже кто-нибудь на примете?

– Да есть тут одна. – потупился Джон.

– Поделишься грёзами-то? – спросил Сэмюэль.

– Да ходит тут кудрявая такая. Ноги не от ушей, конечно, но щиколотки весьма обаятельны. Специфика русских, видимо. Симой зовут.

– Губа – не дура! – одобрил его выбор Фрэнк. – Это ж Верховного Танкиста жена! А Вы что скажете, товарищ командир?

Чингачгук деловито насупился, медленно сел в позу лотоса, закурил трубку, пристально уставился в небо и только через минуту задумчиво произнёс:

– После меня…

Тут следует особо отметить, что сидящие на диване мягкие игрушки не только не слышали этого разговора, но и не очень хорошо видели своих новых соседей, поскольку диван считался вообще другим микрорайоном Ваниной комнаты, чем Ящик и окружающее его пространство. А так называемые Антресоли и вовсе были соседним городом, откуда два раза в неделю аккуратно прибывали электрички со старыми, зачастую забытыми Ваней, пластмассовыми друзьями.

«Ванька, где моя точилка?» – послышался вдруг рассерженный голос тёти Наташи.

Такого поворота он не ожидал. Что же теперь делать? Ведь ей же не объяснить, что на её точилке самоотверженный пластмассовый пёсик Рекс только вчера улетел на Марс. Конечно, в ином настроении Наташа могла бы это понять (всё-таки как никак именно она подарила астральную жизнь динозавру Васе (астральную – потому что слепил-то его, естественно, её супруг дядя Володя)), но… эх, вариантов нет. Вот если бы это была не её точилка – тогда, конечно, да, само собой и какое угодно участие, а так… а так – нет. Точно нет.

– Ванька, мне нужна моя точилка! Верни немедленно! Я знаю, что это ты взял! – снова закричала Наташа.

– Тётя Наташенька, я не брал!

– А кто ж тогда взял? Что она, улетела? Крыльев у неё нет!

Ну, конечно же, улетела! Как она не поймёт? Улетела на Марс. А крылья, даже если б и были – всё равно бы не помогли! Ведь в космосе нет ни граммулечки воздуха! До Марса можно долететь только на реактивной тяге! На то она и ракета, что в ней реактивный двигатель!

Тем временем из Наташиной комнаты послышался лязг отодвигаемого стула. Не иначе как юная тётушка решила разобраться с Ваней непосредственно и вот-вот появится на пороге.

«Я просто не знаю, что я сейчас с тобой сделаю, воришка несчастный! – донеслось уже из коридора. Она явно направлялась к нему. И не то, чтоб он боялся её, нет, Наташа, в принципе, была добрая, красивая и с ней, как правило, было интересно (так, например, мамы Ваня боялся гораздо больше и, конечно, не без оснований), но почему-то именно теперь ему вдруг стало ужасно не по себе из-за всей этой дурацкой истории с точилкой. И зачем она только ей понадобилась! Можно подумать, у неё нет другой! Или ей тоже нравилось, что та была в форме ракеты? Так чему тогда  она удивляется? Ведь если у предмета такая форма, то понятное дело, рано или поздно он улетит! Конечно, не обязательно на Марс, как случилось на этот раз, но уж на Луну-то как пить дать!

Ваня как сидел на коленках, так на них и попятился и тут же «нечаянно» наступил рукой на Чингачгука. В то же мгновение, когда он вспомнил заветное слово, на пороге их с Ольгой Васильевной комнаты появилась тётя Наташа.

«Холохуп!» – воскликнул мальчик и замер в ожидании.

Нет, ну конечно, всё это чепуха. Ему тогда просто всё показалось. Так же, как и в тот раз, когда у них гостила дядя-Валерина собака Урсула, однажды, поздним вечером, сказавшая ему требовательным шёпотом: «Спи!».

«Что «холохуп», бессмысленное создание?» – усмехаясь, спросила приближающаяся Наташа и вдруг…

Сначала исчезло лицо. Её клетчатая юбка и чёрная блузка какие-то доли секунды ещё сохраняли формы своей хозяйки, но в тот же миг рухнули на пол, превратившись в бесформенную кучу одежды. С одной стороны, Наташиной одежде к этому было не привыкать – во время медового месяца с ней часто такое случалось, но чтоб по такому поводу!

Ваня  не верил своим глазам. Он сидел неподвижно и только испуганно хлопал ими друг об друга. Тут внутри кучи что-то зашевелилось, и мальчик, наконец справившись с оцепенением, подполз поближе. В этот момент край кучи приподнялся и оттуда выскочила абсолютно голая, очень маленькая тётя Наташа. Девушка метнулась было в сторону двери, но Ваня инстинктивно отбросил её ногой, словно мышь, и защёлкнул собачку.

Наташа действительно была похожа на мышь, пойманную в западню. В отчаянии она забежала под кровать своей старшей сестры и спряталась за деревянной ножкой возле самого плинтуса.

Ваня пододвинул стул к секретеру, достал фонарик, включил его и принялся хлестать подкроватную тьму жирными жилами карманного света. Сердце Наташи замерло. Это была уже не игра. Теперь она готова была ему простить и точилку и пропавшую на прошлой неделе трёхцветную ручку, но… время оправданий прошло. В хаосе эмоций и мыслей у неё вырвался отчаянный вопль «Господи!», и в тот же миг девушка оказалась в центре светового пятна.

Ваня зажал тётю Наташу в кулаке, вылез из под кровати и просунул свой правый указательный палец ей между ног. Поскольку её нынешний рост не превышал двадцати сантиметров, получилось, что она сидит на нём, как на бревне. Оба молчали.

Свободной рукой ребёнок взял с комода бечёвку, которой ещё только вчера была мирно перевязана коробка с вафельным тортом «Арахис», связал Наташе ноги и руки за спиной, как учил его Антон и… положил её в карман своей красной матроски.

 

 

41.

 

И война началась.

Ещё накануне вечером Судьба подстрелила Валерия Лебедева. Его сын Антон ушёл купаться и не вернулся. Переезд же на дачу был назначен на следующий день.

В районе 20.00 делегация, состоящая из Марии Анатольевны, иллюзорной Наташи и её мужа дяди Володи отправилась на квартиру к дяде Валере, дабы  как нельзя более кстати проявить своё неуместное и бесполезное участие. Дядю Валеру они, разумеется, не застали. Он уже второй час нырял в поисках сына в одном из южных прудов Москвы, и поиски эти были, конечно, безрезультатны. На следующее утро договорились с водолазами и те, естественно, помогли. К полудню распухший труп Антона был обнаружен и доставлен на берег.

В районе же девяти утра между Ваней и его мамой состоялся такой разговор:

– Мама, а во сколько мы поедем на дачу? На сколько машина заказана?

– Глупый ты какой! – отвечала Ольга Васильевна. – Неужели ты сам не понимаешь, что мы не можем никуда ехать, пока не станет ясно, что с Антошей!

– А вдруг он утонул? Что же мы теперь, вообще никуда не поедем?

– Типун тебе на язык! Дурак ты какой у меня маленький!

– Я не хотел… – извинился Ваня, как взрослый.

 

В полдень же стало ясно, что он, к сожалению, оказался прав. Антон утонул. В тот момент, когда это стало окончательно ясно, Ваня отчётливо вспомнил то странное ощущение, тот бессмысленный холод в правой руке, когда несколько месяцев назад, в конце февраля, он шарил на дне снежной ямы в поисках пластмассового пупса, но никак не мог его там обнаружить. «Я же тебе говорила, не рой ямы! Плохо это! Умереть кто-нибудь может! Бестолочь ты этакая!» – снова, спустя три месяца, зазвучал у него в ушах голос бабушки. «Ерунда это всё!, – подумал Ваня, – Ребёнок не может быть виноват! А я определённо ребёнок. Я даже в школу ещё не хожу!».

Ровно в час дня появилась бабушкина сестра тётя Аня, работавшая неподалёку от их дома в каком-то «космическом» институте. Уже в дверях искренние слёзы задушили её. «Машенька-а! Машенька-а! Как же Валерочка-то выдержит такое! Гы-ы-ы!» – всхлипывала она в объятьях у Марии Анатольевны. Та, насилу освободившись от «сочувственной» хватки сестры, усадила её за стол и налила чаю. Почему-то в Ванину чашку.

«Мне Петровна, вахтёрша, – не унималась беспокойная тётя Аня, – ну ты её знаешь (это было действительно так – ведь Ванина бабушка тоже работала в «космическом» институте), сегодня и говорит, вот вы, Анна Анатольевна, в бога-то всё не верите, а ведь это он Вашего Антошеньку-то забрал! Гы-ы-ы!».

 

В два часа пополудни, когда стало окончательно ясно, что ни на какую дачу в ближайшие несколько дней семья Лебедевых не поедет, в Марьину Рощу вероломно вторглись войска ГДР.

 

 

 

42.

 

Мишутка и Тяпа сидели на каком-то перроне, а вокруг рвались авиабомбы.

– Ну что ты сидишь, философ хренов?! – истерично возмущалась Тяпа, – Вокруг же бомбы рвутся! Взрыв – это тебе не листок бумаги порвать!

– Это как сказать… – медленно процедил медвежонок, даже не повернувшись в её сторону.

– Ты меня прости, но я устала! – заявила обезьянка.

– От чего? – спросил Мишутка, но не с вызовом, как легко подумать, а спокойно.

– Я устала не понимать, ты медвежонок или осёл?

– Золотая середина… – улыбнулся он. Сразу после этого осколок свежеразорвавшейся бомбы вырвал из его правой лапки только что закуренную сигарету.

– Вот видишь! – с бессмысленным женским злорадством воскликнула Тяпа, – ещё бы немножко, и тебе могло бы оторвать голову!

– Могло бы и тебе… – так же спокойно возразил медвежонок.

– У тебя что, транс, милый? – с переигранной издёвкой выразившейся в неоправданно высокой интонационной амплитуде, осведомилась обезьянка.

«Хуянс» – подумал Мишутка и сказал:

– Малыш, не волнуйся! Поезд скоро приедет.

– И зачем я только с тобой связалась! – воздела руки к безразличным небесам Тяпа.

«Одиночество, – подумал медвежонок, – космическое одиночество…»

– И зачем эта война началась так не вовремя! – снова воскрикнула обезьянка, – Ведь не когда-нибудь, а именно тогда, когда Андрюшу сбагрили в лагерь! Ведь это тебе он мешал, каратаев злокачественный!

– Успокойся, пожалуйста! Своими воплями ты же всё равно ничего не изменишь!

– Конечно! Не ты же его рожал! Не ты же убегал с ним в животике из этой Центральной Африки! 

«Охота пуще неволи» – подумал Мишутка и вслух согласился:

– Не я.

– Конечно, не ты. А я вот тебя спрошу, козла безразличного, почему, почему всё так?!

– Вероятно, Богу интересна именно такая коллизия.

– Богу интересна такая кол… - начала передразнивать медвежонка Тяпа, но окончание её реплики заглушил грохот совсем близкого, но всё ещё не смертельного взрыва.

На пятьсот тридцатой доле секунды после него Мишутка подумал «ой, неужели, она ранена!?»; на пятьсот тридцать первой – «слава яйцам! жива!», а на пятьсот тридцать четвёртой – «ну что с обезьяны возьмёшь? обезьяна – она и в Африке обезьяна!».

– Смотри, паровоз-то разбомблен… – изменившимся тоном пролепетала Тяпа.

«Эвакуация отменяется!» – послышалось из репродуктора ещё через две минуты.

Пришлось возвращаться домой.

 

Пройдёт ещё год и Генеральный Секретарь Понарошкии первоклассник Иван Лебедев напишет об этом трагическом дне стишок:

 

Утром сорок лет назад

было очень тихо.

Все тогда уж знали,

что война пришла.

 

А теперь нам хорошо:

солнце в целом свете!

И теперь никто не хочет,

чтобы повторилась та война.

 

Тем временем военная машина ГДР остановилась на бензозаправке.

 

 

43.

 

«Здравствуйте, девушка! Пройдёмте-ка с нами!» – сказали бестыжие оккупанты одной из красивых кукол по имени, скажем, Настенька.

Девушка, как водится, весьма обаятельно испугалась и по гражданской привычке предложила было продемонстрировать им свой паспорт.

«Вы нас, верно, с кем-то путаете, дамочка. – ответили ей. – Мы, видите ли, не менты. Мы – потомки фашистов! Впрочем, продемонстрировать Вам придётся многое». И с этими словами они ввели Настеньку в «кабинет».

Там семеро дюжих солдат обступили девушку и, как по команде, принялись поцокивать языками. Настенька, пытаясь обратить всё в шутку, попыталась блядски хихикнуть и спросила, широко улыбнувшись:

– Ну и что я теперь должна делать? Научите меня, добрые гномы!

– Для начала ты должна медленно и красиво раздеться! – сказал наиболее рыжий фашистский потомок.

– Да-да! – подхватил чуть менее рыжий, и глаза его наполнились похотливою поволокой, – А потом ты ляжешь на этот письменный стол и кончишь вот от этой бутылки! – и он извлёк из-за пазухи двухлитровую «кока-колу».

– Если ты не кончишь – мы тебя расстреляем, красотка! – восторженно взвизгнул каштановый немец с поперечной залысиной.

Настенька тяжело вздохнула и постепенно сделала почти всё, что ей приказали. Проблема возникла лишь  с тем, чтобы кончить от пластиковой бутылки. Она уже приготовилась к расстрелу, но тут на помощь ей пришёл самый рыжий. Он вставил ей в анус свой голубой резиновый член и тогда, от всепоглощающей жалости к себе, девушка сначала горько заплакала, а потом и вовсе взорвалась небывалым по силе оргазмом.

Потомки фашистов одновременно с ней выпустили пар себе в ладошки, и встали в очередь за истинным коитусом.

 

Уже ближе к шести утра немец-брюнет связался по рации со штабом и усталым голосом доложил: «Товарищ Паулюс! Четвёртая рота успешно овладела своей первой женщиной безусловного противника! Докладывал лейтенант Зигфрид!».

В это время добротно отлюбленная во все отверстия Настенька уже крепко спала. Она заснула в ту же секунду, когда из неё вышел последний, трёхсот тридцать третий, немецкий резиновый член.

Сначала ей приснился песок, а потом – первобытная свадьба.

 

 

44.

 

«Да-а, не то, чтоб получилось красиво! Война уже началась, а военная тайна по-прежнему открыта лишь мне. Так ведь они нас совсем завоюют, и Парасолька так и не спасёт наш горестный мир! А ведь всего-то и надо – поцеловать свастику! Вот только я это знаю, а он ведь нет! И ведь не скажешь уже об этом – сразу спросит, что ж раньше молчал, а оправданий-то нет. Да, печальственно получилось. Нехорошо. А всё проблема выбора вариантов! ТО есть выходит, что опять Тяпа во всём виновата. И зачем я связался с ней? Секс давно уж не тот, мозг мне компостирует перманентно, а тут ещё и война эта левая, теперь её уж никак не бросить, ибо в беде. В беде же нельзя! Населенье осудит. Да и у самого совесть запаренной репой изо всех щелей лезет. Сквозь кожные поры – и то норовит! Нет, не могу бросить её. Лучше уж сдохнуть! Действительно лучше. Можно даже сказать, предпочтительно. Точно! Положительно, для меня предпочтительно сдохнуть. То есть, так будет лучше. Кому? Да мне же и лучше. Ой, что это я говорю? Так ведь недолго беду накликать! Вот и войну эту тоже кто-то случайно накликал. Ой, а не я ли? Да уж, положительно лучше сдохнуть. То есть, определённо. Определённо. Определённо. Определённо» – думал Мишутка, нежно обнимая свою спящую обезьянку.

Когда в окно спальни странным образом медленно залетел гаубичный снаряд и начал летать по комнате, словно гигантская навозная муха, он как раз почувствовал, что скоро заснёт. Поэтому сперва ему показалось, что это сон. Однако снаряд подлетел прямо к его уху и даже попытался сорвать с них с Тяпой одеяло.

«Ты, б…, сука, нах, – шёпотом закричал Мишутка, – я к тебе обращаюсь! Пошёл на… отсюда! Я дважды повторять не стану!» И он даже погрозил в напряжённой темноте своим косматым плюшевым кулаком. В ответ на это снаряд бесшумно, но едко пукнул и улетел на кухню, где выпорхнул в открытую форточку. А через несколько секунд в некотором отдалении раздался тяжёлый взрыв. Это взлетело на воздух здание Андрюшиного детского сада.

Тяпа открыла свои обезьяньи глазки и беззащитно вскрикнув спросила: 

– Мими, что это? Что это было, Мими?

– Спи, спи. Всё хорошо. – успокоил её медвежонок и переместил лапку в обезьянью промежность.

 

 

45.

 

Наташа молча дрожала от страха у Вани под одеялом. Поскольку Наташа была маленькая, а одеяло большое, она чувствовала себя под ним, словно под куполом страшного цирка. Ваня тоже молчал и знай себе медленно водил свои правым указательным пальцем у неё между ног.

Несмотря на то, что его детский пальчик был размером с гимнастическое бревно, Наташа к своему изумлению вдруг поняла, что ей это нравится. А когда Ваня легонько щёлкнул свою тётушку по левой сиське, она и вовсе почувствовала, что ещё немного и к ней подкатит оргазм. Поскольку вагина у тёти Наташи располагалась строго в центре промежности, кожная складка между первой и второй фалангами пальца её племянника, которым он упорно водил у неё между ног, буквально сводила её с ума и будоражила воображение её набухшего животной похотью клитора.

«Ну что, взрослая сучка, вот ты и попалась!, – прошептал мальчик и, вспомнив очередное кино про жестокосердых белобандитов, добавил, – Я сейчас на части тебя разорву, моя козочка!» «Своими козочками» величал своих глубоко бесправных жён какой-то доморощенный бай во вчерашнем фильме про установление Советской власти в Средней Азии. В ответ на его слова Наташа тихо застонала от накатившего болезненного удовольствия.

Одна часть её души, души взрослой женщины, ненавидела другую, душу развратной девки без возраста, которая буквально купалась в волнах этого сладкого унижения. «Сучка! Тварь! Сволочь! Скотина! Собака страшная!» – шептал разгорячённый малыш.

– А-а-а… – бесстыже отвечала Наташа и страстно всхлипывала.

– Подползи ближе! – скомандовал Ваня, – Я хочу посмотреть, что у тебя внутри!

Наташа покорно поползла по его огромному детскому животу. Со связанными за спиной руками это было непросто, но мальчик грубо подтолкнул её, и она кубарем покатилась по его груди. Как и все дети, рождённые во вторник, управляемый богом войны Марсом, Ваня обладал довольно покатой грудью.

Какой-то мелкий бесёнок, вселившийся в мальчика, уже начал внутри него вопрошать: «А что, если я откушу ей… голову? Ведь она такая маленькая! Значит и крови будет немного! А чтобы мама не обнаружила на постельном белье даже капельки, её кровь можно и проглотить. В общем, даже и с головой!», но тут в его кровать вступили немецкие войска.

– Женщины в селе есть? – грозно спросили оккупанты.

– Как не быть! – бойко ответил Ваня, самоудивляясь собственной подлой храбрости.

– Подавай нам её сюда! – потребовали потомки фашистов.

– Ну, иди, сука! – подтолкнул мальчик свою тётушку. – Радуйся, дрянь, ты им интересна! 

Наташа умоляющим взглядом посмотрела ему прямо в глаза, но племянник был непреклонен.

«Господи, как же всё это странно!» – внутренне воскликнула девушка и пала к ногам близстоящего гедеэровца. Тот уже занёс было ногу в блестящем оранжевом сапоге, чтобы ударить её между ног, но в последний момент послышался голос командира:

– Ницше, не сметь! Ты забыл, для чего мы здесь, на этой неприветливой северной злой земле? Членом, только членом! Никаких сапог!

– Извините, товарищ Обер! – стушевался вихрастый Ницше, – Я думал, она враг.

– Так об том и речь! Привяжите её вон к тому дубу! – велел командир и указал на ножку Ваниной кровати.

Гедеэровцы стали послушно подталкивать Наташу к дубу, то и дело тыкая штыками в её белоснежные ягодицы.

– Да не так, чтоб вас! – снова закричал командир, возмущённый способом привязывания Наташи. – За руки привязывайте! А ноги… ноги ей разведите пошире и зафиксируйте получше, чтоб не дёргалась. Вырываться-то она будет активно, рефлексы там, все дела, – разъяснял он солдатам суть, – Да чтоб вас! Кровь и железо! Выше! Выше ноги ей задерите! Мало шире – надо выше! Шире и выше! Чтобы у неё писька чуть не наизнанку выворачивалась! Во-от, та-ак, хорош!

 

Абсолютно голая, с широко раздвинутыми и задранными кверху ногами, Наташа беспомощно покачивалась под бордовым вековым дубом в безысходной задумчивости. Она пробовала считать звёзды, чтобы заснуть и перенести весь этот предстоящий ей ужас как бы не наяву, но звёзды в эту ясную ночь, казалось, были заодно с оккупантами и постоянно меняли своё положение. Так что, подсчитать их – было делом заведомо безнадёжным.

Когда все до единого гедеэровцы по паре-тройке раз насладились Наташиной глубиной, их командир повернулся к Ване, до этой минуты,  затаив дыхание, наблюдавшим со сладко противным самому себе интересом за изнасилованием собственной тёти, и участливо спросил: «Ну, а что бы ты хотел с ней сделать, малыш?»

Мальчик подошёл к Наташе поближе. Её расхристанная, влажная, лоснящаяся от секрета тёмно-розовая вагина с вытекающими из неё соплями любви раскачивалась прямо перед его любопытным носом. Ваня протянул к ней руку, надавил на скользкий разбухший клитор, широко развёл малые губы и заглянул в дырочку…

Видно было плохо. Мешала вытекающая из тёти Наташи германская сперма. Из глаз девушки катились слёзы раскаяния.

– Я… Я раскаиваюсь – еле слышно прошептала она.

– В чём? В чём ты раскаиваешься, шлюха? – спросил пластмассовый сержантик.

– Я раскаиваюсь в том… в том, что я – женщина! – выдохнула она.

– Вот. – сказал Обер, протягивая Ване планшетку, – Это нужно засунуть туда. – и похлопал Наташу по письке.

– А что это, дядя фашист? – спросил мальчик.

– Я не фашист, я – потомок Фашиста! А это, – и он снова потряс в воздухе планшеткой, – это Книга Судеб, малыш!

Под ясным небом повисла неловкая пауза.

– Ладно, малыш, не будем тебя смущать. Да нам уже и пора. Задержались мы здесь. А ведь нам же ещё завоёвывать твою Родину!

– Да как же я засуну это туда? – вскричал возмущённый Ваня.

– Если ни в ту, ни в другую дырку влазить не будет, сделай между ними разрез! – посоветовал ему на ухо Ницше, и все они побежали дальше завоёвывать Марьину Рощу.

 

Обер уже начал засыпать в коляске своего командирского мотоцикла, когда до него наконец дозвонился Пиночет.

– Меня интересуют ваши успехи! – прозвучало в фиолетовой трубке вместо приветствия.

– М-м-м-м-ой! – подпрыгнул на кочке Обер.

– Что «ой»? Так вы её сделали? Отвечайте!

– Да, товарищ фельдмаршал, но…

– Что «но»?

– Она… ну, в общем, она не совсем кукла.

– Конкретней!

– Мы… Гм, кажется, мы выебли человека! – выпалил Обер. В трубке послышался скрип обескураженной мысли на том конце провода.

– Гм-гм… Не преувеличивайте! – нашёлся наконец Пиночет.

 

 

46.

 

В конце концов дом Мишутки категорически разбомбило. А поскольку Тяпину конуру оккупанты сравняли с землёй в первый же день войны, на сей раз горе-сожители натурально и окончательно остались без крова. Эвакуация же, как вы знаете из сорок второй главы, была так же успешно отменена, и конца-краю страданиям плюшевых праведников в обозримом будущем не предвиделось.

Первую ночь безрадостной новой жизни обезьянка и медвежонок провели в уцелевшем крыле здания Андрюшиного детского сада, но наутро разбомбило и его. Тогда они перебрались в полуразвалившееся здание Института Личной Ответственности. Там им удалось прожить относительно счастливо целых двое суток, и оное счастье было, хоть и относительным, но достаточно полноценным. Перед их последним соитием в Институте Ответственности Мишутка, по всей видимости, из-за нервного перенапряжения, растрогался до такой степени, что назвал Тяпу своей девочкой. Она же столь обаятельно мурлыкнула ему в ответ обезьяной, что у него мгновенно наступила эрекция. Однако в полдень третьего дня Институт Ответственности постигла та же участь, что предыдущие их пристанища. Мишуткой с его предрасположенностью к мистицизму немедленно овладело предположение, будто это сам Господь Бог кладёт им гедеэровские авиабомбы след в след.

– Да-а, – сказал он как-то практически вслух, – возможно, что это хорошо и не кончится…

– Глупый ты! Ты просто устал. – дежурно предположила Тяпа, чтобы успокоить саму себя, и почти обаятельно улыбнулась.

– Однако, как многие и впрямь полагают, всё, что имеет начало, имеет и свой конец. На исходе второй недели войны их мытарства закончились, и сожители обрели наконец долгожданный покой на городской свалке.

Однажды днём, когда они сладко нежились в куче бумажного мусора, Тяпа, излишне зевнув, разразилась сентенцией:

– Знаешь, милый, – начала она как бы издалека, – у меня есть для тебя нечто посередине…

– Чё? – присвистнул Мишутка в меру своих представлений о том, как следует ломать дурочку.

– Вачё, милый! – парировала обезьянка. – Я говорю, есть у меня нечто среднее между предположением и глубоким интуитивным знанием. То есть, это можно назвать и догадкой, а можно и гениальной догадкой, то есть, истиной!

– Ну?

– Не нукай, милый, не запряг! Просто я бы хотела информировать тебе о том, что я думаю.

– Ну что же, проинформируй. – согласился Мишутка и зашуршал рваными промасленными картонками, устраиваясь поудобней.

– Видишь ли, я не то, чтоб прямо увидела такой сон, нет, этот ворох галлюцинаций, сознанья поток и прочая потусторонняя всячина – всё, всё это роится в моём резервуаре, чтоб не соврать, с рождения самого и…

– Чегой-то это ты, мать, так мудрёно выражаться вдруг стала? – перебил Тяпу медвежонок.

– Знать, время пришло. – тихо и неожиданно медленно ответила она, выдержав короткую паузу.

– Для чего время пришло? – снова прикинулся дурнем её невольный сожитель.

– Время… говорить правду.

Мишутка приподнялся на локтях и кивнул снизу вверх, выражая, таким образом, внимательное ожидание.

– Ты, конечно, слышал, – начала Тяпа, – что когда-то вместо этого гадостного мирка, именуемого суровой реальностью, повсюду был Рай.

– Ну?

– Господи, да что ж ты нукаешь-то всё время? Разве ты не понял, что это меня раздражает?

– Да понял я, понял. Ну?

– Так вот, мир некогда был совсем другим. Совсем-совсем другим, понимаешь?

Мишутка хотел было снова понимающе нукнуть, но в последний момент Господь надоумил его заменить этот «нук» на кивок. (Поскольку он был всесилен, то мог даже это, а не только кидаться бомбами в оных плюшевых горемык.)

– Вот, – продолжала Тяпа, – и главным отличием Рая от Мира было то, что там всё всем всегда было можно. Совсем всё, совсем всем! И никому там ни от чего не становилось никогда больно. И смерть там хотя и была, но совсем иная, чем теперь. Просто… одни предпочитали Жизнь, а другие – Смерть, но всё это было делом вкуса на уровне наших споров о том, с какой стороны разбивать яйцо.

– Угу. – снова кивнул Мишутка.

– Всё было иначе и было это воистину хорошо!

«Ничего себе – “воистину”! Набралась словечек! Совсем девке крышу война свернула!»  – подумал про себя медвежонок.

– И всё то, что теперь нельзя с точки зрения морали, тогда было не только можно, но и необходимо, чтобы быть счастливым. И всё это было едино. Адам, например, не знал, где кончается он сам, и где начинается Ева, и оба они не знали, да и даже не было это им интересно, существует ли Древо Познания вовне или же они сами и являются этим Древом, когда, ну, например, занимаются сексом. А потом… ну, я думаю, ты знаешь. Всё изменилось в одну секунду. Всё перевернулось вверх дном или, как иногда говорят, встало с ног на голову. И чувство стыда, которое все немедленно испытали, было связано вовсе не с какой-то идиотской там наготой, а с наготой ЧУЖОЙ, то есть вообще с тем, что всё разделилось на своё и чужое; на то, что внутри и то, что снаружи! За это и стало всем стыдно! Всем тем, кто некогда были единым целым. А самое странное, что произошло – это то, что Мир раскололся на Бога и Человека; на то, чем Бог является и то, что им не является. А причиной всего этого кошмара стало… СОМНЕНИЕ БОГА В САМОМ СЕБЕ! В своём всемогуществе, в своём Я! В первую же секунду после Большого Взрыва родилась вся эта отвратительная глупость со всеми этими Змеями, с Мужчинами, Женщинами; весь этот левый маразм с Добром и Злом – словом, вся эта мерзость, известная нам под видом мировой истории, состоящей из мириада «маленьких» личных историй, каждая из которых есть только путь постижения абсолютной бессмысленности существования как такового! А как же иначе, если сам по себе распад Единства на отдельные составляющие, распад всемогущего Бога на всю эту звёздную лажу – был изначальным бредом! А чего стоит рождение Времени! А?! Я тебя спрашиваю! – и не дожидаясь Мишуткиного ответа, Тяпа снова продолжила сама. – Это ужасно! С тех пор, как родилось Время, и начался этот безысходный кошмар. И пока оно существует, исходу этому кошмару не будет! Это сон без всякой надежды на пробуждение со всей этой бесконечной посадкой деревьев, постройкой домов и непрерывными родами. И тогда уже, чтобы занять это бездарное Время, а каким оно ещё может быть это время, и были созданы Мораль, десять заповедей и прочая нежная чушь. Но… – тут Тяпа, вошедшая в раж, даже вознесла к небу левый указательный перст, – мораль явился в этот мир не как абстрактное служение абстрактному Добру, якобы полагаемому Абсолютной Ценностью, – абсолютных ценностей нет – ты же знаешь, – а как… как… ну, типа, как Кодекс Выживания в этом страшном чудовищном мире. Так, например, трахать чужих жён нехорошо не потому, что это нечеловеколюбиво по отношениям к их мужьям, но лишь потому, что существует опасность получить от них за это по рогам. Красть плохо не потому, что это плохо в принципе, а потому, что если поймают – не поздоровится. Ведь нет людей более нечестных, чем судьи, и они, конечно, не упустят возможности потешить своё самолюбие, наказав «преступника». По этой же причине крайне небезопасно убивать. А если же это становится безопасным, то это уже не убийство, поскольку безопасным это может быть только если ты палач, государственный деятель или солдат на войне, и тогда это уже не убийство, а твои служебные обязанности. Так сказать, рабочий момент. Таким образом, всё то, что нельзя, нельзя не потому, что это как-то там якобы плохо, – да и что вообще означает это самое «плохо», – а  потому, что это может тебе же осложнить жизнь. И тут вопрос, в сущности, в том, следует ли опасаться сложностей и его извечный вопрос-брат: «кто сказал, что будет легко».  И самое главное, что эта система запретов существует лишь в этом говне, куда мы все прямиком попали из Рая и лишь потому, что Главный усомнился в себе! В Раю ничего подобного не было. Там можно было убивать, потому что Жизнь и Смерть были единым целым, как и Мужчина с Женщиной. Там всем можно было трахаться с кем угодно, потому что кто бы и с кем этим не занимался, на самом деле, он спал только с самим собой! И было это хорошо, потому что – честно. На самом деле, это и сейчас так, но сейчас это не для всех очевидно, а тогда было ОДНОзначно! – Тяпа на мгновение замолчала и переменила позу. – Потому что не было никаких ВСЕХ. Потому что не было всего этого маразма и миража. И это-то и было тем самым «хорошо», которое увидел Главный, после того, как создал сие. То есть, иными словами, Он создал ТО, а не ЭТО! Ибо он создал Рай, а не это говно, в котором мы все уже столько поколений катаемся! Этим говном он наказал сам себя, когда усомнился в самом себе. А поскольку Главный всесилен, то как только ему в «голову» пришла идея самонаказания – это немедленно же случилось. Он, Главный, развалился на тысячи тысяч разноцветных кружков конфетти, то бишь, на людей и все остальные частицы. А для того, чтобы всё стало опять хорошо, среди всех этих бумажных кружочков должен найтись основной, который медленно, но верно соберёт по крупицам всё это говно, в котором мы все прозябаем во главе с Главным. И когда говно станет целостным, то есть, окончательным, полным – оно в одночасье перестанет быть говном и опять станет Раем! Вот что я думаю. Ну, что ты молчишь?

– Странно… – проговорил Мишутка – ты же вроде ничего не курила сегодня! – неуверенно закончил он, думая при этом следующее (слово «странно» было при этом общим и для того, что он сказал и что подумал, – такой уж он был скрытный медвежонок): «Странно. Совсем баба с катушек слетела! Если уж даже она стала думать, как я, как-то само собой выходит, что я,  в общем-то, прав. Уж не я ли тот самый главный бумажный кружочек?».

– Нет, я не курила. Зачем ты так? – грустно спросила Тяпа.

– Прости, я ненарочно. Я очень внимательно тебя слушал. Очень прикольная фишка про кружочки. Я прям даже подумал, а уж не ты ли главный из них? Не с тебя ли начнётся? – улыбаясь отвечал ей Мишутка.

Тяпа горько усмехнулась в ответ:

– И это всё?

– Нет. – снова улыбнулся Мишутка. – Разденься, пожалуйста. Ты сейчас такая красивая. Так и хочется тебе засадить!..

 

 

47.

 

Во втором эшелоне было промозгло, словно на улице, то есть, так же, как в первом.

На третьей полке, под самым потолком, поросшей бордовым мохом теплушки, мерно шевелилась шинель. В вагоне было душно, тесно и немилосердно воняло немытой пластмассой. Что тут поделаешь? Таков запах игрушечных войн. Солдаты, сидевшие друг у друга на головах, молчали и пукали. Иногда пели песню про «Зенитку и штык». Три дня назад её впервые исполнил в их коллективе капитан Макак Дервишев. По его словам, эта песня была стара, как сама Понарошкия, и ему пел её в качестве колыбельной ещё его дед, а его деду – его дед, а деду его деда, то есть, его прадеду, довелось  услышать её ещё в годы империалистической войны, разыгравшейся, как известно, из-за революции в Кондуите, а точнее, из-за того, что оный переворот не поддержала Швамбрания.

Отдельные фольклористы иногда утверждают, что песня «О Штыке и Зенитке» родилась на следующий же день после того, как в небо нашей планеты поднялся первый в мире бомбардировщик. Звучит эта песня так:

 

Штык – это тот же еловый ствол

в условиях високосного года!

Штык – это, когда забивают гол

хорошие парни в ворота отпетых уродов!

 

Зенитка – это оружие слабых людей,

не знающих, что такое небо.

Небо не для бравады в кругу блядей,

а небо, которому аэропланов трэба!

 

Таким образом, зенитка – глупая тёлка,

а штык – завсегда молодец!

просто дубу сосна – не ёлка,

а пуле шрапнель – не отец!

 

Просто небу хороших парней потрибно одно,

А небу плохих – потрибно сплошное говно!

 

Сын полка, резиновый носорожек, Альберт Мошонкин хотел уж было совсем расстроиться, ибо натурально заслушался около-песнью в соответствие со свойственной его возрасту мерой серьёзности в отношении к жизни, но тут, как нельзя более кстати, ему на голову свалился вонючий сапог капитана Дервишева. Шинель не мгновение замерла.

– Цыц! – скомандовал старшина Борзой, упреждая подростковую вонь.

– Ну почему? – попытался завозражать шёпотом юный Мошонкин.

– Капитан – он же и командир, дура! У него сапог свалится – нам манна небесная!

– Эт-то точно! – послышался сверху голос пробудившейся небритой макаки.

– Как спалось? Что снилось, товарищ капитан? – осведомился Борзой и с лукавинкой в левом глазу отдал честь.

– Да снилось мне, что обрёл я наконец сын, старшина. Вольно!

– А у Вас есть сын? – искренне оживился рядовой Мошонкин.

– У всех есть сын… – вздохнул Дервишев.

– А дочь? – не унимался тупорылый маленький носорожек.

– Эхе-хех… – опять вздохнул макака и запел а капелла:

 

Чтоб вы сдохли, грёбаные люди!

Чтоб у вас оторвалися муди!

Чтоб у вас отяжелели веки!

Чтоб вы стали, как один, калеки!

 

Чтобы все вы, гадочеловеки,

так и не увидели бы Мекки!

А в святом Иеруасалиме

вы бы стали сами не своими!

 

Вас бы всех поставить к Стенке Плача

От последнего ублюдка вплоть до мачо!

Чтобы в светлый день Армагеддона

участь равного постигла б вас гондона!

 

Чтобы поняли вы все, как мы страдали,

от того, что нас игрушками считали!

 

Так-то! Оу-вау!

Оу-вау! Послушай блюз!

Скоро сдохнетё все –

а я лишь перекрещусь!

 

– Эк командир у нас заворачивает! Аж на слезу пробивает! – сказал старший борзой и действительно разрыдался.

– Фифти-фьють! – подхватил бесчеловечную песню случайный артиллерийский снаряд и с грохотом разорвался в вагоне-рэсторане.

Однако на сей раз никто не погиб.

– Занять оборону! – скомандовала Макака. И Время остановилось…

 

 

48.

 

Понятное дело, что остановилось оно не потому, что взорвался вагон-ресторан. И не потому, что Макака спел бесчеловечную песню. И не потому, что весь день до этого игрушечные солдаты расхлябанно распевали «Зенитку и Штык». А потому, что именно в тот момент, когда «случайный» снаряд сказал «фифти-фьють», Ваня всё-таки затолкал в промежность тёти Наташи Книгу Судеб.

Предваряя законное любопытство читателя, сразу скажу, что да, разрез между вагиной и задницей сделать всё же пришлось. Иначе не лезло. Не тот, понимаешь, формат.

И далее уже всё пошло как по маслу, ибо в оной Книге было ясно написано, что как только она канет в промежности у тёти Наташи, в некой теплушке проснётся Макака Небритая и вполне осознает себя отцом Тяпиного Андрюши, споёт песню «На Смерть Человечества», а как только пропоёт слово «перекрещусь», так и сразу разрыдается Борзой Старшина, а вслед за этим далеко неслучайный снаряд скажет своё «фифти-фьють», что означает «пятьдесят повторений шестнадцатой буквы алфавита атлантов», после чего вагон-ресторан разлетится на мириады бумажных кружков конфетти, а где то за пределами Бесконечности, на планете, как две капли воды похожей на Землю, тётя Наташа, проходя мимо плиты,  «нечаянно» заденет локтем трёхлитровый бидон с кипящей водой, которая, согласно действующим в той Вселенной законам «физики», немедленно прольётся на Ваню, так некстати, казалось бы, пристроившегося под оной плитой с деревянным «Калашниковым»  в руках. И… остановится Время.

Ещё в Книге Судеб было написано следующее…

3

33.

 

«В принципе, беспокоит меня лишь одно, – начал писать Мишутка, всё-таки убеждённый Тяпою в том, что ему стоит попробовать стать писателем – почему если в метро мы встречаемся с кем-то взглядами, но не отводим глаза первыми – это со стопроцентной вероятностью означает, что на нас посмотрят снова?»

Медвежонок немного погрыз карандаш и продолжил: «По всей видимости, этот вопрос, со всей очевидностью, является лишь одним из бесчисленных отражений другого: зачем мы здесь?» Его пасть снова непроизвольно открылась и столь же непроизвольно он снова сунул в неё карандаш, не в силах противиться набежавшим к нему в мозг размышлениям, насколько его плюшевая Муза действительно требовала три секунды назад непременного сосуществования в одном предложении какой-то там всего лишь видимости (хотя и «всей») и такового же качественного свойства «очевидности».

Когда эти размышления его утомили, в его квартире зазвонил телефон. На сей раз он точно знал, что это звонит Тяпа, но решил подумать, что это не она. Поэтому-то когда он поднял трубку и услышал её голос, выяснилось, что он был неправ.

– Ну и таки что мы будем с этим делать? – спросила Мишутку его любимая обезьянка. «Зачем ты спрашиваешь об этом меня?» – подумал он, но вслух спросил так:

– Не думаю, что об этом надо знать всем.

– Кого ты имеешь в виду в первую очередь?

(«Господи, как же они надоели со своей непосредственностью, проистекающей от одной лишь лености мысли, сколь бы трогательно это не выглядело! С другой стороны, мы не умеем рожать, конечно».)

– Угадай с трёх раз! – предложил он.

– Ты о Ване? – попыталась уточнить Тяпа.

– Хотя бы. – ответил Мишутка, подумав, «почему бы, в самом деле, и не о Ване?»

– А Парасолька? – всё не успокаивалась обезьянка.

– Парасольке, в принципе, надо сказать, но мне кажется, будет лучше, если это сделаешь ты.

– Но я же с ним почти не общаюсь.

– Именно поэтому  в этом есть смысл! – нашёлся Мишутка.

– Когда в гости придёшь? – сменила вдруг тему Тяпа.

 

 

34.

 

Близилось лето. Приближалось и время переезда на дачу, где нет асфальта, где придётся жить в дурацком деревянном домишке, справлять нужду в белый эмалированный горшок, но зато можно будет гулять целыми днями, совсем не заниматься музыкой и,  что самое замечательное, – ходить с мамой на пляж, где девочки не носят обуви и ходят в купальных костюмах! Под девочками, разумеется, Ваня подразумевал существ женского пола ну уж никак не моложе лет четырнадцати. У большинства барышень младше этого возраста, как правило, не было так называемых сисек и вообще, они мало чем отличались от мальчиков.

В женщинах же Ваню привлекали две вещи: во-первых, они были совсем другими, чем мужчины, а во-вторых, то, что он мечтал с ними проделать, было категорически невозможно. Вплоть до самого подросткового возраста он будет убеждён в абсолютной порочности своих желаний и помыслов, и только годам к двенадцати всплывёт отвратительная, но спасительная для Вани правда. Выяснится, что мало того, что этого хотят все, так это ещё и очень даже можно совершать в реальности и, что самое поразительное, открывшееся, впрочем, ещё лет через десять, что и женщины относятся к этому с пониманием, а многие из них только о том и мечтают. Но всё это ещё только предстояло узнать.

Сейчас же, доступного максимума удовольствия Ваня достигал лишь на пляже, поскольку даже мастурбация пока оставалась для него книгой за семью печатями.

Обычно он лежал на песке рядом с Ольгой Васильевной и разглядывал ножки окрестных дамочек. В первое же лето своих наблюдений он сделал вывод, что пятки бывают двух видов: с доминантой розового или жёлто-рыжего цвета. Конечно, в чистом виде, ни тот, ни другой тип не встречаются в жизни, но в любом случае, цвет пяточной кожи любой отдельно рассматриваемой девочки тяготеет к одному из двух. По этом признаку тётя Наташа и Ванина двоюродная сестра Анжелика были прямыми противоположностями. У тёти Наташи пяточки были розовенькие, у Анжелики – другие.

Анжелику Ване хотелось беречь, защищать от всех мыслимых и немыслимых опасностей и, чем чёрт не шутит, когда-нибудь и жениться на ней! Насколько он слышал, ещё в прошлом веке между двоюродными братьями и сёстрами это допускалось. Разница в возрасте его не смущала. Подумаешь, какие-то 12 лет! Когда ему будет 18 и, наконец, можно станет жениться, ей будет всего 30, а рубежом, за которым женщина становится бабушкой Ваня почему-то считал тогда 50. Таким образом, впереди у них будет ещё двадцать лет счастливого супружества!

В его предморфейных грёзах, Анжелика вечно оказывалась невинной жертвой, пленницей, бедной крошкой, которую он со знанием дела вытаскивал из самых трудных ситуаций: спасал из неприступных башен, вырывал из грязных лап этих похотливых животных «пьяных», врачевал её раны, разубеждал в нелицеприятных прогнозах и, одним словом, был мужчиной.

Совершенно противоположным образом обстояло у Вани дело с тётей Наташей. В своих детских мечтах он, напротив, заточал её в неприступные башни, приковывал цепями к стене, стегал её нагайкой по восхитительно круглой и белой попке и всем своим видом показывал, где ж это, однако, зимуют раки. Конечно, в тех же его фантазиях тётя Наташа была во всём виновата сама. То она что-то не так сказала, то не так посмотрела, то не увидела в нём того, что, с его точки зрения, неоправданно находила в других – одним словом, она была достаточно неправа, чтобы даже такой добрый и отзывчивый мальчик, как Ваня, имел полное моральное право обходиться с ней, как с последней сукой.

Были ли её ножки стройней, чем у Анжелики? Играло ли роль то, что Наташа приходилась ему тётей, а не сестрой? Или, может быть, дело было в том, что Анжелика, в отличие от Наташи, знала, как расшифровывалась аббревиатура «ППШ», а Наташа уж несколько раз позволила себе сказать в присутствии Вани, хоть и не ему лично, что самое главное в этом мире – Женщина, и когда, мол, в детстве ей попадались в телевизоре фильмы, где более пяти минут Женщины не было в кадре, она переключала на другую программу – неизвестно. Но, так или иначе, Анжелику хотелось спасать, а Наташу – наказывать. И ничего поделать с этим было нельзя – как говорится, сердцу не прикажешь!

Иногда, впрочем, Ване приходила в голову спасительная для него мысль, что, возможно, родной брат Анжелики Антон тоже не прочь, как выражались развязные белобандиты в советских боевиках про Гражданскую войну, «поразвлечься» с Наташей, а может, именно Наташу ему, напротив, хотелось оберегать и спасать, если не уберёг, а Анжелику – заточать в неприступные крепости. Однако кто-то внутри Вани, очень вероятно, что Бог, упрямо отказывал ему во спасении и всё, казалось, убеждало его в обратном: таких грязных помыслов в отношении девочек не было больше ни у одного мальчика на земле! С другой стороны, Антон действительно очень любил связывать Ване руки, и в этом, конечно же, был, ощущаемый им, как непристойный, аспект…

 

В ту пятницу на улице было пасмурно и чуть не туманно. Утренняя прогулка в детском саду сразу началась с неприятностей: в ходе невинной игры в запретную «кучу-малу» в самом основании оной как-то внезапно оказался Ваня. Другие малыши не замедлили навалиться сверху и кто-то из них, кажется, Серёжа Селезнёв, поддавшись всеобщему ажиотажу, как бы случайно двинул ему ботинком по голове. Куча-то постепенно сама собой рассосалась, но Ванина голова чуть не впервые в жизни недвусмысленно заболела.

Сначала она просто тихо заныла, но к началу тихого часа разошлась не на шутку. Сперва Ваня, как это будет ему свойственно в течении всей последующей жизни, пытался привыкнуть к новому для себя состоянию и молча ворочался с боку на бок, но боль не утихала, и к тому моменту, когда в спальню вошла воспитательница Анна Аркадьевна, чтобы выяснить, не являются ли причиной мечтаний юного Лебедева банальные занятия допубертатным онанизмом, он уже тихо и монотонно выл. Нет, это был не онанизм. До овладения этой спасительной техникой борьбы с суровой действительностью Ване оставалось ещё три года.

Лебедев, ну что там опять с тобой такое! – спросила Анна Аркадьевна, изо всех сил стараясь придать тону своего голоса участливый вид.

– Анна Аркадьевна, у меня с головой что-то… – робко пожаловался Ваня.

– С головой что-то! – передразнила Анна Аркадьевна. – Что же это у тебя с головой-то случилось? Болит что ли?

– Я не знаю… – пожал плечами Ваня, и это была правда. Поскольку никогда прежде голова у него не болела, он не был уверен, можно ли назвать то, что он чувствует, болью или это опять-таки всё пустяки. Ведь и правда, мало ли кто и по какому поводу ворочается с боку на бок, да ещё и в тихий час, мешая своим товарищам спать, а воспитательницам трещать по телефону со своими ухажёрами.

– Дёргает или ноет? – поинтересовалась Анна Аркадьевна и, не дожидаясь ответа, сказала, – Подожди, я сейчас вернусь.

Вернулась она только через полчаса и уже в сопровождении Ваниной мамы, которой немедленно позвонила. Ваня быстро оделся, и они пошли домой. Остальные же малыши продолжали мирно сопеть.

Не успели они переступить порога квартиры, как голова воистину прошла. Также немедленно выяснилось, что с минуты на минуту в гости приедет дядя Валера с Антоном и Анжеликой.

И действительно, уже через десять минут материализовавшийся в их квартире дядя Валера заподозрил Ванину голову в сотрясении мозга, а Антон показал ему свой новый пластмассовый пистолет и украдкой погрозил кулаком. Анжелика же, одетая в короткую клетчатую юбку совершенно явно вошла в стадию похотливой и первой молодости. В глазах у неё появилась романтическая на-всё-готовность, а две аппетитные, вероятно упругие, грудки стояли под блузой, словно корни вожделеющих жеребцов. Ваня немедленно это заметил и внутренне оценил, хоть и, конечно, в других словах.

«Папыч, – сказала вдруг девушка дяде Валере, – ну ты подарок-то дарить собираешься?».

И дядя Валера, театрально схватившись за голову, убежал в прихожую.

«Вот, Ванюшка, это я тебе привёз!» – признался он, вернувшись, и протянул Ване самый заурядный целлофановый пакет, в котором лежали… резиновые индейцы. Самые настоящие! Из самого настоящего ГДР! Самые настоящие немецкие резиновые индейцы, каких больше нет, да и не может быть ни у кого!

Ваня поцеловал дядю Валеру в небритую щёку и принялся разрывать пакет. О таком подарке он и мечтать не мог, и только поэтому всё и получилось на самом деле. Но вдруг раздался звонок в дверь. Это вернулась из института Наташа.

«Что, всё балуют тебя?» – со странной укоризной осведомилась она с порога у Вани. Он не нашёл, что ответить…

 

Рассосались внезапные гости уже поздним вечером, и практически сразу после их ухода Ване велели ложиться спать.

Ольга Васильевна поцеловала сына в лобик, погасила свет и ушла на кухню, скандалить уже со своей мамой, Марией Анатольевной, и с поддакивающей ей от нечего делать Наташей. Когда она поддакнула в третий раз, что по мнению Вани было совершенно нечестно, ему вспомнилась её столь же неуместная сегодняшняя укоризна, с которой она поинтересовалась сегодня почему-то именно у него, ребёнка малого, почему это его всё балуют и балуют.

Нет, конечно, Наташу можно было понять: ведь ей бы хотелось, чтобы все баловали, то есть продолжали баловать, не шестилетнего Ваню, а её, здоровую половозрелую корову. Это он понял ещё тогда, когда они в присутствии Марии Анатольевны не поделили нижнюю вафлю от торта «Арахис». Бабушка решила тяжбу, естественно, в пользу внука, а дочь пристыдила, после чего Наташа, как говорится, полушутя-полусерьёзно пожелала Ване подавиться. Ваня, конечно, не подавился, но слёзы сдержал с трудом. Вафлю он съел из принципа.

Обо всём этом мальчик вспомнил в своей кроватке, услышав третий нечестный «поддак» своей тётушки, и немедленно рассказал всё это своему новому резиновому другу, которого назвал Чингачгуком. И вдруг… Сначала он не поверил своим ушам. Однако Чингачгук повторил это снова:

– Да-да, я живой. И, как видишь, неплохо говорю по-русски.

– Повтори! Повтори, что ты сказал! – шёпотом попросил Ваня.

– Холохуп. Я сказал «холохуп». Это и есть то самое волшебное слово, после которого ты сможешь делать с ней всё, что угодно…

 

 

35.

 

Мишутка и Тяпа сидели на полугрязной скамеечке в парке и молчаливо грустили.

– Ну почему именно нам выпало раскрыть тайну государственной важности? Тайну, за которую тот же Парасолька родную мамку бы продал! Как ты думаешь? – прервала наконец молчание Тяпа.

– Неисповедимы… – пробормотал Мишутка будто себе под нос.

– Что неисповедимы? – нетерпеливо переспросила обезьянка и принялась раскачиваться взад-вперёд.

– Да пути эти все. – так же тихо ответил медвежонок и закурил.

– Может нам эту тайну продать, а? – предложила Тяпа. – Вот сам подумай. Мы знаем, а они – нет. При этом нам это знание, как собаке пятая нога, а они б все за него удавились.

– Продать-то, конечно, можно, но тогда уж задорого. – задумчиво произнёс медвежонок.

– Само собой.

– Так задорого, что это бы в корне изменило нашу жизнь. Но готовы ли мы с тобой к таким резким переменам? А тайна-то эта стоит столько, что перемены могут быть только резкими.

– Опять философствуешь? – едко спросила Тяпа и смерила Мишутку уничтожающим взглядом.

– Да нет, вот ты сама подумай! Что ты будешь делать с такой кучей денег?

– Да с какой с такой?

– Да с такой, которую нам за эту тайну государство отвалит!

– Ну не знаю! Я, например, могла бы купить себе замок на острове и управлять с него всеми жизненными процессами в мире.

– Нет, ну столько денег нам, конечно, никто не даст. Хотя бы потому, что столько у них просто нет. Если б у них было столько денег, ГДР вообще можно было бы запретить, и никакие бордовые кнопки, равно как и люки в танках, никого бы не интересовали.

– То есть, ты хочешь просто так что ли им всё рассказать? – перебила его Тяпа.

– Ну-у, – уклончиво загундосил Мишутка, – в какой-то степени, это наш гражданский долг, на минуточку.

– На минуточку там, или на час, на недельку – это я всё и без тебя понимаю, а обо мне ты подумал? О том, что я одна ребёнка воспитываю, в однокомнатной квартире его выращиваю и курю из-за этого только на кухне, и не шесть сигарет в час, как мне бы того хотелось, а максимум две! А ведь я взрослая обезьяна-девочка, и по идее, уже давно имею моральное право поступать так, как мне хочется!

– А ты встань в очередь на улучшение жилищных условий! Проблема-то! – лениво возразил медвежонок.

– Да стою я в такой очереди! Сколько себя помню, стою! Тебе хорошо говорить. Я понимаю. Ты – медведь. Холостой, к тому же! Живёшь в своё удовольствие; на траве не экономишь небось, чтоб железную дорогу сынишке купить!

Мишутка хотел было что-то сказать в своё оправдание, но в последний момент решил смолчать, выпустив вместо этого две густые струйки дыма сквозь свои мохнатые ноздри. На мгновение он почувствовал себя этаким космическим кораблём на старте, который вот-вот оторвётся от земли, оставив далеко внизу всех этих тяп, парасолек, андрюш и скамеечку.

– Ну что молчишь-то? – спросила Тяпа.

– Думаю… – ответил Мишутка, не преминув сделать вид, что загадочно улыбается.

– Ну, и надумал что-нибудь?

– Знаешь что, – вдруг воскликнул он, будто внезапно понял что-то по-настоящему важное, – давай-ка подождём, пока начнётся война! А там, в зависимости от того, как будут развиваться события, посмотрим и ещё подумаем, как продавать, почём и, главное, кому… О, как!

Несколько секунд Тяпа молчала, будто поражённая глубиной его мужского ума. Потом внезапно поцеловала его в губы. «Какой же ты у меня всё-таки умный!» – прошептала она между четвёртым и вторым поцелуем, для чего специально на секунду высвободила язык из его большого властного рта. Так они стали предателями.

 

 

36.

 

«Эйлер, вы меня поняли?» – второй день звучал в ушах экстрасенса вопрос Гитлера. Он ещё спрашивает! Да Эйлер понял Гитлера ещё раньше, чем тот родился на свет! «Поняли!» Да, надо как-то выпутываться. Понял ли он его? Конечно, понял!

Гораздо больше экстрасенса обеспокоила фраза, брошенная Гитлером как бы вскользь уже в момент их прощального рукопожатия. «Ведь мы же с Вами знаем, – сказал он заговорщицки улыбаясь, – если в мире вспыхивают пожары, значит, это кому-то нужно!» Эйлер хотел уже было отдёрнуть руку, полагая, что их разговор закончен, но Директор Разведки удержал её и, более того, мягко провёл большим пальцем по его ладошке. Выдержав паузу, он добавил: «Поэтому, несмотря на то, что Пиночет видит новую Фортуну в теле фрау Марты, я хочу, чтобы Вы поняли, что для меня более предпочтительна кандидатура Вашей супруги фрау Бригитты!».

Обо всём этом и думал экстрасенс Эйлер по дороге к своему особнячку, расположенному в сосновом лесочке в Северном Подберлинье. Нет, конечно, как истинного мага, то обстоятельство, что за его запретное удовольствие придётся расплачиваться совершенно невинному человеку, не смущало его нисколько. Уж кому-кому, а ему-то было известно, что Смерть, равно как и Жизнь, являются всего лишь грамотно поставленными трюками в кукольном театре Вселенной, и потому страдания и удовольствия не имеют никакого значения, а справедливость, как таковая, - это то же, что адаптированное для школьников издание Франсуа Рабле, то есть максимально упрощённая картина мира, оригинальный вариант коей доступен лишь для понимания экстрасенсов.

И тем не менее, что-то его глодало. Какой-то такой сиреневый червячок. Ведь для того, чтобы Бригитта поняла, почему это ей так необходимо стать душою штанов Пиночета, а своё ещё, в сущности, молодое тело отдать какой-то Фортуне, ей пришлось бы это вполне объяснить, для чего потребовалась бы жёсткая система таких аргументов, которые бы выглядели таковыми именно в её глазах! Да, конечно, можно было бы активизировать столь развитое в ней жертвенное начало, но… Но… для этого необходимо было бы настолько вдохновенно с ней переспать, насколько он был способен лишь на первом свидании. Эх, как жаль, что он спалил свой кабинет! Ведь если б машина времени не сгорела вместе с прежним телом Фортуны, он мог бы вернуться в тот самый день их первого, ещё добрачного, соития и запрограммировать Бригитту на то, что через несколько лет ей придётся спасти репутацию своего супруга ценой собственной жизни. А теперь – нет. Поздно! К обеду хороша ложка! Здесь помогает только энергия первого соития! Стоп! А что, если…

Эйлер остановил машину, сделал три глубоких вдоха и выдоха и… набрал номер фрау Марты.

– Да. – сказала Марта.

 

 

37.

 

«Я же тебе сто раз говорила, – начала отчитывать Ваню бабушка, – не рой ямы! Плохая примета! Ищи свою куклу! Куда ты её задевал? Ищи теперь!»

– Я ищу, – оправдывался Ваня, чуть не плача, – Я её уже полчаса ищу! Её снегом завалило!» И он снова запустил руку по плечо в узкую лунку, вырытую им в огромном сугробе пластмассовым красным совком.

– А зачем ты пупса-то туда положил? – возмущалась Мария Анатольевна.

– Я не знаю! Я играл, что она спелеолог!

– Кто?

– Исследователь пещер. Я нечаянно! Я нечаянно рукой на край наступил, и её снегом завалило! И теперь никак найти не могу!

– Её немедленно надо найти! Сколько раз я тебе говорила, бестолочь ты этакая, не рой ямы!

– Бабушка, ну я не хотел! Я уже всё обыскал! Она как сквозь землю провалилась! Я не знаю, куда она могла деться! А что за примета?

– Не хочу я тебе этого говорить! Плохая примета и всё!

– Ну, бабушка, ну, пожалуйста!

– Плохо это! Умереть кто-нибудь может! Что это вообще за игры такие – в похороны? Тебе других игр мало?

– Я не играл в похороны! – оправдывался Ваня, продолжая рыться в своей ямке в поисках куклы. – Я играл, что она спелеолог.

– Спелеолог… – передразнила бабушка. – Хватит! Пойдём домой! Уже обедать пора. Бестолочь ты этакая!

– Можно я ещё поищу?

– Пойдём! Уже и так штаны все мокрые! Весь в снегу извалялся!

– Бабушка, но я не хотел!

– Я говорила тебе, не рой ямы?

– Говорила. А может ещё ничего не будет? Я же ведь не хотел.

– Пойдём. Не делай так никогда больше!

Этот досадный эпизод произошёл минувшей зимой, где-то в конце февраля. Ване было ужасно жалко пупса. Мама купила ему эту куклу всего две недели назад, и он даже не успел ещё с ней наиграться.

Пупс, он же – голыш, был совсем непохож на женщину, в отличие от Симы или Алёнки. Поэтому-то, даже несмотря на то, что ему в принципе не полагалось одежды, Ване и в голову не приходило использовать его как-то иначе, чем в качестве спелеолога или космонавта. Да и как ещё можно использовать тех, чья нагота оставляет нас равнодушными?

Однако эта безотчётно неприятная история надолго засела у Вани в голове, и он действительно не на шутку перепугался, что кто-нибудь теперь может из-за него умереть. То есть только из-за того, что он случайно наступил рукой на край ямы, что привело к снежному завалу, под которым и сгинул несчастный «голыш».

Сегодня, когда его отводил в сад дядя Володя, накануне рассказавший ему об утраченном секрете изготовления древнерусских кольчуг, после чего Ваня увидел сон, в котором они объехали чуть не весь мир на танке, он снова вспомнил о так нелепо погибшем пупсе. С тех пор уже давно растаял снег, и Ваня даже попросил бабушку как-то сводить его на то место, где некогда был сугроб, поглотивший «голыша», но они, конечно же, ничего не нашли, будто он растаял вместе со снегом.

Внимательно слушая дядя-Володин адаптированный пересказ романа Обручева «Плутония», Ваня вдруг подумал, что пупс тоже ведь мог или могла (он так и не решил мальчиком тот был или девочкой) попасть в какой-то другой мир, раз уж он так таинственно исчез. А значит, пройдя через кучу испытаний и пережив множество увлекательных приключений, «голыш» может однажды вернуться.

Вернуться он может, например, на том самом фанерном «МИГе», стоящем на детской площадке у них в саду. Ведь ни для кого не секрет, что когда всех малышей по вечерам разбирают родители, у игрушечных самолётов, пожарных машин и морских катеров начинается совсем другая, настоящая, жизнь. Так же и все домашние игрушки оживают, когда дети уходят в сад, и снова замирают, когда дети возвращаются домой.

Поэтому Ване казалось вполне логичным, что пупса где-то на днях наверняка можно будет обнаружить в носовой части фанерного «МИГа». Он поделился своими соображениями с дядей Володей, и тот горячо его поддержал. Более того, он немедленно так расписал достоинства «МИГа», что у мальчика не осталось никаких сомнений, что уж такой самолёт не подкачает даже в самом-пресамом другом мире, который только в мире же может существовать.

Однако, вопреки ожиданиям, в тот день пупс не вернулся. Зато Серёжка Селезнёв нечаянно ударил Ваню по голове ногой. И в тот же вечер дядя Валера подарил ему индейцев, которых специально купил для него в самОм ГДР.

 

 

38.

 

Волосы Марты ласкал тёплый весенний сквозняк. Ресницы девушки бесшумно хлопали друг об друга, будто тайно аплодировали её беспокойным мыслям, а в её правой руке хаотично пульсировал член спящего экстрасенса.

«Какой он смешной!» – подумала Марта, глядя на его неподвижное, словно у трупа, лицо. «Хороший такой! В меру запутанный мальчик. Что же это он натворил, глупый, что теперь только я могу это исправить? Впрочем, я – женщина!» – тихо думалось ей.

49.

 

– Потому что, с нашей точки зрения, это перебор условий! – скажет пластмасска Сима в ответ на предложение Тяпы продать им с Парасолькой секрет проникновения в душу ТанкО.

– А, по-моему, в самый раз! – будет возражать вконец обнаглевшая под влиянием обстоятельств обезьяна. – Вы нам Волшебное Перо для Скрижалей, а мы вам – всё про бордовую кнопку! Соглашайтесь, пока не поздно!

– Да что ты себе позволяешь, сучка мохнатая! – воскликнет в сердцах Сима и дёрнет за рукав Парасольку, мол, ну что ты молчишь, мужик ещё называется.

– Гм, это, Мишань, – нехотя замычит майор, – давай, брат, действительно, что ли, по-человечьи разрулим всё. Сам пойми, Родина в опасности!

– Да в рот я любил эту Родину, Соль! Надоело притворяться! Говно! Говно это всё! И чем скорей все погибнут, тем лучше! – взорвётся Мишутка.

– Вот! Ну ты только посмотри на него, сволоту! – воскликнет Сима. – Дофилософствовался, гнида плюшевая! Да мы из вас сейчас этот секрет ногтями выцарапаем!

– Да ты сама не выступай, сука пластмассовая! Всё и так уже кончено! Время-то остановилось! – скажет Тяпа.

– Ха-ха-ха! – засмеётся Сима. – Ой, держите меня за сиськи, люди добрые! Время остановилось, ха-ха-ха! Ну и когда ж это?

– Да вот так теперь и не скажешь – перейдёт на мистический шёпот обезьянка. – Нет больше Времени! Нет ни того, что было, ни того, что якобы есть, и никогда уже ничего не будет. Книгу Судеб поглотило лоно Наташи, и на этом всё кончилось… неизвестно когда.

Некоторое как время Сима будет нервно похихикивать, а потом возьмёт, да и спросит:

– Ну а чем ты докажешь?

– Да вот направо хоть посмотри! – предложит Мишутка.

И тогда кукла увидит, что буквально в двух шагах от неё – её же саму насилуют три резиновых ковбоя из ГДР.

Сначала девушка, конечно, не поверит своим глазам, но уже в следующий миг ей в горло ударит горячий фонтан немецкой спермы. Вслед за этим второй ковбой разрядится ей в зад, а третий – куда следует.

В ту же секунду на потомков фашистов бросится Парасолька, и якобы в следующий миг выстрелит себе в сердце рукой Чингачгука. Уже пробив грудину майора, пуля поймёт, что она не пуля, выпущенная из «Вальтера» резинового вождя, а, – слюна, которую только что в отчаянии сглотнул Парасолька. «Я его последняя смертельная слюна! – подумает за неё Парасолька, и пуля, полагающая себя слюной, свернёт на пол-пути в желудок майора и вместо этого пробьёт ему сердце.

Он покачнётся и рухнет на бездыханную Симу, только что умершую от Похабного Удовольствия.

Кровь Парасольки, к этому моменту, сочтёт, что сердце любого мужчины – это его мозг, и станет вытекать из левого виска, а вовсе не из раны на груди. Крови вытечет ровно шестнадцать капель, и все они соберутся у Симы в пупочной впадине.

В ближайших кустах тут же раздастся ужасающий грохот и лязг. То будет шум Разоблаченья ТанкО!..

Красивый молодой танк скинет с себя всю броню и выйдет из кустов чистый, прекрасный и светлый. Из одежды на нём будет одна лишь льняная ночная сорочка, а то, что ещё недавно было крупнокалиберным пулемётом, станет… свечой на ветру.

Босой ТанкО подойдёт к мёртвым Парасольке и Симе и, капая стеарином в бордовый от крови майора пупок пластмассовой женщины, возгласит: «Спите спокойным и вечным сном, лучшие из никогда не живших на свете!»

– Хелен! – обратится бывший танк к пролетающей над ним лебёдушкой. – Вот и бордовая кнопка! Ты видишь? Ты счастлива?..

– А-а-а – сладко застонет в Берлине Хелен и поймёт, что Эйлер трахается всё-таки лучше, чем Парасолька, а коли так, то это вполне ничего, что некогда он съел её рот, можно простить.

И лебёдушка спустится с пунцового неба и клюнет Симу в пупок…

 

– Я люблю тебя! – сказал Мишутка Тяпе, когда всё раз и навсегда кончилось. – Хоть ты и дура, каких свет не видел! – добавил он и улыбнулся улыбкой, которая могла бы затмить Солнце, если б оно выжило после конца времён.

– Посмотри, как красиво, милая! Эти чёрные дыры, эти нелепые звёзды! Вот они – гениталии Истины! Млечный путь – это Клитор Неба! Ты мне веришь, любимая?

– Да. Потому что я – это Ты! – прошептала Обнимательная Обезьянка.

– Да. – прошептал Мишутка, – а   мир – это Божий Буй.!.

И они провалились в Абсолютное Счастье...

 

 

 

ЭПИЛОГ

 

Первоначало: Ну что скажешь? Похоже, сказке конец.

Динозавр Вася: Тебе лучше знать. Ты ж у нас Главный!

Первоначало: Да ладно тебе! А кто это всё замутил с искушением Евы?

Динозавр Вася: То есть, ты хочешь сказать, что я? Ха-ха-ха! Опять за своё? Ха-ха-ха.

Первоначало: Ладно. Хер с ним. Надоело. А чё с Лебедевым-то будем делать?

Динозавр Вася: В смысле?

Первоначало: Да, сам видишь. Сына у него отняли, жена в дурку попала, племянник в ожоговом отделении при смерти, а он вроде терпит пока.

Динозавр Вася: Да-а, чего-то он слишком стойко всё переносит… Слушай, а давай ему инфаркт миокарда устроим! Выживет – его правда!

Первоначало (улыбается): А он выживет?

Динозавр Вася: Ты меня спрашиваешь? (улыбается)

 

К о н е ц

 

 

18 августа 2003-го г. – 11 января 2004-го г.