Я-1

Клаустрофобическая

поэма

В пятую «бумажную» книгу Макса Гурина-X-Скворцова вошли рассказы, написанные в 90-е годы прошлого века и роман «Я-1», так же написанный в самом начале
«нулевых», повествующий о причинах возникновения наркотической зависимости во
взрослом возрасте и успешных поисках путей преодоления этого недуга. Параллель-
но, с обезоруживающей искренностью рассматривается, анализируется и подверга-
ется беспощадной, но весьма аргументированной критике современное состояние
общества и культуры – как в нелицеприятном целом, так и в забавных частностях.
При всѐм желании эту книгу невозможно рекомендовать для чтения людям, как
излишне впечатлительным, так и малообразованным, каковые два качества, к боль-
шому нашему сожалению, на сегодняшний день, увы, уже немыслимы одно без
другого...

1

Макс

Гурин-X-Скворцов

«Зачем в твоих словах так много правды для людей?..»

 

Павел Кашин «Пламенный посланник»

 

 

«Всякий писатель – доносчик. А всякая литература – донос. Какой интерес писать книги, если при этом не плюёшь в лицо своим благодетелям?!»

 

Фредерик Бегбедер «99 франков»

 

 

«Зарекалась ворона говна не клевать...»

 

Русская народная поговорка

 

 

«Ты, Ваван, не ищи во всём символического значения, а то ведь найдёшь. На свою голову»

 

Виктор Пелевин «Generation “П”»

 

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

 

 

Многие в последнее время утверждают, что то, что я себе позволяю – неэтично. Иногда даже позволяют себе (себе, конечно, многое можно позволить! Говно – вопрос!) делать какие-то обобщения. Мол, есть, с их точки зрения, какая-то грань, которую нельзя переходить. Грань, за которой начинается сфера неэтичного. Terra incognita, блאдь!..

 

Это, конечно, всё заאбись, но только я, подобно Лермонтову, всё никак что-то понять не могу (да и не обязан я этого понимать, право слово!), этичны ли были действия окружающих, послужившие причиной моих сегодняшних мыслей и чувств, которым я не хозяин, как, собственно, и никто из вас не хозяин мыслям и чувствам своим...

 

 

           

Август 2002

 

 

 

 

 

1.

 

Мои друзья решили снять меня с героина, хотя никто об этом их не просил. Надо полагать, им до такой степени наскучил их образ жизни, что в целях профилактики собственных нервных расстройств они решили обратить внимание на меня. Естественно, это делалось для того, чтобы обратить меня в свою веру и, в случае удачи, снова нарулить, таким образом, утраченную веру в себя.

Я давно уже наблюдал за ними и не раз замечал, что их, мягко говоря, тяготят те «важные» дела, которыми они считали нужным заниматься в тот период, чтобы впоследствии якобы начать заниматься делами ещё более важными, в просторечье – любимыми.

И я давно уже чётко знал – впрочем, как и имел наглость полагать, что я это знаю – где они оступились. И они это тоже знали, но предпочитали делать вид, что оступился-то как раз я, потому что настолько заблудились в самих себе, что гораздо проще казалось им расхлебать меня. В этой связи, прямо скажем, нет ничего удивительного в том, что у них ничего не вышло.

Нет, как ни странно, я-то как раз с героина слез (у меня была своя проблема, которую я-то как раз решил), да только вот мне это удалось на неделю раньше, чем они решили меня «спасать», в чём я и поныне их не могу убедить. Да и нахאй надо? Пусть решают свои проблемы; благо у них их настолько немало, что в самую пору бросить всё к чёртовой матери и сосредоточиться на одном – на тренировке собственных задних проходов, ибо неподготовленной жопой таких проблем не пережевать...

И вообще, счастлив тот, у кого в душе сохранился огонь! С ним можно играть...

 

 

2.

 

Трудно что-либо сделать с собственной взрослостью. Даже если по-прежнему нету денег.

Так, например, из Чикаго приехала моя первая жена Мила. Я, оказывается, чего-то всё-таки ждал от встречи с ней, но когда встретились, забыл чего именно. Кроме прочего она радует меня тем, что в свои двадцать девять по-прежнему выглядит не старше двадцати, несмотря на наличие семилетней дочки. Как она живёт, я никак не могу взять в толк. За те шестнадцать лет, что я её знаю, она, по большому счёту, нисколько не изменилась. Разве что одеваться стала намного внимательней. А так такая же сумасшедшая, какой была в седьмом классе школы.

В чём-то мы стали друг друга понимать лучше. Да и бог бы с нашими, не скажу, чтоб сложными, отношениями. Просто когда мы с ней расставались в нашу первую встречу после её приезда, она спросила, пишу ли я сейчас что-нибудь. И я с запинкой сообщил ей название данного произведеньица, над которым думал накануне около двух часов: История Красивой Сказки, восстановленная мною на основе отрывочных фраз, произносимых ею на смертном одре, в перерывах между приступами удушья.

Честно говоря, я не помню, что она мне сказала в ответ, но в её абсолютно ненормальных, до боли знакомых глазах я увидел как всегда несколько неуверенное одобрение.

А когда я через пару дней воспроизвёл это название для Вани, он засмеялся довольно серьезно и сказал: «Интересно, а что к этому можно добавить?» Типа, риторический вопрос.

Ваня, наверное, в чём-то прав, но тем не менее я всё-таки что-то пишу. Сегодня, 14 августа 2001-го года. Вечер, 21.07.

Кстати сказать, не следует думать, что это второе «Псевдо». Это не так. А если вы так подумали, то для меня не новость, что все вы – убийцы...

 

 

3.

 

Зачастую бывает и так: некие два человека, некогда весьма тесно связанные друг с другом, по независящим, как обычно, ни от кого причинам на целую жизнь расстаются, а если и не расстаются, то начинают видеться изредка, казалось бы, навсегда утратив некогда очень близкие отношения.

И так они полу-в-курсе – полу-не-в-курсе друг друга бок о бок, но тем не менее порознь, проживают целую жизнь. При этом особенно важно, что всю эту целую жизнь у каждого из них очень близкие отношения с совершенно третьими, относительно них двоих, людьми, каковые отношения, натурально длятся целую жизнь, в отличие, опять же, от них двоих, когда отношения были близкими именно между ними. Но и этого мало. Дальше, разумеется, больше.

Проходит целая жизнь, и однажды, вроде бы ни с того ни с сего, при очередной ни к чему не обязывающей встрече, каковыми за столько лет оба привыкли эти встречи считать, вдруг снова происходит Контакт. Иными словами, их на пару-тройку часов вновь замыкает именно друг на друге. И тут они чего уж только друг другу не говорят. Прямо-таки кто кого перепоёт в соловьином экстазе! Выясняется вдруг, что, мол, всю жизнь, да, эти двое были созданы друг для друга, и всё, что, мол, было позже – тоже, конечно, жизнь, но весьма относительная, и далее всё в таком духе.

И вот вопрос: как вы думаете, неужели же всё это правда?! Да конечно же нет!

И, как правило, следующим же супружеским утром это полностью подтверждается, и оба рады, что в пылу своей катарсической болтовни и в самом деле не наделали глупостей, которые могли бы стать уже натурально необратимыми.

И к чему всё это? Абсолютно бессмысленно. Но нет же! Ведь всё-таки время от времени лезут друг к другу, ходят порою в гости. Зачем тогда?..

Сейчас же волнует следующее: этот вопрос «бессмыслен» или, вопреки логике стремящегося к экономии языка  «бессмысленен»?

Удовольствие же мне доставляет то, что хоть буква «ю» в слове «следующее», конечно излишна (да, именно так!), я исключительно рад, что снова не ведаю ведать, что всё-таки в конечном счёте выйдет из под пера моего!..

(К этому ли стремился я последние несколько лет, вследствие чего расстраивался, когда всё-таки не находил, или опять за действительное выдаваемо мною желамое? (Буква «е» в последнем слове тоже излишня.) Но это не сильно волнует. Ей-богу! Божусь на пидора...)

 

 

4.

 

Нас было четверо. Я выходил из лифта третьим – Вова же первым. Поэтому я сначала не понял к кому всё это относится. «Стоять! Руки за голову! Лицом к стене!», и несколько очень глухих, но чётких ударов по мягкому.

В следующий миг я увидел, что их двое: один, здоровенный и круглолицый, соответственно, Лось, наставил на нас недвусмысленный «Макаров», а другой, злобный такой маленький Шакалёнок (скорее всего, тоже «торчок», как и мы), знай себе пиздит Вову, хотя и не валит с ног.

Не прошло и ещё секунды, как Лось свободной рукой выхватил ментовскУю «ксиву» и так же резко, как и «Стоять! Лицом к стене!» воспроизвёл её содержимое в режиме устной речи.

За всех говорить не буду, хотя, скорее всего, в такие минуты у всех всё похоже, но я совершенно от всего этого не охאел, душа тоже не ушла ни в какие там пятки, а также ничего не оборвалось у меня внутри. Когда я сложил руки у себя на затылке и встал лицом к распределительному щиту, в соответствии с пожеланиями Лося с Шакалёнком, я дословно подумал только одно: «Эко, блאдь!..».

Чуть позже я и, надо полагать, Вова тоже, подумал следующее: «А ведь нас могло бы быть шестеро!..»

Действительно, чисто случайно мы решили, что Вовина будущая жена Тотоша и Вовин друг детства Филя (весьма талантливый человек, бывший вундеркинд, ставший со временем совершенным аутсайдером, но на закате своей карьеры закончивший какую-то астрологическую школу) будут нас ждать на условленном флэте. «Проклятый колдун!, – подумал я ещё, – Как знал!»

Поэтому, как я вам не соврал, было нас в этой грёбаной передряге четверо: Вова, мой старый корешок; некто Л., Вовина периодически-вечная поאбовница; мальчик Максим, только что уволенный в запас сержант и одновременно бывший ученик Вовы по бас-гитаре, да я, вялая горемыка.

Видать, сие перст судьбы был. Была среда. В субботу я сторчал последний свой героин и решил завязать. В сущности, это мне удалось. Три дня я хאел и страдал (в понедельник, к примеру, даже пришлось сходить на работу в охрану таможенного терминала «Останкинский»), а во вторник мне стало чуть лучше, и именно поэтому я решил позволить себе этот грёбаный «последний раз», ибо слезал я с «герыча» уже не впервые, и у меня уже установились определенные традиции.

Сгубила нас, как я теперь понимаю, конечно же, вовина  алчность. Эта его алчность, сгубила нас не только в тот день, прямо скажем, и не только с этим грёбаным героином.

Спорить я не хотел, да и не мог, и мы, в соответствии с Вовиными пожеланиями, поехали туда, где дешевле, но в незнакомое место, вследствие чего, в соответствии  с пожеланиями Лося с Шакалёнком, очень скоро встали «лицом к стене».

В конце концов, нас вывели из подъезда, увели куда-то к гаражам-ракушкам, где снова поставили лицом, но уже не к стене, а к гофрированной гаражной жестянке. Тут же была вызвана оперативная машина, в ожидании которой между нами и этими представителями московской фауны состоялась беседа.

Понятное дело, что злополучная пара «чеков» (смешное количество, но, как известно, героина мало не бывает) была у Вовы. Всё говно, в принципе, должно было достаться ему, а мы бы пошли как свидетели, но...

Разговор, конечно же, начал я. Когда экстрим, меня всегда пробивает на «кто же, если не я!» Я пытался что-то объяснять, ныть, давить на то и на сё. Всё, естественно, было впустую, но разговор всё-таки завязался, что и дало возможность Вове через некоторое время спросить Лося, не нужны ли им деньги. Тут всё, поначалу неявно, но поменялось...

Уже подъехал «тюремный» «уазик», и нас всех, кроме Вовы, у которого были «чеки», стали было в него сажать, но опять же, поскольку ситуация была неявная для всех, включая этих козлов, когда Вову повели, понятное дело, к «БМВ», я заявил, что поеду с ним вместе, и «чеки» можно сразу смело переложить ко мне. Ну, сами понимаете, героика-экстремалика, да и действительно, хאй его знает, чем это всё могло кончиться. Козлы согласились.

В «БМВ» Вова ехал в наручниках, а меня заставили держать руки на спинке переднего сидения, в результате чего я каждый раз был вынужден спрашивать разрешения, чтобы почесать себе нос. Рулил Лось.

Далее всё, как я теперь понимаю, пошло как по писанному. Мы приехали к Вове домой. Первым делом его родители едва не убили меня, а потом, рыдаючи, выдали этим ублюдкам полтора косаря грина. При этом мать Вовы, Нина Павловна, ревела как белуга, а отец с лёгкими повизгиваниями умолял козлов всё-таки посадить нас обоих в тюрьму.

Пока все они пререкались, мы с Вовой курили на лестничной клетке, и он умолял меня выпросить у них наши многострадальные «чеки».

Минут через пять Лось с Шакалёнком вышли, Вову запустили в квартиру, где немедленно с новой силой вспыхнул скандал, а мы втроём с козлами вошли в лифт. Как только закрылись двери, Шакалёнок переложил «чеки» в карман моего пальто и сказал: «Сейчас поедем к тебе! Если у твоей матери не найдётся хотя бы 750-ти баксов, сядешь ты! Найдётся? А то может и ехать не стоит?»

У матери, моей бедной неврастенички-мамы, нашлось 750 баксов. «Чеки» же мне не отдали. Вова зря звонил мне через «прозвон»...

Но только я ж, блאдь, упорный! На следующее же утро я занял 500 рублей у бывшего трубача нашей бывшей группы «Другой оркестр» Жени Костюхина, в то время уже работавшего юристом в «Норильском никеле», купил героина, купил «корабль» травы и принёс всё это к Вове, где мы и заторчали в последний раз.

Ну не мог я нарушить традицию! Последний раз обязательно должен быть на четвертый-пятый день ломок! Это только так и никак не иначе! Таким образом, я как всегда победил.

После этого мы с Вовой поделили траву, и я поехал на студию при консерватории. Там меня ждал сюрприз...

(Кстати сказать, ребят, что были с нами в тот злополучный вечер, уже через три часа выпустили, не взяв с них ни единой копейки. Такая байда.)

 

 

5.

 

Ровно в 13.30, 20-го августа 2001-го года, ко мне подошла темноволосая девочка, на вид лет тридцати, с весьма средней химической завивкой.

– Вы что-нибудь понимаете в фотоаппаратах? – спросила она и повертела у меня перед носом какой-то иностранной моделью, но при этом не «мыльницей».

– Нет, – ответил я, – …но можно попробовать, хотя я ничего не могу вам обещать, поскольку и вправду не очень-то в этом разбираюсь.

 

Действительно, я ничего не понимаю в фотоаппаратах, кроме самых общих принципов их работы.

Видите ли, 29 января 1982 года, в день моего девятилетия, муж сестры моей мамы дядя Серёжа, настоящий фотолюбитель, подарил мне мой первый и, надо сказать, последний, фотоаппарат «Смена-8М», сделанный на питерском, а тогда ленинградском, заводе «ЛОМО».

В нём всё было почти по-настоящему, ибо «мыльницы» ещё не изобрели. Надо было вручную устанавливать примерное расстояние до объекта, пальцами перематывать плёнку и даже выставлять на специальной шкале марку этой самой плёнки. Если помните, были у этих самых совковых плёнок, «Свема», «Вятка» и прочих, некие определяющие цифры, которые и были напечатаны на коробках очень крупным щрифтом – 32, 65, 250 (больше не помню, но кажется наиболее универсальной была «65»). А уж том, как сложно было заряжать эту плёнку, впору писать отдельный трогательный рассказ. Достаточно сказать, что никаких закрытых кассет тогда не существовало, и проводить всю эту хитрую операцию надо было либо в идеально тёмной комнате, каковой идеал был практически недостижим – тем более в совмещённых санузлах «хрущовок», соединённых окном с кухней, откуда всегда бил яркий солнечный свет – либо, что было наиболее надёжно, вслепую, под ватным одеялом, аккуратно просунув туда две шаловливые детские лапки. В конечном счёте, когда мне это наконец удавалось, я никогда не мог быть уверен, что уже не засветил плёнку на этапе зарядки, и поэтому каждый из снимаемых мною тридцати шести кадров, вводил меня в странное состояние души, которое со временем стало во мне доминирующим. Снимая что-либо впечатлившее моё детское воображение, я всегда был морально готов к тому, что из этого скорее всего ничего не выйдет. Но всё-таки я снимал. И всё-таки процентах в семидесяти ничего не выходило. Но я опять снимал, и опять не выходило. Слаб всё-таки Человек перед лицом явлений физического мира! (О «нефизическом» я уж и вовсе молчу.)                                                                                                       

– Можно попробовать, но я плохо в этом разбираюсь, – повторил я девочке лет тридцати с короткими тёмными волосами в химической завивке, – А что конкретно у Вас не работает?

– У меня... не нажимается кнопка! – ответила она.

Я посмотрел на девочку, на её фотоаппарат, затем вглубь себя, где не нашёл ничего, кроме желания задать идиотский вопрос, на батарейках ли он или нет. Обнаружив у себя внутри подобную глупость, я сказал вслух следующее: «Вы знаете, я, конечно, могу попробовать, но не уверен, что не сделаю хуже. Наверное, лучше обратиться к кому-нибудь более компетентному». И замолчал. Девушка выдержала секунд тридцать паузы и тихо воскликнула: «Ехать через всю Москву для того, чтобы ничего не получилось!» Она молча постояла возле меня ещё какое-то время и начала удаляться. Я смотрел, как она медленно движется от меня к Церкви Большого Вознесения, и думал о том, что из всего этого при иных обстоятельствах могла бы выйти целая история, целая, быть может, красивая сказка, но, принципе, я рад, что ничего такого на сей раз не будет.

Потом я вспомнил утро 8-го августа 1993-го года...

 

В тот день, практически на рассвете, в самом начале седьмого, я в довольно возбуждённом состоянии и, надо думать, поэтому в достаточно хорошем темпе, двигался пешком от метро «Кропоткинская» к своему дому на Малой Бронной улице.

Причин для приподнятого настроения было много. Накануне состоялась свадьба моих друзей Олега Тогоева и Маши Варденга. Там-то я и познакомился с некоей девушкой по имени Лена. Честно говоря, в тот период я был весьма озабочен, хотя не скажу, чтоб уж прям сексуально, но всё-таки в плане поиска второй половины. Маша, старая сводница, давно прочила мне в «подружки» какую-то Лену, но я никогда не любил «сводничества», да + к тому меня пугало, что эта Лена на пять лет старше меня, что означало, что если у нас всё «срастётся», то придётся слать нахאй всю музыку, всё искусство, всю мою социальную полуактивность и вместо этого тупо зарабатывать деньги, ибо когда девочке уже почти двадцать шесть, думал я, в чём, конечно, был прав, это не игрушки – пора строить гнездо и рожать.

Но седьмого августа всё изменилось. Та самая Лена, которую я увидел, оказалась не той Леной, что рисовалась мне по россказням Маши, а настолько привлекательным существом, что о мотиве «сводничества» я забыл напрочь, хотя и был предупрежден о её присутствии, и она, надо полагать, тоже наслушалась рассказов о том, что, мол, придёт такой рыжий Макс и что он, мол, хороший.

Видимо, Господь, в которого, как выяснилось позже, очень веровала в тот период своей жизни Лена, и впрямь решил чему-то нас с ней научить, ибо, мало того, что мы неплохо сблизились с ней на свадьбе, так мы ещё и опоздали на метро (я, конечно, вызвался ее провожать и, конечно, она не была против), в результате чего нам пришлось вернуться обратно, где мы были уложены спать, естественно, в разных комнатах (я, например, на кухне с нереальным количеством комаров).

В середине ночи ко мне пришла Лена, у которой вообще долгое время были проблемы со сном, и я стал читать ей вслух «Золотой ключик» г-на Алексея Толстого.

Я почитал ей этот грёбаный «ключик», и ровно в 4.30 утра мы вместе ушли. Я проводил её до её подъезда. Метров за сто до него мы решили сходить вместе на выставку Матисса в Пушкинский музей. Уже у дверей, я сказал, что, мол, ах-ах, а как же мы пойдём, если у меня нет её телефона, и роман начался...

Впрочем, все несколько последних абзацев написаны сейчас лишь затем, чтобы объяснить, почему ранним утром 8-го августа 1993-го года я находился в том самом вышеупомянутом возбуждённом и приподнятом настроении.

Да и даже не за этим, а чтобы рассказать вам, что где-то в районе того самого места, где ко мне сегодня подошла Девочка-с-Фотоаппаратом, меня тогда, в девяносто третьем, посетила странная мысль.

Я подумал, какая классная девочка Лена! Я хочу её. Дай-ка я напишу о нас с ней красивую сказку. О том, как мы познакомились, и как всё у нас потом замечательно вышло. А потом, когда всё у нас действительно выйдет «по-настоящему», эту сказку я покажу ей, и оба мы хорошо посмеёмся...

Хочу повторить лейтмотив: я ни о чём не жалею. Решительно ни о чём. Возможно, потому у нас с Леной и получилась такая невнятная история, не обошедшаяся, кстати сказать, даже без бракосочетания и развода, что я всё-таки не написал загодя никакой сказки. Но я всё равно ни о чем не жалею. Ни о начале, ни о середине, ни о конце...

 

(Маленькое замечание. Только что мимо меня прошла светловолосая девушка в шортах и в тёмных очках. Когда мы смерили друг дружку взглядами, очки упали с неё, но я точно знаю, что это обычное совпадение, и я не имею к этому ни малейшего отношения...)

 

 

6.

ВЕРЕСКОВЫЙ МЁД

 

Из вереска напиток

забыт давным-давно.

А был он слаще мёда,

пьянее, чем вино.

 

В котлах его варили

и пили всей семьёй

малютки-медовары

в пещерах под землёй.

 

Пришел король шотландский,

безжалостный к врагам,

погнал он бедных пиктов

к скалистым берегам.

 

На вересковом поле,

на поле боевом,

лежал живой на мёртвом

и мёртвый на живом.

 

Лето в стране настало,

вереск опять цветёт,

но некому готовить

вересковый мёд.

 

В своих могилках тесных,

в горах родной земли

малютки-медовары

приют себе нашли.

 

Король по склону едет

над морем на коне,

а рядом реют чайки

с дорогой наравне.

 

Король глядит угрюмо:

"Опять в краю моём

цветет медвяный вереск,

а мёда мы не пьём!"

 

Но вот его вассалы

приметили двоих

последних медоваров,

оставшихся в живых.

 

Вышли они из-под камня,

щурясь на белый свет,

– старый горбатый карлик

и мальчик пятнадцати лет.

 

К берегу моря крутому

их привели на допрос,

но ни один из пленных

слова не произнёс.

 

Сидел король шотландский,

не шевелясь, в седле.

а маленькие люди

стояли на земле.

 

Гневно король промолвил:

«Пытка обоих ждёт,

если не скажете, черти,

как вы готовили мёд!»

 

Сын и отец молчали,

стоя у края скалы.

Вереск звенел над ними,

в море – катились валы.

 

И вдруг голосок раздался:

«Слушай, шотландский король,

поговорить с тобою

с глазу на глаз позволь!

 

Старость боится смерти.

Жизнь я изменой куплю,

выдам заветную тайну!»

– карлик сказал королю.

 

Голос его воробьиный

резко и чётко звучал:

«Тайну давно бы я выдал,

если бы сын не мешал!

 

Мальчику жизни не жалко,

гибель ему нипочём.

Мне продавать свою совесть

совестно будет при нём.

 

Пускай его крепко свяжут

и бросят в пучину вод,

а я научу шотландцев

готовить старинный мёд!»

 

Сильный шотландский воин

мальчика крепко связал

и бросил в открытое море

с прибрежных отвесных скал.

 

Волны над ним сомкнулись.

Замер последний крик...

И эхом ему ответил

с обрыва отец-старик:

 

«Правду сказал я, шотландцы,

от сына я ждал беды.

Не верил я в стойкость юных,

не бреющих бороды.

 

А мне костёр не страшен.

Пускай со мной умрёт

моя святая тайна

– мой вересковый мёд!..

 

 

© Роберт Луис Стивенсон.

(Перевод Самуила Маршака).

7.

 

На исходе седьмой недели довольно невнятных моральных страданий, связанных с освобождением от героиновой зависимости, я снова пришёл к моей несчастной матери и сказал: «Мама, я не могу больше! Помоги мне лечь в больницу. У меня больше нет сил...»

Я действительно устал жрать в оптовых количествах «Сонапакс», спать по семнадцать часов в сутки, принимать на ночь по пять колес «Феназепама» и читать какую-то околесицу про гномов и гоблинов, ибо ничего другого я вообще тогда не воспринимал.

Это была уже вторая больница за последние четыре месяца. Вторая моя ходка, я извиняюсь. 1-я была 19-ой. «Наркологичкой» в районе Текстилей. Там, кстати, было довольно весело. Сейчас расскажу, почему.

Во-первых, мне нравилось, что я своими руками вынимаю себя из так сказать Ада, и то, что я лёг туда, уже пережив очередные ломки, вследствие чего меня, к моему сожалению, не стали вводить в так называемое «коматозное состояние», каковое весьма похоже на торч.

Во-вторых, поскольку мне было на тот момент почти двадцать шесть, лечили меня за немалые деньги, и именно потому в подростковом отделении. Таких великовозрастных уродов вроде меня там было человек пять. Остальные же были сущие дети от четырнадцати до семнадцати лет.

Поскольку я безусловно отличаюсь педагогическими способностями (это своего рода магия Учителя, присущая мне попросту от рождения) и явно недаром учился в соответствующем ВУЗе, «дети» меня очень полюбили, и мы с ними очень миленько тусовались, а с мальчиком-тёзкой Максимом вообще весьма содержательно пאздели о творчестве группы «Аукцыон». Он мне рассказывал, как круто «ширнуться винтом» и слушать в кромешной тьме альбом «Бодун»...

Конечно, этот мальчик Максим предложил мне встречу после больницы, чтобы вместе поторчать на «винте» и послушать любимую группу, мотивируя (синтаксис имени Гарика Сукачёва: ты мне не купила пива, Лёля, мотивируя, что нету денег!), что героин – это говно и стрёмно, а вот «винт» иногда можно. Я ответил ему более чем сдержанным отказом, после чего он зауважал меня пуще прежнего.

Ещё там был отличный шестнадцатилетний малый Серёга по фамилии Соловей. Он, как выяснилось, в течение последних двух лет был завсегдатаем этой клиники. Жалко. Красивый обаятельный парень, остроумный, максимальный мужчина для своих шестнадцати лет. Не знаю, что с ним стало. Не думаю, чтоб ему удалось выпутаться. Зато ему однажды удалось протащить после «отпуска на выходные» изрядное количество «шишек», которые весьма ограниченный контингент идиотов, в том числе и ваш покорный слуга, радостно раскурил в сортире.

Вообще, надо сказать, что для того, чтобы протащить что-либо подобное в отделение, совершенно однозначно надо было быть человеком по меньшей мере незаурядным, а на самом деле просто-таки талантливым, потому что на этапе возвращения врачи или медсёстры (в особенности) с пристрастием осматривали даже задний проход. (У меня, кстати, сколь ни обидно, нет – типа, доверяли; типа, не напрасно, ибо я ничего не носил и реально вновь захотел стать праведником.)

Заведующим отделением был некто профессор Анатолий Ильич (реально не помню его факсимилЕ). Эта конструкция представляла собой высокого сухощавого именно что дядьку лет под пятьдесят с неестественно «сердитыми» усищами, совершенно безумными глазами и довольно визгливыми интонациями при достаточно низком голосе. В общем, это был такой типичный удав Каа, но при этом невротик. Впрочем, бандерлоги, как водится, этого не замечали и реально боялись, аки  знаменитые козы Сидора. Так, например, нехотя выслушав на «консультации» мою «печальную» историю, она же ровно настолько красивая сказка, насколько может быть прекрасна одна лишь правда, он на последовавший сразу после окончания моего рассказа вопрос мамы в ключе «что же, мол, нам теперь делать?», бешено засверкал глазищами и именно что воскликнул: «Что вам делать?! Вы понимаете, что Ваш сын – НАР-КО-МАН!!!»

Излишне объяснять, что конкретно удав АИ имел в виду. Любому нормальному человеку понятно, что перевести это можно только одним способом: «Вы попали на полное говно! Вам никто не поможет, кроме меня! Деньги на бочку – и я верну Вам сына!»

На следующий день я уже явился с вещами, и меня тут же накормили какими-то «колёсами» во главе с «Трамалом», который я к тому времени уже хорошо знал в лицо.

На ночь же к этому, по сей день в точности мне неизвестному, списку добавлялся «Реладорм». Тут, кстати сказать, я имею право немного похвастаться.

Не знаю, конечно, что будет дальше, но на данный момент я являюсь счастливым обладателем довольно неплохого мочевого пузыря. Ибо этот грёбаный «Реладорм» для многих моих товарищей по «несчастью» был сущим наказанием, хотя и позволял хотя бы немного поспать, что после соскакивания с «герыча» довольно проблематично. А именно, большинство моих новых знакомых от «Реладорма» реально ссались, поскольку не в состоянии были проснуться и по-человечьи сходить в сортир.

До сих пор перед глазами живая картина: некто Гена (мой ровесник) весь ссаный, нехотя вылезает из кровати, пошатываясь, снимает простыню и идёт на «пост» к медсестре, а там, с трудом разбудив её, спящую, как сурок, безо всяких транков, и, получив новое постельное бельё, чешет, спотыкаясь, в ванную, и ещё долго через весь коридор слышен шум весьма примитивного душа.

В-третьих, весь проведённый в «наркологичке» месяц я с утра до вечера, с «подъёма» до «отбоя», читал пятитомную «Историю мировой музыки» и целыми днями делал какие-то, как выяснилось позже, абсолютно бессмысленные выписки.

Но всё это не спасло меня от того, чтобы на исходе седьмой недели довольно невнятных моральных страданий, начавшихся ровно через десять дней после выписки, не прийти к моей несчастной матери и не сказать: «Мама! Я не могу больше! Помоги мне лечь в больницу! Что-то силы никак ко мне не вернутся!..»

И я снова лёг, но уже в «депрессивное» отделение НИИ Психиатрии при больнице имени Ганнушкина.

Лёг я туда 10 января 1998 года. Накануне, девятого вечером, я говорил по телефону с Имярек. Я ничего не сказал ей, но сказал, что надо бы всё закончить и на сей раз навсегда. Она сказала: «Ты говоришь!» с акцентом на слово «ты». Я сказал «неважно». Тогда она сказала, что желает мне найти себе кого-нибудь хорошего. Хорошо, опять же, сказала. Без сарказма. На самом деле.

Я ответил ей тем же. Особенно забавно, что, как я узнал позже, к тому времени у неё уже была годовалая дочка не от меня, факт наличия коей она почему-то тогда ещё считала нужным скрывать.

Впрочем, тогда меня уже вообще ничего не אблО...

 

 

8.

 

В весьма счастливом расположении духа, изрядно накачанный последним героином в своей жизни, смакуя мысль, что мне всё-таки снова удалось наאбать собственную судьбу, я поднимался по изрядно засранной и заплёванной лестнице правого крыла московской государственной консерватории, «если стоять лицом»*, уверенно держа путь на студию звукозаписи, где работали мои друзья и где я и сам не раз записывал свою якобы бессмертную музыку...

Как уже говорилось, там меня ожидал сюрприз. Нет! Это надо было видеть!

Я радостно открыл дверь и остолбенел. За столиком, к краю которого были привинчены металлические тиски, удерживающие настольную лампу, сидели четверо: некто Алёша со своей милой супругой Ирой, некто Саша и... моя рыдающая мамаша. Оказывается, пока я разбирался с Судьбой, они уже всё решили. Мои друзья, ошеломлённые истерикой моей мамы, накануне отдавшей 750 баксов, дабы её сынка не посадили в тюрягу, решили меня... спасти...

Далее последовал настолько мудацкий и скучный период моей жизни, что даже как-то лень продолжать.

Скажу только, что продюсером всего этого сериала, конечно же, выступил по своему обыкновению некто Саша, и в тот же вечер меня «повезли», конечно же, опять же, не к нему, а к Алёше с Ирой. Мне было запрещено общаться с Вовой (кстати сказать, по совместительству Алёшиным другом детства) и было предписано в течение нескольких месяцев находиться под их бдительным оком.

Надо сказать, что в описываемый период у «е69» случалось довольно много концертов и мне пришлось ездить на них в сопровождении Саши, а потом вновь возвращаться на студию в лучшем случае в сопровождении Яны Аксёновой, работающей в «Термен-центре», каковой центр располагался ровно на следующем этаже после нашей студии.

В тот злосчастно-замечательный вечер некто Алёша и Саша вывели меня на лестницу, мы закурили, и они сказали, что, мол, не ссы...

Саша пообещал помочь с «Новыми Праздниками», Алёша тоже, и вообще они искренне продемонстрировали настолько неподдельное небезразличие к моей жизни, что я не выдержал и разрыдался в прямом смысле слова. (Нервы-то, конечно, были здорово расшатаны!)

Спустя три месяца, когда на той же лестнице я сказал Саше, что, де, спасибо-хватит, он естественно не преминул мне напомнить, как в ноябре я по его словам «жевал сопли».

Впрочем, зато мама немного успокоилась и отдохнула от моего вечного «геморроя». Вот за это и впрямь спасибо... И Алёше тоже...

 

* «Моё место в левом заднем углу, если... стоять лицом...» - фраза из композиции ансамбля «Другой Оркестр» “Консерватория” (1994 г.)

 

 

9.

 

Конечно. По любому поводу могут быть самые разные мнения. Спорить бессмысленно, что, конечно, не значит что это невозможно в принципе. Потому что сама по себе категория Смысла – ешё большая нелепица, чем религия, каковая, в свою очередь, полезна и забавна лишь тем, что, как и многое другое, даёт повод для бесконечных бессмысленных размышлений и таковых же споров, которые бесспорно тренируют ум, хотя и непонятно зачем.

Имярек была тысячу и один раз права почти во всём. Особенно, когда цитировала своих античных любимцев. «Счастье – не родиться». Безусловно. Но... с высоты новоиспечённого тысячелетия, которое тоже не уродилось в рубашке, я честь имею... дополнить: ...но и родиться – тоже не есть большая беда, ибо во вселенной не существует ничего, кроме полной хאйни. А если что-то и существует, то, право же, это ровным счётом ничего не значит и, само собой, ни зачем не нужно.

Как холодно, однако, стало. И это после такой убийственной жары, случившейся нынешним летом, когда я думал, что когда наконец похолодает, я буду блаженствовать в одной футболке даже при 15 градусах Цельсия. Как обычно, преувеличил.

Чехов и Ваня зовут в Донецк на некий рок-фестиваль. Если всё сложится, то, конечно, поеду, чтобы поддержать их на «клавишах», ибо я считаю, что по большому счёту среди известных мне исполнителей, композиторов, музыкантов, поэтов – все говно, кроме Вани и Чехова. (Есть, конечно, ещё пара-тройка людей, но о них, если повезёт, – в других главах.)

Но весь ужас в том, что они, Ваня с Чеховым, зовут меня туда докучи ещё и попеть моих собственных песен. Вот в чём пאздец!

Это что же выходит?! Я, взрослый, умный, талантливый человек поеду в Донецк играть и петь какую-то хאйню под гитарку в ту пору, когда всё, кроме больших и малых симфонических оркестров, кажется мне безделицей при том, что я действительно умею делать отменные оркестровки? Да что я совсем охуел, в самом деле?* Чтобы лидер «Другого оркестра» поехал куда-то за тридевять земель и предложил свои אбаные побасенки, сочиняемые в «минуты душевной невзгоды» на суд мало того, что каких-то там «Воплей Видоплясова», так и ещё на суд אбаных младоинтеллектуалов, которые в тот период, когда я делал и исполнял настоящую музыку даже с точки зрения любых занюханных Шниток, ещё даже не научились и трём аккордам на гитаре! Да никогда!!!

Да и, в конце концов, что может быть нелепей, чем пение взрослого бородатого хאйла для тех, у кого всё ещё впереди! И это притом, что и там впереди у подавляющего большинства моих гипотетических слушателей не предвидится ничего особенного!

И пусть А меня не одобрит. Ничего не могу, да и не считаю нужным, с собою делать, хоть она и желает мне только добра. Только, милая А, видит бог, в этом мудизме нет никакого добра ни для меня, ни тем более для тебя, и это тем более, чем важнее для меня думать о нас не «ты» и «я», но исключительно «мы». Такая байда.

 

Спектакль этот, длящийся уже без малого шесть абзацев, затеян мной исключительно для того, чтобы рассказать одну фишечку в предпочительном для меня контексте.

Однажды, когда мысли о данном романе уже завладели одной из уготованных ему ниш в моей многогранной душе, и, немного отойдя от последней «депры», что свалилась на меня, как снег на голову (то бишь, ни с того ни с сего), я вошёл в совмещённый санузел некой квартиры близ станции «Аэропорт», которую оставили нам во временное пользование друзья А, и, собственно, совместил там срач под чтение Льва Гумилёва и последовавшее за этим купание, при живейшем участии мыла «Savegard». Когда я вытерся довольно приятным в тактильном отношении полотенцем, мне привиделся некий, тогда будущий, а ныне непосредственный текст...

«...Ему надоело одно, другое, пятое, третье. Всё стало пустым, серым, бессмысленным. Он заскучал... Никакое из испытываемых ранее «сильных» чувств упорно не возвращалось. И тогда, исключительно от нехאя делать, он стал интересно жить!..»

Хорошая фишка, по-моему. Полагаю, что и Алексей Максимыч, возле последней земной обители коего я всё это и карябаю, не отказался бы вставить её в своего «Самгина». Но... это тоже не обо мне. Ах, как бы так ухватить себя самого за жопу, дабы далее деятельно собою руководить?!

Кстати, весьма интересно, сколько бы целковых отвалил мне товарищ Пешков, если бы мне удалось впарить ему этот фрагмент? О том, что, мол, от нехאй делать стал интересно жить.

Это всё Удыч со своей болезненной и нервозной ежедневной борьбой! Впрочем, я сам виноват. Это ведь я, а не Ваня, не умею вовремя сказать: «Я категорически против!»

Впрочем, я ещё научусь... Он тоже не от рожденья умел...

И от нечего делать, стал интересно жить!..

 

* (1.1) Я – Бог!.. Я хочу созидать миры!!! )))

 

 

10.

 

Только что отшумел очередной мудацкий праздник встречи Нового года. Все мои драгоценные родственники, кроме мамы, уехали продолжать банкет.

Я очень обрадовался их отъезду, ибо для трёхкомнатной «хрущёвки», пять человек – это, по-моему, перебор. (Спасибо, тогда ещё не родилась моя двоюродная сестра.) Я и тогда уже почти так считал.

Я, пятилетний моральный урод, искренне полагал, что сегодня я тоже буду развлекаться и уже предвкушал, как я сейчас вывалю на пол все полученные минувшей ночью подарочки и буду с ними изощрённо играть. Но тут выяснилось, что мама решила позаниматься со мной... музыкой. Вероятно, она тоже решила, что будет сегодня развлекаться, и не придумала ничего веселее, чем посвятить эти редкие часы досуга моему воспитанию.

Я учился в музыкальной школе уже полгода. Мама определила меня к своей же бывшей учительнице Ирэне Рудольфовне Ашкенази, соответственно, по классу фортепиано. Я сейчас точно не помню, какую конкретно мאдню мама намеревалась со мной разучить. По-моему, всё ту же злоאбучую «Полюшку-полю», с которой у многих ребят, осчастливленных, мне подобно, своими родителями начальным музыкальным образованием, связано столько зачастую неприятных воспоминаний. Да и дело-то, собственно, не в этом.

Дело в том, что в этой главе я считаю нужным посвятить вас в свои сложные взаимоотношения с нечистой силой, а вернее, с тёмной стороною душонки господа нашего, имя коего по сию пору точно никому неизвестно. (Кстати, говоря, это и вправду так.)

В то злополучное 2-е января 1979-го года, мне, как и в любой другой день, совершенно не хотелось заниматься музыкой (это действительно идиотское словосочетание. Ей-богу, оно ничем не уступает пресловутому «заниматься любовью»), однако, получив от моей милой мамочки первые несколько оплеух, я всё-таки театрально, как меня учили, поднял расслабленные детские кистьки и плавно, но уверенно опустил свои лапки на клавишки.

Минуты три-четыре я сохранял самообладание, но вскоре дело застопорилось. Мама снова прибегла к насилию и больно ущипнула меня за руку. Я заплакал, и она решила переменить тактику. Зная, что её сын от рожденья наделён сверхэмоциональностью, она решила меня несколько припугнуть, как ей, очевидно, казалось, достаточно деликатно.

Тут надо заметить, что мы сидели с ней не за какой-то совковой «Лирикой», а за старинным немецким пианино «Дидрикс» с клавишами из натуральной слоновой кости. А помимо изрядного количества причудливых узоров, вырезанных на корпусе этого, в сущности, доброго зверя, он, зверь, был также, извините за выражение, оборудован двумя старинными подсвечниками. По случаю же праздника в эти самые подсвечники были вставлены реальные свечки, которые к тому же еще и натурально в тот вечер горели.

Мама вкрадчивым голосом, спросила, знаю ли я что-нибудь о... чёрте, а когда получила отрицательный ответ, тут же поведала мне о том, как он ужасен, и о том, сколь неравнодушна эта тварь к детям, тем более, к непослушным. Я спросил, что он с ними (с нами) делает и тут... надо отдать моей маме должное, ибо она сказала очень красиво: «...Этого не знает никто, но ещё ни один ребёнок от него не вернулся живым...»

У меня, как сейчас помню, волосы встали дыбом, и я пролепетал: «А где он живёт?» Но мама, видимо, вошла в весьма творческое расположение духа, потому как сказала следующее: «Этого тоже никто не знает. Он везде. Он может оказаться повсюду. Может быть, он живёт в пламени свечи...»    

Сейчас я затрудняюсь сказать, откуда она всё это взяла и что на неё нашло, когда она говорила это, но тогда я пристально посмотрел вовнутрь этого самого пламени. В моём воображении оно мгновенно выросло в огромный костёр, каковой давеча мне довелось увидеть по телевизору в кинофильме «Великое противостояние» про мою любимую девочку Серафиму, которая снималась в юности в фильме про войну 1812-го года, а потом реально билась с фашистами, как, собственно, и другая моя любимая девочка, Гуля Королёва из книжки «Четвёртая высота». А потом, кстати, эта самая моя детская возлюбленная Серафима уже после войны стала астрономом, вследствие чего фильм, равно как и одноимённая повесть Льва Кассиля, и назывался столь многозначно: «Великое противостояние». Искусство, אпть!..

Короче, я круто испугался. Занятия музыкой, что называется, удались на славу.

Вечером того же дня, во время купания, всплыл ещё ряд подробностей касательно товарища Чёрта. Здесь уже, вероятно, в маминой двадцатидевятилетней на тот момент голове всплыли какие-то поверхностные сведения из языческой мифологии. Как говорится, ничтоже сумняшися, она рассказала мне, что, собственно, чертей и богов очень много, так что угроза, как я это понял в свои неполные шесть, в принципе, таится во всём: в воде, в огне (видать, маме-девочке самой понравилось, как клёво она завернула насчёт «пламени свечи»), в небе, в воздухе, в электрической лампочке, словом, реально повсюду...

Самым весёлым (простите за чёрный юмор) в этой историйке стало то, что на этом дело не кончилось. Когда летом того же 79-го года мы переехали на дачу, где я от души бесился, временно освобождённый от занятий музыкой, вследствие чего трудно засыпал, мама как-то сказала мне, что, мол, на днях она видела чёрта уже непосредственно на нашем дачном участке, и он, де, спрашивал у неё про меня; в частности, сплю ли я уже или ещё нет, ибо если второе, то он незамедлительно заберёт меня к себе (туда, откуда, как я хорошо помнил, ещё ни один ребёнок не вернулся живым), но, дескать, мама солгала во моё спасение (спасибо, блאдь, дорогая мамочка!) и сказала, что я уже сплю...

Короче говоря, я почувствовал, что он ко мне подбирается, тварь такая! Всё ближе и ближе, блאдь! И я уже не так бесился, как в первую неделю пребывания за городом, хотя проблемы со сном всё равно не исчезли. Более того, это всё оказалось истинной правдой – то, что он ко мне подбирается...

Вечером 30-го июня 1979-го года родная тётя (мамина сестрица) «нечаянно» опрокинула на меня трёхлитровый бидон крутого кипятку. Я получил 27-мипроцентный ожог поверхности своего нехитрого детского тельца, соответственно, преимущественно 2-й, но в самом забавном месте, а именно на жопе, 3 а и 3 б степеней, то есть до мяса.

Болел я долго. Для того возраста и вовсе, считай, целую вечность. Несколько раз маме говорили, что я не выживу, но я выжил. Выписали же меня почти через полгода, 18 декабря.

С тех пор мама больше даже не заикалась о чёрте. Может она, и это скорей всего, даже и не ведает, что сама навлекла на меня беду. Но... тем не менее, примерно таким вот макаром в мою жизнь вошёл Страх, каковой в тех или иных проявлениях продержался в моей душе около пятнадцати лет. Как это не смешно, но имЯнно в канун своего европейского совершеннолетия (21-го года) он совершенно оставил меня. Как корова языком слизала, честное слово! А ещё немного погодя Страх окончательно уступил своё место одному лишь раздражению (когда вялому и пассивному, а когда и весьма агрессивному) по поводу того, что за редким исключением все вокруг – полные мאдаки.

Тем и живу по сию я пору. («Сию я...» – левоватый, конечно, констракшн, но это только если вы и впрямь мאдаки, а если, мне подобно, пытливые вы борцы за торжество окончательной мировой революции Духа, то не сможете не оценить, как это красиво, однако – сию я...)

 

 

11.

ХРИСТОС ВОСКРЕС.!.

 

Христос воскрес, моя Ревекка!

Сегодня, следуя душой

закону бога-человека,

с тобой целуюсь, ангел мой!

А завтра к вере Моисея

за поцелуй я, не робея,

готов, еврейка, приступить

и даже то тебе вручить,

чем можно верного еврея

от православных отличить!..

 

 

© Александр Сергеевич Пушкин.

12.

 

Хאли ж я такой злой, подумалось мне тут как-то на днях. Почему надо по каждому поводу заходиться сердитым, но, в сущности, совершенно беспомощным тявканьем? К чему вся эта моя правда, так называемая?

Нет, то, что она никому не нужна – не вопрос, и тут-то я как раз давно уже не в обиде. Зачем вот это всё мне самому? (Тут я некоторое время подумал в оном ключе.)

Всё-таки я продолжаю считать, что это всё же не злоба, а просто мысли вслух, чего почти никто не считает нужным себе позволять. Мне по сию пору всё-таки это кажется странным. Казалось бы, что проще, – позволить себе говорить вслух то, что думаешь! Ведь если это часто делать, то, в конце концов, и думать начнёшь по-другому, но тут главное не сдаваться и опять говорить всё вслух, и тогда уже начнёшь думать по-третьему, но и тогда тоже надо говорить, а там...

По-моему, это здорово! Но так мало кто считает, прикрываясь своими (на самом же деле, неизвестно чьими!) представлениями о морали. И мало кому приходит в голову, что для того, чтобы иметь право на какую бы там ни было мораль, нужно сначала долго и мучительно думать, и ещё мучительней это всё говорить, а уж потом, когда из всего этого болезненного хаоса выкристаллизуются только твои личные правила, только твоя мораль, тогда уж и имей её во все дыры.

Посему, всё-таки я не злобный (может быть даже и к сожалению; для себя самого – так уж точно!), а просто я самый обыкновенный шут. Помните, как в советском мультике «Король Дроздобород»: «А это мой шут Карлуша! Что на уме, то и на языке!» Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Смейтесь-смейтесь! Только ведь и это тоже неправда.

И всё-таки я не верю в чистоту души Алёши. Разуверился я в ней. Но это не значит, что я злой. Возможно, и это, кстати, скорей всего, это также не значит, что злой он. Никто не злой.

И люди, которые вчера разрушили небоскрёбы в Нью-Йорке, тоже не злые. Просто у них были какие-то свои, наверняка, веские причины*. И те, кто затеял всё это – тоже не злые. В том-то и засада. Никто, блאдь, не злой.

Нашёлся бы хоть один настоящий Злодей-Бармалей! Тогда бы стало многое всем нам понятно. И стало бы понятно, какой я злой. Может и впрямь...

 

* (2.1) Я хочу только одного: никаких ограничений в творчестве! Никаких! Ни для себя, ни для кого бы то ни было! Существует легенда, согласно которой господин Микеланджело своими руками убил некоего юношу, чтобы потом писать с жизненно необходимой ему натуры. Лично я далѐк от этого, но вы меня хоть убейте, – я не вижу в том ничего дурного!..
For mudaks only!!! Я не оправдываю убийство! Я оправдываю Творчество!

 

 

13.

 

Моя первая встреча с А произошла так...

В августе 1994-го года (собственно, это есть предыстория встречи) мне в очередной раз всё сказочно поднадоело. Пока ещё влёгкую, но уже начал меня подзаёбывать Алёша, уже окончательно расстались мы с Леной, мама тоже опять выאбла все мозги, и образовался в моей жизни вполне-таки осмысленный вакуум.

Валялся я целыми днями на диване в гостиной да слушал себе пластинки с музыкой Шостаковича и Стравинского. Тогда же пытался воспринять Бэлу Бартока, но что-то не пошло. В технических перерывах, связанных с перестановкой пластинок на dark side, выходил на лестничную клетку курить хאёвые сигареты.

Однажды, когда я в очередной раз сделал над собой интеллектуальное, поэтизированное совковыми «творческими» уродцами, усилие, дабы овладеть механизмом получения удовольствия от фортепьянных концертов г-на Моцарта, я почувствовал, что мне снова это не удалось, и он, Моцарт, опять не принёс мне радости, но, по своему обыкновению, в очередной раз меня утомил.

Я закурил прямо в комнате, и стал мучительно припоминать всякие знакомые рожи, выискивая в этой галерее невнятных или, напротив, заאбавших по самое «не балуйся» образов ту единственную харю, с которой мне было бы наименее неприятно прогуляться. Было и ещё одно условие: идеальная харя должна была проживать как можно ближе ко мне, дабы избежать левых поездок на метро и погулять, таким образом, как бы не слишком отходя от «кассы». Тут-то я и вспомнил, что есть такой зверь Никита.

С Никитой Балашовым мы были знакомы с моих двенадцати, его одиннадцати лет, поскольку вместе ходили заниматься в детскую литературную студию «Снегирь». (Тут, кстати, впору снова усомниться в правоте Кости Арсеньева, утверждающего, что «снегири – не гири». Очень даже гири! По крайней мере, при моих обстоятельствах. Даже не гири, а прямо-таки вериги. Снегири – вериги! Вот! Ты же помнишь, ты же знаешь!)

И мы, короче, пошли с ним гулять на Патрики (Патриаршие пруды).

Хорошо погуляли. Никита в то время учился на театроведа в ГИТИСе, а я ещё не успел забить на филфак в Ленинском педе, но оба мы в то время считали главным в своих жизнях музЫку. После этой встречи мы с моим «Другим оркестром» даже хотели сделать с Никитой что-нибудь совместное, a-la «Хвост & Аукцыон». Даже, помнится, сделали весьма смешное рэгги из его песни «Мой резиновый утёнок! Мой утёнок – психоделик!», но потом, конечно, разосрались в творческом плане.

В ходе ренессанса отношений с Никитой, его подруга Маша познакомила нас обоих с Катей Живовой, каковая в скором времени стала мне очень близким другом. А где-то в середине октября я впервые увидел Катину подругу А. Это произошло так...

 

 

14.*

 

Вот, собственно, блאдь, хочу немного о так называемом Новом Свете с вами посудачить. Во-первых, меня, сколь ни странным самому себе кажется, это реально занимает, а во-вторых, конечно, долг писателя-гуманиста, блאдь!

Вот как раз с этого אбучего гуманизма и желаю начать.

Вот тут сейчас все пאдоры-журналюги распאзделись о конфликте цивилизаций в связи с так называемыми терактами в Нью-Йорке и Вашингтоне. Ну какие тут, нахאй, теракты?! И как, блאдь, с этими террористами скудоумная обезьяна Буш вознамерился воевать? Ну не абсурд ли?

Ведь даже когда, если не ошибаюсь, персидский царь Xerox приказал высечь море, это было и то намного продуктивней, чем маразм, в каковой стейтсы предполагают ещё и вовлечь всю Евразию!

Нет, может, конечно, эти ребятушки-камикадзе и исповедовали в порядке бреда ислам, но едва ли именно это для них было важно. С официальной точки зрения я, например, православный христианин, но при этом я-то уж точно знаю, что я – атеист. И таких, как я, православных хоть жопой жуй, как право же, и католиков и иже с ними мусульман и буддистов. При чём тут религия-то, блאдь? Во всяком случае, при чём тут христианство и ислам? Да ни при чём!

Следующий важный пункт. Тут сейчас многие мистически настроенные истэрики-изотэрики, вякают постоянно, что, мол, Нострадамус и ему подобные опередившие своё время «мыслители», весь этот пאздец (который, кстати, ещё не начался и, я полагаю, не начнётся, потому что все козлы) заранее предсказали, и конфликта религий не избежать! И вот это, кстати, похоже на правду, но только тут надо врубиться своими хилыми, атрофировавшимися от безделья мозгами, что, собственно, за религии конфликтуют. А между тем, «религии», блאдь, очень простые!..

Конфликтуют два типа человеческого сознания. Один тип – это люди, которые думают, отталкиваясь в первую очередь от своих чувств и эмоций, а потом делают то, что считают единственно возможным, потому что строги к себе и ответственно относятся к жизни как таковой. Люди второго типа имеют наглость называть подобный подход инфантильным или, в более мягком варианте, юностью, с неизменными нотками снисходительности.

Эти самые люди второго типа, то бишь уроды-европейцы и их выродки в Новом Свете, устроены иначе. Думать они, разумеется, тоже умеют. Однако действия предпринимают в этой связи совершенно парадоксальные. Можно сказать проще – особенностью истинной европейской и американской «религии» является сплошная ложь во всех сферах жизни и патологическая неспособность каждого отдельного индивида быть самим собой. Наглая тотальная самодовольная ложь и больше ничего! А настоящие собаки едят мясо – вот и всё!

А столь распространённое у уאбков второго типа христианство – просто удобная хрень, как и сменивший его в умах европейцев в эпоху Просвещения пресловутый гуманизм. И ведь всегда это было враньём!..

Сколько людей погибло на кострах инквизиции, ОФИЦИАЛЬНОГО полицейского института религии, главной заповедью которой является «не убий!» А как эти, блאдь, гуманисты гуманно обошлись с коренным населением Америки?! Да пошли они на хאй, эти милые люди второго типа!..

А вспомните искусство! Вспомните куртуазную литературу! ТАЙНАЯ любовь Прекрасной Дамы и Рыцаря – вот идеал, блאдь! При этом за кадром эта Дама, она же – банальная стервь, радостно אбётся со своим официальным, блядь, муженьком, у которого тоже, в свою очередь, наверняка есть какая-нибудь недосягаемая Вечная Возлюбленная, но её, как известно, אбать нельзя. Можно אбать жену и прелестных пастушек или дворовых девок, а любить можно Прекрасную Даму, которой тоже ничто человечье не чуждо, но только с мужем, с этой, если посмотреть объективно, реально вонючей нелюдью, прячущей свою хилую плоть в железный панцирь, тем самым несказанно нагружая свою маленькую лошадку. Но хאли уж там! Он же, блאдь, рыцарь! Прынц на белом, заאбаном жизнью коне!

Или вот классицизм! Основной конфликт, блאдь, во внутренней борьбе между Чувством и Долгом!

Да на протяжении всей истории у средних способностей и запросов европейцев, каковых всегда было как минимум 90 % , весь конфликт состоял в борьбе двух мотивов: с одной стороны, это то, что на самом деле хочется сделать, а с другой – мучительный вопрос, что скажут люди (вдруг не одобрят, блאдь!), если позволить себе, не приведи господь, конечно, быть самим собой! Вот и всё! А настоящие собаки едят мясо! А европейцы уже две тысячи лет жрут «Pedigreepal». Вот и всё! Вот и вся религия европейцев! Всё. Ничего больше она не содержит, кроме, поощряемых всеми без исключения правительствами, скудоумия, лжи и трусости.

Да, чуть не забыл о жестокости. Это ещё одна отличительная черта! Если это европейское, горя большого сроду не видевшее, говнецо тронуть пальцем, оно завоняет так, что любой проходящий мимо немедленно проблюётся. Вонь распространяется мгновенно и на многие тысячи километров, что мы сейчас наблюдаем на примере истерики г-на Буша.

Ведь именно эти моральные уроды придумали такую вещь, как атомная бомба. Неужели же неясно, что только лживые и трусливые люди могли придумать такое! И ведь всегда к этому стремились! И газовые атаки в Первую Мировую – всё одно и то же, та же задача: предать «неверных» адским мучениям, и чтобы с собственной головы не упал ни один волос.

Вот и весь, блאдь, конфликт! Одни делают то, что считают нужным, а другие нет. Одни активны, другим всё «по барабану» – лишь бы сытно жрать! Одним больно и грустно смотреть на убожество мира, а других не אбёт чужое горе! Вот и всё!

Когда жрёшь очень много «Pedigree» и «Вискаса», неминуемо рано или поздно превращаешься из человека в травоядную тупую скотину. А настоящие собаки должны есть мясо!

(FOR MUDAKS ONLY!!! Я, конечно, выражаюсь фигурально, ибо ничего не имею против вегетарианцев. Я имею очень многое против инертной массы так называемых человеков).

Я тут всё время называл этот вышеописанный мאдизм «европейским» и «американским», но это тоже условное определение, основанное исключительно на принципе территориального расселения тварей, которых мне нисколько не жаль. И не хуй врать самому себе! Мне не жаль погибших в Нью-Йорке и Вашингтоне обывателей, эту малую толику тех 90-та % скудоумных и самодовольных ублюдков, которые мешают нормально дышать моим друзьям и мне.

Во мне нет ни миллиграмма азиатской крови. По крайней мере, за последние пятьсот лет её точно не поступало в мой генофонд. Мой генофонд – это русские, хохлы, евреи и немцы.

Я ненавижу лишь 90% человечества потому, что они балласт, а дрессировке не поддаются. И тут не имеют никакого значения ни национальность, ни формальная принадлежность к трём мировым религиям.

Это война религии обывателей и религии Героев, творческих людей, Великанов Духа. Это война 90-та % и 10-ти. Это война количественного меньшинства с большинством. Но несомненный качественный перевес на стороне меньшинства!

Если у Буша ещё сохранились в мозгу остатки здравого смысла (а способен ли он вообще умножать дважды два – вот в чём вопрос!), он не начнёт войну, ибо обязательно её проиграет, потому что он ставленник мировых обывателей.

Это ж ясно как божий день! 286-й IBM ни в чём не может соперничать с 4-м «Пентиумом». Дохлый номер! И даже если этих 286-х будет тысяча на один «Пень» – они всё равно проиграют, потому что изначально не хватает мозгов. Нужен upgrade. Вот и всё.

А лучше и вовсе выкинуть 286-й на свалку и приобрести более «продвинутую» модель. Кстати, дешевле обойдётся. А это ведь так важно для обывателей...

 

* Эта глава, написанная сразу после теракта 11-го сентября 2001-го года, вскоре с большим воодушевлением была опубликована в днепропетровском журнале «НАШ», единственном леворадикальном глянце на постсоветском пространстве («НАШ», (Зима’2003)).

Сегодня, по прошествии 14-ти лет со дня написания этих строк, когда эта книга готовится к печати (бумажная версия этого романа увидела свет в 2015-м году), с тем, что было тогда мною сказано, стало значительно трудней спорить… ))) И моей вины в этом нет...

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ № 1:

 

Считаю необходимым заметить, что по некоторым вопросам, затронутым в данном тексте, на сегодняшний день Автор придерживается прямо противоположного мнения, но правда некогда настоящего момента всегда представлялась и представляется ему существенной…

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ № 2:


Наркотики – это плохо!.. Даже в той ситуации, когда непонятно, что вообще хорошо...