Я-1

Клаустрофобическая

поэма

В пятую «бумажную» книгу Макса Гурина-X-Скворцова вошли рассказы, напи-
санные в 90-е годы прошлого века и роман «Я-1», так же написанный в самом начале
«нулевых», повествующий о причинах возникновения наркотической зависимости во
взрослом возрасте и успешных поисках путей преодоления этого недуга. Параллель-
но, с обезоруживающей искренностью рассматривается, анализируется и подверга-
ется беспощадной, но весьма аргументированной критике современное состояние
общества и культуры – как в нелицеприятном целом, так и в забавных частностях.
При всѐм желании эту книгу невозможно рекомендовать для чтения людям, как
излишне впечатлительным, так и малообразованным, каковые два качества, к боль-
шому нашему сожалению, на сегодняшний день, увы, уже немыслимы одно без
другого...

Макс

Гурин-X-Скворцов

«Зачем в твоих словах так много правды для людей?..»

 

Павел Кашин «Пламенный посланник»

 

 

«Всякий писатель – доносчик. А всякая литература – донос. Какой интерес писать книги, если при этом не плюёшь в лицо своим благодетелям?!»

 

Фредерик Бегбедер «99 франков»

 

 

«Зарекалась ворона говна не клевать...»

 

Русская народная поговорка

 

 

«Ты, Ваван, не ищи во всём символического значения, а то ведь найдёшь. На свою голову»

 

Виктор Пелевин «Generation “П”»

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

 

Считаю необходимым заметить, что по некоторым вопросам, затронутым в данном тексте, на сегодняшний день Автор придерживается прямо противоположного мнения, но правда некогда настоящего момента всегда представлялась и представляется ему существенной…

34.

 

Когда я пришёл в отдел информации «Независимой газеты», якобы поставив на себе жирный крест, я уже знал, что писать я бесспорно умею хорошо, да и ещё один козырь имею в надлежащие дыры. А именно, во всём, что не касается переделки мира путём косвенного, а порой и прямого влияния на умы своих творческих адресатов, я почти что лишён индивидуальных амбиций. А всякие совковые там работки в газетках, которые никто не читает (читают вообще только один «Спид-инфо», что и правильно и логично) никакого отношения к мировой революции не имеют и не могут иметь (разве что работа в газете «Искра», но туда я уже окончательно опоздал). Я занимаюсь подобной хуйнёй, когда ложусь на дно и временно теряю веру в себя. То бишь в то, что я – бог, и моя прямая обязанность – созидать миры.

В такие трудные периоды жизни кладу я на себя хאй и сам себя убеждаю, что всё, мол, отвоевался, побеждён и разгромлен; буду, де, единения искать с остальными уאбками.

А когда сгораю я к ядрёному Фениксу в пламени якобы самопожертвования своего и начинаю в гусеницу превращаться, а после и вовсе в неистребимого ястреба Бытия, то птичий свой хאй я тогда на работы кладу. Увольняюсь с них на хуй, и я таков.

Поэтому, придя в отдел информации, я спокойно отнёсся к тому, что Аркадий Ханцевич (это потом уже выяснилось, что его дочь – однокурсница моей жены и жена, в свою очередь, тогдашнего замглавного «Независьки» и моего родственника Жени Шпакова) в первый же день объявил мне, что, в принципе, я написал говно и что, несмотря на то, что всё вроде бы гладко, у моей заметки отсутствует главное в так называемой журналистике:  информационный повод...

Я и сам был согласен с ним. Заметочка моя была, прямо скажем, не фонтан, и единственным поводом к её написанию послужило задание начальства – мол, поезжай туда-то, поскорей возвращайся и... пиши. Да и послали меня туда лишь потому, что девочка Юля, в ту пору временно исполняющая обязанности начальника отдела, толком не знала, как эти, собственно, обязанности исполнять, кроме как на основе мאдацких сводок информационных агенств составлять полоски новостей, да посылать сотрудников на какие-то безмазовые мероприятия, щедро анонсируемые по факсу.

Да, всё это было говном. Но мне было абсолютно по אУю, ибо, повторяю, я поставил на себе крест, и мне было всё равно: писать ли заметки, класть ли шпалы, а то и вовсе починять примуса.

На моей первой прессухе пятеро ублюдков рассказывали скучающим журналистам, как наше злое государство губит талант художника-профанатора Тер-Оганьяна (это потом уже выяснилось, что он сравнительно близкий друг моего сравнительно близкого друга Олега Мавроматти), который, мол, от чистого сердца и не корысти ради, что, конечно, было заведомой ложью, устроил свою выставку под неостроумным названием «Юный безбожник», а на него «нормальные» люди подали в суд, а выставка само собой незамедлительно «хапнула писюна». Как выяснилось в процессе прессухи, творческий гений Тер-Оганьяна позволил себе обоссать, обосрать и, я полагаю, обспускать (я бы лично так бы и поступил – к чему, блאдь, эти полумеры!) дешёвые картонные иконки, в изобилии производимые в Софрино.

И он, короче, этим меня возмутил, сука, блאдь! Какого хאя! Гнида, хотел на чужих санях в Рай въехать??? Хאй на рыло тебе, акционист обаный! Правильно на него в суд подали! Мало попало! Я вообще бы таких расстреливал или отрубал бы им руки! Рафаэль трудился всю жизнь в поте лица, как, например, и Босх тот же, и Брейгель, да и даже Саврасов אбучий с заאбавшими же всех нормальных людей  своими אбаными грачами  – и то на хאй никому не нужны! А этот, блאдь, Кавказ, понимаешь, вечногорячий, хочет всё на шару и сразу! И, блאдь, ещё в газеты они факсы шлют! Видите ли, считают свою хאйню проблемой, достойной внимания прессы! Да подержи-ка мне хуй, мальчуган! (Как писал некогда шутки ради всё тот же Филя-колдун!..)

Так я всё примерно, короче, и написал. Аркадий Ханцевич почитал-почитал, повертел-повертел в руках распечатку и спросил: «Максим, вы действительно считаете, что он бездарь?» «В этом нет никаких сомнений!» – ответствовал я. «Зачем же мы тогда будем о нём писать?» – риторнул Ханцевич. «Не знаю» – сказал я. «И я не знаю» – сказал Ханцевич.

Я снова вспомнил Тер-Оганьяна, вспомнил, как он с видом оскорблённой, блאдь, добродетели клацал своим наглым אблищем, и улыбался. «Вот и получи себе хאй на рыло, ничтожество!»

Со временем же я и вовсе втянулся в работу, и текстов моих больше не заворачивали. Я понимаю, конечно, что фраза «я поставил на себе крест» уже заאбала среднестатистического читателя как минимум до «нельзя», но я действительно поставил его на себе, и постепенно начал обретать, блאдь, новое «Я».

Грустно мне было? Да, факт. Скучно? Само собой. Было ли кому руку подать? Да, אпть, и не ночевало. Стало ли получаться относительно новое дело? Да, безусловно.

Что, спрашивается, грело меня? Да тут вообще весьма просто всё. Во-первых, грело меня самое элементарное рутинное и линейное течение времени. На работу я приходил в 10.30, а уже в полдень, пאздуя куда-нибудь по заданию редакции, я радовался, что прошло уже полтора часа от моего рабочего дня – стало быть, скоро уже 18.30, и я пойду домой. А дома меня ждёт хавка и семичасовой выпуск НТВэшных новостей, каковые именно тогда я, сначала по долгу службы, прибился смотреть. Да врать не буду, дорога домой в то время дарила мне неописуемую радость. Я, будучи реально заאбанным, ибо осознанно заниматься не своим делом – работа не из простых, еле шёл и чуть не считал всякий метр, но с каждым шагом пёрся от мысли, что расстояние до дома всё сокращается и сокращается...

Именно в таком относительно счастливом расположении духа, с изобилием поправок на всё, я как-то раз встретил А в переходе подземных, блאдь, станций (между «Лубянкой» и «Кузнецким мостом»). Она тоже пёрлась вся какая-то вялая, видимо, по своему обыкновению представляя, что она мячик, чтобы не так раздражала толпа, но, завидев друг друга, мы всё-таки искренне улыбнулись и поздоровались кивками голов. Это была ровно вторая наша встреча вне контекста Кати Живовой, но, как выяснилось позже, далеко не последняя. Точнее сказать, вне той фишки, что оба мы – друзья Кати, и общаемся лишь постольку, поскольку Катя – связующее звено. Теперь всё иначе. Теперь с Катей я всё чаще общаюсь в контексте А, и это более чем логично, и более чем следовало ожидать, и более чем неудивительно, и в той же степени удивительно, потому что дважды два – это всё-таки четыре, как это на самом деле не странно.

А во-вторых, меня грело то, что Вова, буквально месяц назад «зашившийся» в «Детоксе» от героина за пять родительских «косарей грина», тоже пошёл на работу, тоже поставил на себе крест. Тоже теперь работал в какой-то издательской, блאдь, конторе и совсем рядом со мной. Тоже не то на Мясницкой, не то где-то в Кривоколенном переулке. И я радовался, что хуאво не только мне. Нам, в СССР родившимся, это близко, да… за что, в свою очередь, нихאя не стыдно, опять же.  Радовался тому, что и Вова при случае тоже «ой как не» отказался бы вмазаться герычем...

...Но никто из нас той весной не считал нужным друг другу звонить...

 

 

35.

 

Привет! Я хочу сказать несколько слов о внутренней цензуре. Надеюсь, что действительно несколько. Слава богу, у меня и времени-то на это немного.

Через 14 минут, если конечно, не врут мои новые часы, а они вряд ли врут, ибо они электронные, блאдь, я должен быть на стрелке, которую никак нельзя продинамить. Но, я буду там только через 30. Но я точно там буду. И то, что я там буду – это точно самый лучший вариант решения проблемы. А остальное – хאйня.

Теперь непосредственно о цензуре. На то она и цензура, короче глаголя, что я называю хאйнёй вещи, от которых я отказываюсь  ради того, что я же считаю якобы нехאйнёй. Хאйня, в данном случае, это не то, чтобы не хאйня, но это не есть веление сердца. Но... что-то в этом такое всё-таки есть. Может это действительно веление сердца? Может быть. Потому что может быть всё – вопрос как. Но если это так, то это уж точно хאйня. Вот и всё. Я – настоящая собака. Я должна жрать мясо. Это единственная нехאйня, потому что я не должен жрать что попало. Я должен жрать мясо. Если, конечно, я настоящая собака, а не какая-нибудь там хאйня. И если вместо мяса я буду жрать какую-нибудь хאйню, то я сдохну, а мне никак нельзя сдохнуть, потому что тогда я окажусь несостоятельным в том деле, которое я считаю нехאйнёй. Ведь если я начну считать это дело хאйнёй, то тогда уж я точно окажусь несостоятельным, ибо перед лицом нового мы всегда несостоятельны и, вследствие этого, многие из нас, настоящих собак, погибают, поскольку оказываются ненастоящими.

Вот и вся хאйня! Вот и вся внутренняя цензура! Время вышло... И, как всегда, невовремя.

 

 

36.

...Глупый маленький мышонок

отвечает ей спросонок:

«Нет, твой голос нехорош!

Чего-то слишком уж хорошо ты поёшь!

Чего-то уж очень подозрительно это...»

 

© Некто в переводе Самуила Яковлевича Маршака.

37.

 

Помнить! Помнить, кто я на самом деле! Помнить, кто я!* Не забывать! Никогда! Ни за что! Несмотря ни на что! Не ныть! Не киснуть, как говорила Света! Помнить! Кричать душой! Зубы стискивать так, чтоб крошились, сволочи! Но помнить! Кричать душой! Ненавидеть! Любить! Идти навстречу! На поводу не идти! Но помнить! Помнить кто я!

Я ненавижу весь мир, потому что его не за что любить! У меня не бывает депрессий! Я действительно всех умнее, всех сильнее, всех добрее и милее!

Это не крик души. Я ненавижу весь мир спокойно, со знанием дела. По одной простой причине: он патологически и неисправимо примитивен и скучен! Блא буду, он создан каким-то не шибко талантливым божеством! Боги, они ведь как люди – выше головы прыгнуть никому не дано! Если ты талантливый бог, то и миры у тебя талантливые! А если ты посредственность, так и не обессудь! Сиди себе, не выאбывайся!

Я до тебя, сука, ещё доберусь! Заранее бойся меня, говно! Вот сдохну, отлечу в эмпиреи, проберусь в твои покои небесноцарские и прирежу тебя, гниду! Сначала кастрирую, а потом прирежу козла-мудака!

Думаешь, не доберусь? Думаешь не доберман? Врёшь, доберусь! Найду уж лазейку, ибо я умнее тебя! Бойся меня, Господи! Знай, сегодня ты достал меня! Начинаем, блאдь, «обратный отсчёт»*! Я убью тебя, сука, потому что бог – это я! Мой мир создан! Ты – часть его, часть меня. И никак иначе! Ты живёшь по моим законам, ублюдок! Почему? Потому что мои законы правильней и мудрее! Потому что я сильнее тебя!

А то, блאдь, раскудахтался во мне старый благообразный хрыч! Жёны там, дети, деревья, дома, доминантный принцип, чувство ответственности – и всё, блאдь, в одном флаконе! По отдельности-то хאй впаришь, я понимаю! Ты бы, говно, ещё распродажу устроил! Соси пипису, рваный гондон! Дни твои сочтены! Это говорю тебя я, царь богов Маугли, блא! Достал ты меня, дерьмо собачье! Так умри же!

(На протяжении данной главы под словом «бог» имелось в виду бездарное человечество (Всегда, блядь, в продаже горячее человечество!), синтезировавшее подобную хуету! Человечество – бездарь! Человечество думает, оно – бог! Но бог – это я! Я не человечество вам! Я один такой! И пусть А пугается тихо, читая данные строки! У меня одна жизнь! Впрочем, она действительно вечная. Разберёмся.)

 

* (1.5) Я – Бог!.. Я хочу созидать миры!!! )))

 

* Накануне написания данной главы Автор лишился работы в одноимѐн-ной игровой программе на телеканале «ТВ-6», где трудился «штатным автором вопросов игровых туров», ввиду оного телеканала закрытия... )))

 

 

38.

 

В возрасте шести-семи лет меня уже интересовало то, что впоследствии стало стержнем моего грешного сознания. Но поскольку тогда, собственно, сам «стержень» сформироваться ещё не успел, то поиски оного в описываемый период уже сами по себе являлись стержнем бытия для всех без исключения тогдашних детских мыслей моих.

Получить же эту самую степень Стержня, каковая, кстати сказать, не принесла для счастливицы ожидаемого благополучия, то есть разочаровала, конечно же, как это у нас повелось, какая-то полная мысль-хאйня. Но... баллотировались действительно все.

Среди этих мыслей-старателей, с таким неподдельным упорством боровшихся за обладание маленьким мной (прям, будто я какой Клондайк, честно-слово, или ещё того хуже Эльдорадо אбучее), была следующая.

Как-то раз, стоя с мамой на дорожной «зебре» в ожидании зелёного огня светофора, я задался одним простым вопросом: кто определяет оптимальное время горения того или иного света. Короче, где критерий? Чему или кому удалось получить-таки степень критерия?

И, надо сказать, единственно верным критерием мне тогда казалось условное время, затрачиваемое среднестатистической дряхлой старушкой с палочкой на переход с одной стороны улицы на другую. Почему-то мне это тогда казалось логичным.

Я реально видел это: как ранним утром на рассвете, когда никакого движения на улицах ещё нет, (а в Совке в середине семидесятых жизнь и впрямь замирала где-то с полуночи до 6.00), специально подученная старушка неспеша пересекает проезжую часть, а добрый дядя милиционер стоит с... секундомером и засекает, сколько ей потребуется на это времени. На всякий случай дядей милиционеров двое, и секундомеры тоже у обоих. Потом они сверяют свои показания (мало ли, может, кто включил с опозданием) и приходят к конценсусу, ибо правильное время – это настолько важно, что всё надо тысячу раз перепроверить, прежде чем посылать уже точные данные куда следует.

Ведь если зелёный свет будет гореть меньше, чем требуется, то маленькую дряхлую старушку действительно может сбить автомашина, и она, бедная старушка, и так уже ослабленная собственной старостью, скорее всего погибнет (ведь у пожилых людей намного хуже срастаются кости!). А это тогда казалось мне совершенно недопустимым, потому что в шесть лет я был уверен, что большей ценности, чем человеческая жизнь не существует*. И с чего я это взял?..

Когда я вспоминаю об этом, мне становится стыдно. Например, за предыдущую главу...

 

(2.4) Я хочу только одного: никаких ограничений в творчестве! Никаких! Ни для себя, ни для кого бы то ни было! Существует легенда, согласно которой господин Микеланджело своими руками убил некоего юношу, чтобы потом писать с жизненно необходимой ему натуры. Лично я далѐк от этого, но вы меня хоть убейте, – я не вижу в том ничего дурного!..
For mudaks only!!! Я не оправдываю убийство! Я оправдываю Творчество!

 

 

39.

 

Сегодня 6 февраля. Чуть было не написал «марта», потому что очень похоже на правду. На матку, ясен хאй, тоже похоже. Потому что все мы, перефразируя Гаврилова, глубоко в «пязде». От-тепель. Слово такое смешное – оттепель. Не влезало в строку – пришлось применить перенос. Получилось слева слово «тепель» – недоделанное «теперь». Это неспроста, потому что «теперь» моё действительно какое-то по меньшей мере невкусное.

У меня есть А. Я люблю её, и она любит меня. Мы вместе. В последнее время мы часто ссоримся, но мне это нравится, потому что, мол, милые бранятся. Потому что она чувствует, что мне мало быть счастливым с ней; я всё равно несчастлив, потому что счастлив не в полной мере. Счастлив не в полной мере, оттого что слишком много хочу. Слишком много хочу, потому что имею на это право. Право много хотеть.

У меня нет возможности заниматься любимым делом. Но я не сказал бы, что мне не дают им заниматься. Моя проблема в том, что, несмотря на то, что я действительно ненавижу людей (без исключения всех, включая себя самого), я всё-таки их люблю (опять же включая себя). Но люди – тупые твари. Их (именно их, а не меня) убеждает только сила, давление, экспансия. А мне, блאдь, их жалко, бедных крошек. А они не ценят. Думают, что я слаб или что во мне нет того, чего я им не показываю, чтобы их не расстраивать. Чтобы они не чувствовали своей очевидной неполноценности в сравнении со мной. Уважаю я, блאдь, их образ жизни, их взгляды и их душу, но вместе с тем и не могу наאбать сам себя. Не могу заставить себя считать их хорошими, когда вижу, что они плохи. Я ненавижу их. Да и себя впридачу.

Ненавижу я жизнь человеческую как таковую, потому что это ублюдство сплошное, что ты не делай и сколь праведно не живи (как говорит в шутку Никритин). Потому что нас Небесный Отец наאбал и продолжает иметь в задние выходы.

У меня действительно есть претензия к Господу нашему. Претензия оная состоит в том, что я точно знаю, что в нём нет ничего такого, за что его можно бы было любить, а тем более ему подчиняться. Его и ненавидеть-то не за что, потому что он просто серость. Потому миром и правит посредственность, что сотворил его, видимо, посредственный божок.

Троечник. Плохо учился. Некогда ему было. В божественном мире, который якобы существовал до нашего, слишком уж много было развлечений. Это где ж столько времени-то взять, чтоб и учиться, и мыслить, и развиваться, да ещё и хאй дрочить на порножурналы, телек смотреть да на диване валяться!

Не повезло нам. Ну, бывает. Ну никогда не повезёт. Но и это тоже не катастрофа. Ну, конечно, родители виноваты. Конечно, безответственные твари они, потому что большинство людей заводят детей для того, чтобы решить свои собственные проблемы. Я, например, к маме своей в ангелы-хранители не нанимался. Но... только жалко её. Беспомощная она слабая, взбалмошная девочка. Только и умеет, что людям нервы трепать. Но... жалко её неразумную. Всю душу мне вымотала, все нервы измотала – ан нет, ничего не поделаешь. Всё равно жалко её. Грустно это всё как-то. Но лично мне похאю, что лично мне грустно. Мало ли, кому грустно? Себя мне, почему-то не жалко, как ни странно. Научился, с годами на свою голову.

А это, в свою очередь, тоже пунктик. Какого это хאя мне себя не жалко, а этим уאбкам наоборот жалко только себя?! Где справедливость? Нет справедливости! Да и хאй бы с ней. Я вообще не хочу и уже не имею ничего общего с этим миром, созданным Посредственностью.

Барабанщик Игоря Саруханова Володя Дольский вчера мне советовал пойти в церковь и покаяться. Говорил, что, мол, тогда наладится всё. Нет. Никогда больше туда не войду. Умирать буду – в церковь не пойду! В одном поле с попом срать не сяду! Вот уж на ком креста нет, так на попах!

Христос, Иегова, Святой Дух – неправда это всё! Подсадные утки они! А настоящий Бог смотрит на весь этот пאздец и посмеивается натужно. Это ведь как на клоунов в цирке! Абсолютно не смешно и никак. Но... смеяться надо. За билеты-то деньги плочены.

А Христос с Иеговой – точно подсадные утки! Причём весьма удачная модель. Вон сколько народу купилось! Я дело говорю. Хотите – верьте, а хотите – проверьте. Тут только есть одна заковырка: чтобы это проверить, надо иметь светлую душу, горячее сердце и, что уж совсем нереально, мозги. У большинства же людей эти три компонента отсутствуют за ненадобностью. И так всё заאбись! Вода в поилке обновляется, киношку по телеку крутят – а чего ещё нормальному человеку желать?..


For mudaks only!!!

Я не оправдываю убийство!

Я оправдываю Творчество!

* (2.5)

 

А говорит: «Тебе надо лечиться. Моё терпение тоже не безгранично!» Прости, любимая! Ничего не могу поделать! На войне как на войне! Но... я люблю тебя... Ты меня дождись. Если погибну, то не обессудь. Судьба такой. Но я не отступлю. Я, типа, мужчина. Я, типа, воин. Я разберусь. Я люблю тебя. Всё действительно будет хорошо.

(Многие наверно заметили, что текст данного романа изобилует словами «действительно», «реально», «на самом деле». Квалифицированный специалист-ублюдок-психоаналитик (некогда примерный ученик с полным отсутствием самостоятельных мыслей (а иначе не стал бы отличником)) в секунду сделает вывод, что автор страдает каким-нибудь там хитроумным комплексом иллюзорности бытия. Да, страдаю. И, де, блאдь, стремится этот комплекс преодолеть. Да, стремлюсь. И еще я стремлюсь преодолеть психоаналитиков и «профессионалов» в любых областях в том смысле, что намерен их удавить. Хотя бы на том основании, что, во-первых, шестью шесть они умножают на доли секунды медленнее, чем я, а во-вторых, вообще пользуются вызубренной таблицей умножения, почему-то принимая её на веру, а следовательно сам процесс умножения в их случае едва ли может называться процессом!)

 

 

40.

 

Говорят, будто человеконенавистничество – это плохо. Но за что человечество можно любить, скажите на милость? Да и кто это говорит-то?..

Да не смешите меня! Некогда мне. Дел по горло. Не досуг мне над ерундою вашей хихикать.

 

 

41.

 

В июне 1987-го года я осмелился предложить Миле... переписку. Довольно интимную по тем временам, ибо оба («ибо оба» – это не хאёбо! Творческая удача, אпти!), ибо оба были абсолютно девственны, само собой являясь при этом закоренелыми онанистами, что, как выяснилось позже, весьма характерно для практически всех эмоциональных и творческих натур.

Естественно, когда мужчина достаточно смел и, извините за каламбур, твёрд, он всегда получает то, что желает. Но тогда я этого не знал, потому что рос в женском царстве и, разумеется, был воспитан в убеждении, что Женщина – Существо Высшее, и всё в мире зависит от её воли. Со временем выяснилось, что это отчасти так, но любой посторонней волей можно управлять, како и своей собственной. Но, надо заметить, что когда со всей однозначностью выяснилось, что Женщина не является Высшим Существом, вопреки вашим чаяниям, дорогие мои мужчинки, вовсе даже не выяснилось, что оное свято место занимает Мужик, а выяснилось только, что вопрос этот не стоит выеденного яйца и вообще является полной хאйнёй, способной занимать лишь ординарных уאбанов обоих полов, фатально неспособных к более изощрённым поворотам своих мозговых шестерней.

Так или иначе, а впрочем, может и иначе, я дождался от Милы ответа... Уже три дня подряд я бегал в урочные часы разноса почты к соответствующему ящику, и, ничего там не обнаружив, несолоно нахлебавшись, вынужден был возвращаться к чтению «Фауста», какового читал, ошибочно полагая, что чтение «Фауста», да и вообще Гёте, равно как и постижение прочих сокровищ людского духа, есмь путь к становлению умным и образованным человечком.

Тем не менее, чтение «Фауста», видимо, всё-таки обладало неким сакральным смыслом в моей четырнадцатилетней жизни, поскольку как только (извините за рифму!) я его дочитал, так и тут же получил Милино письмецо, в котором содержалось немного-немало... согласие...

Письма эти бесспорно стоили внимания психоаналитиков, но я не хочу здесь вдаваться в подробности нашей переписки. Особенно удачные фрагменты ея приведены в моём первом романе «Псевдо». Скажу одно, в то время я ещё был относительно счастлив. Читал себе книжки, ненавидел, как это ни странно теперь, музыку, не кололся, не пил, не курил и, как водится, трогательно девочку любил.

Но тут со мной* произошла скверная история. В июле мы с моей мамой поехали отдыхать в Литву. Наш отдых разделился на две равно неприятные части. Первые 12 дней мы провели в неком закрытом ведомственном пансионате, в который попали из-за вечной маминой экономии денег, зачастую засчёт моего душевного здоровья (можно же было вообще никуда не ездить, в конце концов!).

Так уж получилось, что в наш заезд в доме отдыха практически не было русских. Нет, не подумайте, что я шовинист. Отнюдь. Просто мои четырнадцатилетние неокрепшие мозги совершенно вспухли от отсутствия русской речи и постоянно бубнящей на литовском языке радиоточки. Бальзам на мою мאдацкую душу изливался только в общественном транспорте во время поездок в город (собственно, Тракай). Там, в автобусе, в речь заאбанных литовских работяг нет-нет, да врывался заливистый трёхэтажный русский матерок. В такие минуты искренняя радость и гордость за свой народ буквально разрывали мне горло посредством недопускаемых мною слёз. (Я, кстати, в курсах, что язык, на котором веду я рассказ о печальной судьбе Красивой Сказки нарочито угловат и мудацк.)

Ещё одной отдушиной в ту поездку была для меня переписка с Милой. Совок ещё был в силе, а тем более литовский совок – поэтому письма тогда в рекордные сроки настигали своих адресатов. (Настигали и убивали, блא. Ха-ха-ха!) Я постоянно бегал на, как это теперь называется, ресэпшен, и раз в 3-4 дня действительно находил в кармашке с буковкой «С/S» депешку от Милы. Да и сам, надо сказать, в ответ не молчал.

Однако доминанта моей жизни всё же именно тогда стала минорной.

(Я так же в курсах и того, что доминанта, будучи пятой ступенью, не может определять лад (минорный/мажорный/хאй знает какой). Да, это делает третья. Да и хер бы с ним! Можно подумать, это я виноват, что филологи музыковедов не разумеют. Даже слово «полифония» с разными ударениями произносят и каждый ещё на своей правоте настаивает, бараньи морды (что одни, что другие)!)

 

По прошествии недели довольно невнятных моральных страданий Господь соблаговолил сделать вид (не больше), что вознаграждает меня за смирение, ибо другого выхода, кроме как «смириться», у меня не было, ибо как и Совок, мама моя в то время была ещё довольно сильна, и все мои просьбы вернуться в Москву были ей до пאзды. Она отдыхала и искренне полагала, что, несмотря на все мои проблемы, на самом деле, я тоже счастлив. Ей виднее. Она отдыхала. И, слава богу, что отдохнула.

Так вот, бог «послал» нам в компанию ещё одну «русскую» семейку. Тоже мама и сын; тоже без отца. И звались они Гинзбургами. Каролинги, אпти.

Саша был старше меня на год. Его истинно еврейская мама (не то, что моя полукровка) прожужжала всем уши о том, что её мальчик – будущий великий писатель. Моя нервно молчала, потому что будущим великим писателем был всё-таки вовсе не Саша, а я...

В день знакомства с нами приключилась забавная история. Как известно, в каждом совковом доме отдыха, будь он хоть трижды литовским, существовала штатная должность массовика-затейника, что, кстати сказать, похоже, было правильно. Должен же кто-то пасти пассивное стадо отдыхающих!

В тот славный понедельник оный Витаутас удумал устроить так называемую «регату». Тут надо сказать, что дом отдыха «Тракай» стоял на кристально чистом озере. Прибалтика вообще край озёрный. Озёра – оспины ледника, блאдь.

Задачей соревнующихся было обогнуть некий островок в правой середине озера и вернуться к причалу.

Мы с Гинзбургом увидели в столовке красочное объявление об этой беспрецедентной регате, и для виду, дабы не расстраивать матерей, немного поковыряв алюминиевой вилкой холодные цеппелины, устремились на пляж.

Честно говоря, участие в этом маразме первоначально не входило в наши планы. Но... нам очень хотелось на сие посмотреть. Однако, это удовольствие оказалось под угрозой срыва, поскольку выяснилось, что для регаты необходимо хотя бы три добровольца. На момент нашего прихода (прихода, ха-ха!) наличествовал лишь один подобный бездельник. Зрителей же, естественно, собралось немало. Что тут скажешь – типичный Совок!

Короче говоря, наша горячая юная кровь вкупе с пубертатною спермой ударила нам с Гинзбургом в головы, и мы предложили в качестве недостающих участников... себя.

 

Первым пришёл парнишка лет двадцати. На совершение этого беспримерного подвига у него ушло минут двадцать пять. Через час финишировал Гинзбург. В это время я как раз огибал остров и находился вне зоны видимости. Больше чем уверен, что за те десять минут моя мама мысленно похоронила меня те же раз десять. Но... я, конечно же, выплыл.

Ровно через сорок минут после Гинзбурга причалил и я, за что удостоился почётного третьего места из... трёх участников. Затейник Витаутас пожал мне руку и вручил книжку-малышку, повествующую о трагической судьбе литовской Хатыни, так же сожжённой фашистами со всеми жителями*. Ужас, как говорит Земфира.

Передавая мне книгу, Витаутас сказал: «Пока на русском. Приезжайте почаще. Учите литовский! У нас язык проще, чем русский – года за два легко можно выучить! А невесты у нас какие!» Такие дела, как говорил Курт Воннегут.

Одним словом, когда мы наконец вернулись в Москву, на меня на некоторое время снизошло ощущение абсолютного счастья. Так всегда бывает, когда завязываешь с чем-то сложным: наркотики, там, алкоголь, несчастная любовь, армия. Да, всегда приходит это ощущение силы и гордости за себя, якобы преодолевшего якобы трудности. И всегда это ощущение оказывается обманчивым.

Уже в конце сентября, приходя из школы, я часами лежал на диване в тёмной комнате с открытыми глазами, охאевая от почти физически ощущаемой бессмысленности всего сущего. Впрочем, тогда это мне не мешало, по крайней мере, в урочные часы, «зажигать» соответственно своему реальному возрасту.

Да, это была моя первая депрессия, но тогда она была ещё, если можно так выразиться, клёвая, весёлая, с огоньком!..

 

(1.6) Я – Бог!.. Я хочу созидать миры!!! )))

* (2.6) Я хочу только одного: никаких ограничений в творчестве! Никаких! Ни для себя, ни для кого бы то ни было! Существует легенда, согласно которой господин Микеланджело своими руками убил некоего юношу, чтобы потом писать с жизненно необходимой ему натуры. Лично я далѐк от этого, но вы меня хоть убейте, – я не вижу в том ничего дурного!..
For mudaks only!!! Я не оправдываю убийство! Я оправдываю Творчество!

 

 

42.

 

Откровенно говоря, я считаю, что Владим-Владимычу, коль скоро он взял на себя ответственность (кто его знает, как оно было? Может быть Борис Николаич ему пригрозил; сказал, мол, не пойдёшь в президенты – всю семью твою вырежем, понимаишь!) управлять нашей сложною Родиной, следует распорядиться, чтобы впредь каждому гражданину эРФэ ежемесячно выдавали хотя бы 300 долларов США уже за то, что мы все здесь живём. За то, что сколь не убеждала нас жизнь в том, что наша страна – прямо-таки говно сраное, что верить нельзя никому: ни правительству, ни рядовым гражданам – ан нет, мы всё верим, надеемся, ждём; всё понимаем, а всё же некоторые из нас ещё и жизней своих умудряются не жалеть, благополучно жертвуют ими (зачастую не только своими!) ради того, чтоб действительно жить стало лучше и веселей. Ещё веселей!

И весь народ наш по жизни в глобальной неизбывной депрессии, но мы все – патриоты, блאдь! Причём, блאдь, за просто хאй! Почему мы такие ненормальные сволочи все? Никакой немец, никакой француз или англичанин (об америкозах уж и не говорю!) не выдержал бы этого, послал бы свою Родину на хאй (с глаз долой – из сердца вон!) – мы же терпим, надеемся, а иногда (что совсем уж безумие) прикладываем собственные силы, чтобы ей стало лучше. Парадокс, блאдь!

Я думаю тут многое объясняет словосочетание Родина-мать! Да уж, блאдь, мать наша – охуевшая морда, истеричка, дура, хамка, алкоголичка и, естественно, эгоистка! Но... жалко, блאдь... родину... мать. Жалко, блאдь, эту тупую скотину, потерявшую человеческий облик!

Да, тупая, но слабая, совсем слабая, совсем никчёмная... Самоуверенная, но никчёмная. Очень-очень беспомощная и слабая, как бы ни хорохорилась!

Страшно подумать, что будет с ней, c дурой, если я её брошу*...

 

* (3.7) Я – бог не потому, что я всѐ могу, а потому что такой же хороший гусь, в человеческом плане… )))

 

 

43.

 

В конце концов мы снова «сели», но уже на троих: Вова, я, да Вовина Тотоша. Когда я понял, что всё-таки именно что опять «сел», я, как это свойственно невыдержанному ранее мне, решил, что чему быть, того, видимо, и вправду не миновать, и ударился в тяжкие. Так, например, на сей раз я зарёкся нюхать, ибо действительно продукт уходит зазря, и перешёл исключительно на «иглу». С этим был связан ряд сложностей бытового характера.

Поскольку раньше, в прошлый усест, я кололся не чаще раза в две недели, то, как правило, колол меня Вова. Или наш дилер Гусаров.

Сколько раз, видя, как я мучаюсь, сердобольный Вова спешил предложить свою помощь: «Что, Скворчелло, не выходит? Давай я тебя «вотру»!» Хорошенькое такое словечко «вотру», правда?..

Со временем же, когда колоть себе героин стало для меня такой же потребностью, как сон и еда, мне пришлось научиться вмазываться самостоятельно. Это было сложно ещё и потому, что нужно было как-то исхитряться ослаблять «перетяжку». Да так, чтоб эта грёбана резинка, истинным назначением которой было поддерживать трусы, в момент отпускания не дёрнула кожу на руке, что, в свою очередь, было чревато выходом иголки из вены а, вследствие этого, «задувом» и отсутствием прихода, то бишь опять же неэкономным расходованием основного жизненного ресурса. Но... я научился всему этому и страстно полюбил это новое дело.

Поначалу получалось здорово. Но уже через три дня интенсивных тренировок моя самая роскошная венка на левой руке, аккурат под часами, спряталась от меня, и пришлось втираться в «централку», что, конечно, не ice со всех точек зрения, не говоря уже о ментах...

Моё боевое крещение, а именно первая самостоятельная вмазка, прошло в день предыдущей совковой конституции, 7-го октября 1999-го года. Накануне я в последний раз всё досконально уточнил у Вовы, даже сумел было взять у себя «контроль», но в последний момент всё-таки потерял вену, и если б не Вова, который вовремя поспешил мне на выручку, драгоценный продукт мог бы пропасть.

В тот день, 7-го октября, не успел я проснуться (где-то возле полудня), как сразу почувствовал, что меня уже «кумарит». (Для непосвящённых: «кумарит» – это значит плохо себя чувствовать ввиду отсутствия недостающего компонента в обмене веществ. На начальных стадиях это состояние напоминает банальный грипп. Далее сложнее.) Однако о том, чтобы «поправиться», не могло быть и речи; по крайней мере, часов до трёх. Надо было провожать маму, отправляющуюся со своим хором на гастроли в Питер. Как может хотя бы и частью еврейский мальчик не проводить мамочку на вокзал!

Когда я вернулся, морда у меня была уже изрядно красная, да и глаза выглядели совершенно больными. Зрачки при этом достигли размеров десятикопеечных монеток.

Улучив момент, когда все родственнички разбрелись по своим комнатам, я заперся у мамы, включил торшер, достал «перетяжку» и, о, чудо, сразу попал в «централку» на левой руке. Контроль я так же получил вполне жирный и весьма обнадёживающий. Затаив дыхание, я отнял от руки подбородок, которым удерживал резинку от трусов и стал медленно вводить раствор. Я боялся, что игла всё-таки выскользнула из вены и ждал, что вот-вот почувствую лёгкое жжение, «задую», и у меня вскочит излишне красноречивый синяк – ан нет, ничего такого не случилось. Окрылённый успехом, я наскоро ввёл остальное и, на секунду задумавшись, как же одновременно вынуть иглу и на всякий пожарный зажать место с микроскопической дырочкой, располагая только одной свободной рукой, в конце концов всё-таки положил на дырочку хאй и резко выдернул шприц. Ура!!! Всё получилось!

Ещё из курса природоведения я помнил, что большой круг кровообращения обладает периодом не то в 26 – не то в 23 секунды. И это так же точно, как то, что меня зовут Максим. А это, в свою очередь, совершенно точно, поскольку я даже родился в один день с одним из святых Максимов (был некогда, в Москве же, сакрально соответствующий мне тёзка-юродивый), каковая истина, кстати сказать, выяснилась, когда мне было уже лет восемнадцать (мама ткнула некогда пальцем в небо и попала в божью «централку»). Поэтому я знал наверняка, что если правильно вмажешься, максимум через полминуты тебя настигнет Абсолютное Счастье.

В тот первый день я вмазался ещё дважды и всякий раз удачно. И... оно понеслось...

Тут надо сказать, что как раз в этот период проходили интенсивные репетиции «Новых Праздников», и всем всё реально очень нравилось. Честное слово, абсолютно всем участникам проекта стало казаться, что игра стоит свеч и что дело, которое мы делаем, получается у нас настолько хорошо, что, несмотря на отсутствие אбучих протекций, нам гарантирован успех. Смешная хрень. Торчали только мы с Вовой, а пёрло всех. Вот она, блאдь, волшебная сила искусства!..

Репетиции обычно начинались в полдень. Я приходил на полчаса раньше. Вова уже поджидал меня. Мы запирались на ключ, доставали из тайничка в фальшпотолке «баян» и... «втирались». Уже через месяц вены у обоих, ясен палец, попрятались и на то, чтоб по-человечьи «втереться» уходило минут пять, а то и десять. Счастливые и вмазанные, мы выкуривали по сигаретке (курили, ввиду хронической нехватки денег, в основном, «LD»), затем ставили чайник, заваривали растворимый кофе и снова с наслаждением закуривали.

Дело в том, что под кайфом очень классно курить, because табак разгоняет кровь, в силу чего уже после окончания прихода тебя очень неплохо «подтаскивает».

Минут через десять подтягивались остальные участники «Новых Праздников», и мы, опять же, уверенные в успехе, шли репетировать.

Наши с Вовой «коллеги», естественно, предпочитали делать вид, что ничего не замечают. Но это им не в упрёк. На их месте так поступил бы каждый. И каждый так, собственно, и поступает. Постоянно. Всегда.

 

 

44.

 

И всё-таки я недвусмысленно рад тому обстоятельству, что несмотря ни на что, к своим двадцати девяти мне удалось-таки сохранить в себе самое главное. Это самое во мне, на мой же взгляд, главное большинство моих знакомых принимают за инфантильность. Иногда они говорят, что я рассуждаю, как подросток, или же, как человек, хоть по виду и взрослый, но задержавшийся на стадии пубертатной эпатации, что, в свою очередь, как они полагают, произошло от того, что мало я горя видел.

Эта ситуация, честно признаться, иной раз делает само существование моё труднопереносимым, поскольку среди этих моральных уродов есть люди, которых у меня не поднимается рука вырвать из своего сердца (в чём при этом, понятно, нет никакой их заслуги, поскольку ничем таким, что бы я мог отнести к безусловным достоинствам, они решительно не обладают). Просто я ничего не могу поделать с тем, что мне жалко этих бедных крошек, ибо тот факт, что моя жизненная позиция кажется им инфантильной, проистекает исключительно из их природного скудоумия, в чём, в принципе, нет никакой их вины. Уж такими их создал неталантливый боженька.

Теперь о моей жизненной позиции и о том, что, собственно, мои непрошенные оппоненты считают инфантилизмом.

Во-первых, я считаю, что Добро – это круче, чем Зло, и оно просто обязано быть деятельным. Во-вторых, что есть Добро, может определить только тот, кто действительно нуждается в помощи. Это важно. Поскольку, если мы делаем кому-то Добро в своём понимании, а не в понимании адресата, то мы совершаем Зло. Я отдаю себе отчёт в том, что всё это якобы вам известно, но за то я и ненавижу человеческий род, что он живёт так, будто Будды и Христа, Толстого и Достоевского, Баха и Шостаковича никогда не существовало, а фраза Сократа «я знаю, что  ничего не знаю» – не более, чем остроумный каламбурчик!

Подобное поведение относительного большинства вкупе с его вышеперечисленными преступлениями на мой взгляд даёт мне абсолютное моральное право мало того, что судить, так и при необходимости убивать, ибо Смерть почти всегда есть Добро… (Просто читайте книжки, да живите насыщенной жизнью – и, буду блא, придёт время, когда вы со мной во всём согласитесь…)

И, в-третьих. Это, по мнению пресловутого большинства, уже совершенно недопустимо для человека, подобно мне, дожившему до тридцати лет. А именно то, что я по-прежнему осмеливаюсь полагать, что духовные ценности всё-таки выше материальных, хотя и контраргументы в этом вопросе мною тоже сполна прочувствованы. 

И, в-четвёртых, я убеждён, что Добро действительно должно быть с зубами. Посему тех, кто со мной* несогласен, я, в принципе, в рот любил...

 

* (1.7) Я – Бог!.. Я хочу созидать миры!!! )))

45.

 

Я врать не буду. Всё равно сие нерентабельно. Короче, у каждого из нас есть, как я это называю (то есть на самом деле, только сейчас придумал (Прим.Сквор.)) героические ФАНТАЗКИ, по праву соперничающие с эротическими, каковые, как известно, с возрастом слишком замещает реальность. Во всяком случае, у мужучин. Одна из моих героических ФАНТАЗОК такова:

Совершенно несомненно, что рано или поздно я, как и все без исключения мы, сдохну. И в этой связи, фантазка оная касается само собой моих похорон и, в особенности, первых из мאдовой вереницы, право, бесконечных поминок.

Так вот, я очень хочу, чтобы произошло следующее, и, в принципе, я уже много лет стараюсь делать для этого всё, что в моих силах. Я хочу, чтоб у меня были, извиняюсь за выражение, обширные похороны с большим количеством друзей и знакомых вашего непокорного кролика. Я хочу, чтобы со мной в гроб положили CD-плэйер* с диском, на который была бы многократно записана моя песня времён «Другого оркестра» “Одно и то же…” с долгими и неодинаковыми паузами.

На холмик, который образуется, когда закопают мою тушку, надо будет поставить большие колонки. Вообще, мощность аппарата должна быть где-то около киловатта. Надо будет, кстати, еще продумать, как бы сделать так, чтобы музыка из моего гроба попадала на усилитель, установленный рядом с колонками на могиле. Провода – это явно лажа (хотя, впрочем, лишь бы всё работало!), а с радиоволнами тоже будут проблемы, поскольку полтора метра глубины – это вам, конечно, не хрен собачий. Короче, подойдёт время – подумаю, или, надеюсь, друзья помогут. Главное, чтобы в течение недели нет-нет, да разрезал тихий кладбищенский воздух звук из моей могилы, и летел бы, пугая ворон, сквозь голые ветви почерневших от дождя деревьев голос г-на Горелика и моё надрывное pizzicato рояля. Как это возможно, pizzicato рояля? А вот так и возможно! Уметь надо. Придёт время – услышите. (Ну, кстати, у Кейджа этого тоже навалом, например… (как сказал бы Паук*...)

А после мне бы, сдохшему гению, хотелось бы, чтоб все мои друзья и сослуживцы, אпть, нажрались, аки свиньи, и кто-нибудь (почему-то мне кажется, что это будет Слава Гаврилов (если, конечно, ему посчастливится меня пережить, что скорее всего так и будет)) скажет, умываясь слезами и срываясь на пьяный фальцет: «Блאдь! Да вы вообще понимаете, кого мы похоронили сегодня?! Уроды! Козлы! Да вы все охאели!» (Может и не дословно, конечно, но что-то типа того. Больше он ничего не сможет сказать, потому что с ним случится окончательная истэрика.) Все немедленно сделают вид, что его не слышат, но на самом же деле, этот его пассаж запомнится именно всем и именно навсегда… (Ну-у, в смысле, кому уж там сколько отпущено. Не я этим ведаю, понятное дело…)

Вот, в принципе, ради чего я вообще живу и что бы то ни было делаю.

При этом, разумеется, я понимаю, что данную повестюгу, конечно будут читать помимо незнакомых мне лично читателей и мои друзья (возможно, правильней сказать, помимо моих друзей, незнакомые мне лично читатели. Не знаю. Не אбёт в данный момент) и, прочитав оную мאдню, тот же Слава Гаврилов сделает всё, чтобы не разыгрывать мою хамскую пьеску. Да, я это понимаю. Но... что ж, тогда быть может это сделает Володя Никритин. В крайнем случае, моя любимая А.

Что же касается самих похорон, то на сам алгоритм мне насрать, ибо я искренне верую в атеизм, но всё-таки мне бы хотелось, чтобы меня похоронили тупо в гробу и на Даниловском кладбище, рядом, блאдь, с бабушкой, поскольку выאбываться – всё же не мой стиль, хотя по прочтении данного произведения у многих может сложиться иное впечатление. Однако, оно обманчиво.

 

* Гм-гм.. Делаем поправку на время написания сего романа... )))

* Паук – псевдоним лидера рок-группы «Коррозия металла» Сергея Троицкого.

 

 

46.

 

Сегодня я понял, что разгадал замысел Истинного Бога! Того, кто ниспослал нам Отца, Сына и Святого Духа в качестве подсадных уток!..

Выражусь кратко и ясно! Истинный Бог (ИБ) хочет, сука, чтобы я, разгадав первую часть его замысла, поняв, что О, С и СД – муляжи, понял и то, что Х-с, реально существовавший (я это знаю!), тоже однажды, подобно мне, понял, что ИБ – не тот, кого за него принято почитать. Понял, что это Ты и Твоим сыном назвался. Принял смерть на кресте.

Ты, сука, этим воспользовался, умник-в жопе хאй, и две тысячи лет всё было у тебя хорошо с небольшим провалом в Реформацию. Тогда быстро наладилось, а теперь пאздец к тебе пришёл, заволновался ты, избрал новую жертву к себе в сыновья. Это я. А то что-то ситуация вышла у тебя из под контроля.

Но я разгадал тебя! Я знаю имя твоё! Ты, сука, типа, и есть Сатана! Ты – истинный Бог наш! Но ты не есть Зло, не есть Добро! Это, блאдь, слишком для тебя просто. Это всё ты только для нас, убогих, придумал.

Я не знаю, кто ты, но ты не добро и не зло. Я готов стать сыном твоим!..

Но прежде я хотел бы получше узнать тебя. Чтобы потом вернее убить тебя. Выходит, Сатана – это я! Я себя разгадал! Ты разгадал меня! Мы разгадали самих себя!..

 

 

47.

 

А всё-таки, несмотря на свойственный мне богоборческий пафосок, мне есть за что благодарить Господа. В том числе и за то, что некогда он надоумил меня стричься исключительно «под машинку» строго по форме головы, что я и проделываю уже почти два года с регулярностью раз в полтора-два месяца. Так, например, уже пятимиллиметровая насадка дарит мало с чем сравнимое удовольствие в течение целой недели по выходу от прекрасной цирюльницы чувствовать черепом любое движение воздуха. В какой-то степени, это и есть блаженство! Голова действительно становится похожа на залупу. Такая же чувствительная...

 

 

48.

 

И вот лежал я себе тихо в депрессивном отделении больницы имени Ганнушкина и, как мне это свойственно, никого не трогал. Надо сказать, меня тоже никто особо не трогал. Попробовал бы тронуть!

Прямо скажем, когда у меня глубокая депрессия, я неспособен ни к чему больше, как только к заведомо бессмысленному законотворчеству. Так и в тот раз. Опять мои мозги, накачанные... Впрочем, я даже не помню, что мне там давали. Помню лишь, что корректировали «циклой». Но об этом чуть позже.

Как писала поэтесса Ирина Шостаковская, будучи ещё совсем юной и, кажется, ещё неотказавшейся от «винта»: «...Антиутопий хочется ужасно. /Ужасно.../ Антиутопий хочется писать...» И вот я их и писал...

В моей голове нарисовалась некая идеальная инфраструктура, содружество умных, хороших, талантливых людей с повышенным чувством ответственности за происходящее вокруг, словом, пассионариев*. Называться всё это должно было не иначе как ГА «ИКи», то есть Гуманитарная Ассоциация «Индивидуальные культурные инициативы». Как обычно, от абсолютного «нехאй-делать» были разработаны программы «максимум» и «минимум». Даже были указаны проекты, которые следовало реализовать в первую очередь. Так, например, в направлении, которое можно было назвать «просветительской» деятельностью, планировал я забацать новую, соответствующую духу нашего примитивного времени, оркестровку основных вокальных циклов Модеста Мусоргского «Песни и пляски смерти» и «Без солнца». И именно оркестровки, а не аранжировки.

О других проектах я уж и не говорю, но скажу тем не менее больше – я  разработал даже нечто вроде морального кодекса нового русского пассионария. Тут я должен признаться, что уже через пару месяцев, когда в один из дружеских визитов к Кате Живовой я ознакомил её с оной безумною моею документацией, она сказала, что эти бумажки изобличают во мне только сердитого щенка и более ничего. Услышав подобное, я перечитал написанное как бы Катиными глазами и, конечно, не смог позволить себе с нею не согласиться. В конце концов, математика – она и в Африке математика. По крайней мере, хотелось бы в это верить.

Сейчас, по прошествии ровно трёх лет с той весёлой поры я вообще не очень-то помню, о чём там шла речь, в этих страстных писульках, но скорей всего, я, как обычно, был прав. Ошибка же моя главная состояла в том, что тогда я ещё не знал, что малодушными ничтожествами являются именно все люди, без единого исключения. Теперь я знаю, что это так. Перефразируя господ Агутиных, «всё в моих руках. И даже я...»

И вот я лежал в депрессивном отделении больницы имени Ганнушкина и тихо мотал свой срок.

На исходе второй недели Главный Бездарь Вселенной или, памятуя о мудацкой привычке главной газетной шавки «Комсомольской правды» превращать всё и вся в аббревиатуры, ГБВ, решил, видимо, от, опять же, уже своего святого «нехאй-делать» , подсластить мне, блאдь, жизнь.

Иными словами, явился в нашу палату юноша Андрей, ровесник А, то бишь на пару лет младше меня, с целью избавления от героиновой зависимости. То есть с той же целью, каковой, как я тогда полагал (что, в свою очередь, как показало время, было ещё неправдой), мне удалось достичь три с половиной месяца назад. И он, этот Андрей, оказался довольно клёвым парнем. В его свободное от лежания под капельницей, посредством которой ему, посредством, опять же, неоправданно толстой иглы загоняли по вене чарующий Элексир Нормальности, время мы очень содержательно с ним пאздели о том-о-сём в туалете, задумчиво посасывая цигарки: он – «Союз – Аполлон Особый», я – «LD».

Андрей часто не верил мне, что всё это гонище, что представляет собой наша отечественная попса, сочиняют нормальные, зачастую реально очень талантливые люди, парируя все мои аргументы тем, что, мол, «нормальные» талантливые люди сочиняют музыку для «Chemical brothers» или «Rammstein». Честно признаться, на данный момент я не знаю, кто тогда был из нас прав. Да и тогда не знал.

Ещё у него была мечта постоять на сцене среди музыкантов, будучи одним из них. Моим тогдашним рекордом было выступление перед пятнадцатитысячной аудиторией на Дне Города в Тюмени с относительно трогательными девичьими песнями Вики Морозовой, бывшей вокалистки и поныне популярной в определённых кругах группы «Хאй забей!», разумеется, с моими же аранжировками. Однако, я что-то не помню, что я в этой связи отвечал Андрею. Да сие, видимо, и неважно, как, впрочем, и всё остальное и никогда. И не при каких обстоятельствах.

В принципе, я благодарен Андрею за две вещи, существенно облегчившее моё пребывание в «дурке».

Во-первых, Андрей дал мне, как, надеюсь, взаимно и я ему, некий суррогат дружеских отношений, состоя в которых, срок всё-таки мотать веселее. Изрядно веселее. Мы действительно стали товарищами по «несчастью». Двойными товарищами. Во-первых, оба «крэйзи», а во-вторых относительно опиатообязанные.

Во-вторых, его появление в нашей палате и в моей жизни избавило меня от необходимости общаться с неким юношей Сашей, студентом журфака, каковой Саша до появления Андрея безусловно был лучшим вариантом для сортирных «выпאзденей», неизменным спутником которых были сигареты: его – «Marlboro», мои – «LD».

Этот Саша раздражал меня, главным образом, двумя вещами: во-первых, он очень любил «музицировать» на раздолбанном пианино «Лирика», стоящем в холле; во-вторых, чуть не любую свою сентенцию он начинал следующей тирадой: «Прежде всего надо понимать, что в мире каждую секунду его существования происходит борьба Добра и Зла, и Зло всегда побеждает. Поэтому...». Дальше он уже мог сказать всё, что угодно, но как большинство мужчин, страдающих комплексом неполноценности, в основном, говорил о אбле. Бесспорно, Саша, как и большинство душевнобольных, всегда был логичен, и невъёбенно скучен. Впрочем, в его собственных глазах, это его нисколько не портило. А мне, в принципе, было насрать. Соответственно, это тоже так, к слову. К слову о полку Игореве, например, и о том, что Андрей тогда очень помог мне жить...

На третий день знакомства он помог мне и вовсе по-настоящему. Каким конкретно говном его, наркомана, кормили, я не знаю, но так называемая «коррекция» ему требовалась изрядная. Судите сами, моя суточная норма «циклодола» составляла 2 таблетки, его же – 3 или 4. Ещё накануне вечером он заговорил со мной об употреблении «колёс» в целях банального торча. Выяснилось, что я к своим тогдашним двадцати шести ещё ни разу этого не делал, да и не знал, что это хорошо и прикольно. Спасибо Андрею!..

Не скрою, что в районе двадцати лет у меня были относительно тесные отношения, тогда с отличным поэтом, ныне же с не менее отличным вэб-дизайнером, Олегом Пащенко, который уже тогда предпочитал «колёса» любым другим средствам «расширения сознания» (אбучая «Комсомолка» без каких бы то ни было комментариев назвала бы их СРС), что, впрочем, впоследствии, не помешало ему жениться по большой любви на молодом литераторе Яне Вишневской, поселиться в собственной квартире в Жулебино и весьма успешно репродуцироваться.

Поэтому, конечно, ряд названий лекарственных препаратов с юности заочно вводил меня в творческий трепет, как то «Сиднокарб» (любимые колёса юного Пащенко), «Паркопан» (то, от чего чуть не сдох Никита Балашов. В смысле, «смертельная доза – 10, я съел 20, меня откачали») и, собственно, «Цикла», с которой, благодаря Андрею, я познакомился достаточно близко.

С вечера до тихого часа мы копили таблетки. Тут надо сказать, что лекарства принимались и выпивались строго в присутствие медсестры, и поэтому что бы то ни было не принять и спрятать требовало известной ловкости рук, в просторечье – сноровки. Страшно даже подумать, что было бы если б меня засекли. Ведь мне было уже двадцать шесть и под категорию подростковой шалости подобный проступок явно не подпадал. В особенности, если учесть моё наркоманское прошлое. Возможно, если бы вскрылись оные нарушения, меня бы там продержали до лета.

Так или иначе, мы с Андреем накопили-таки шесть колёс (по первости по 3 на брата было достаточно) и после вялого обеда наш час пробил. Мы запили «циклу» горячим компотом (чтоб быстрей переварилось, всосалось слизистой желудка, попало в кровь и достигло мозга) и пошли в сортир, курить в ожидании прихода...

Минут через тридцать приход пришёл. Тогда опытный Андрей предложил поиграть в домино. Это действительно весьма развлекло нас обоих. В процессе игры Андрей всё приговаривал: «Ты их потрогай, потрогай! Правда клёво?» Я трогал. Да, правда. Было клёво.

Ещё через два дня, лёжа под своей утренней капельницей, Андрей сказал: «Макс, у меня к тебе один разговор есть. Сейчас эта хאйня докапает, и пойдём покурим!»

Уже в сортире он сказал следующее: «Макс, ты не мог бы мне одолжить две своих «циклы», а то мне сегодня после обеда в город ехать». (Надо сказать, что режим у нас был нестрогий, и нам вполне разрешали отлучаться из клиники на пару-тройку часов, что было совершенно исключено в «наркологичке»). Так вот, говорит Андрей: «Мне надо после обеда в город ехать, девушку проводить. Сам понимаешь, в метро на эти хари смотреть... Не могу натрезвяк. Я тебе завтра отдам».

Ну, о чём разговор? Конечно я дал, и он мне очень хорошее спасибо сказал. Я спросил тогда, а что за девушка-то? И он ответил: «Моя, в принципе, девушка. Хорошая. Но всё без мазы. Сам знаешь. Ей уже тридцать пять, я – наркоман. Она сегодня уезжает Ригу. На ПМЖ». Потом Андрей замолчал, видимо, раздумывая, стоит или не стоит говорить, и добавил: «С моим бэйбиком... Ему уже год»...

 

Если это слово вдруг непонятно, срочно бросаемся читать труды вели-кого историка Льва Николаевича Гумилѐва...

 

 

49.

 

Еду в метро. Два паренька не старше пятнадцати лет, ибо на людей с задержкой полового развития, а таких я тоже видел немало и определяю достаточно быстро, даже если номинально им около сорока, они, пареньки, непохожи.

Один из них убеждённо «пиарит»: «Валерка – супер! Сам гитару собрал!» Немного подумав, добавляет: «Электро!»

Пытаюсь сдержать улыбку, дабы не мешать их правильным мыслям, но не выходит. Они заметили, оценили. Слава богу, мне сейчас выходить!..

Это ведь действительно очень много: самому «собрать» электрогитару! (Угрюмый попאздень в сторону, то бишь немного о двоеточии и о супер-повести Сирожи Соколовского «Fast food». Повесть эта на мой взгляд практически гениальна всем и вся. Отчасти не без умысла, дабы, опять же, он, Сирожа, прикололся при чтении, в свою очередь, моего шедёвра, я написал название его повести по-английски, хотя в оригинале она пишется «Фэст фуд». Здесь, кстати возникает вопрос, не следовало ли мне, несмотря на конфликт с русским фонетическим вариантом, написать «The fast food», поскольку по логике вещей так более правильно. Хотя нет, более правильно «A fast food». Впрочем, действительно всё в этом мире альтернативно, ибо наш Господь – графоман есмь.

Так вот, исходя из походной (в смысле, походя ея создал) теории Соколовского о всеобщей альтернативности, можно было, конечно, после фразы «это действительно очень много» поставить тире перед фразой «самому собрать и т. д.». А хאли ж? Авторский знак! Да, можно было бы, если б одна из моих учителей, Нелли Семёновна Плачинда, не въелась в мозговую печень мою со своей нетерпящей возражений фишкой, что двоеточие следует ставить тогда, когда можно бы было заменить его оборотом «а именно».)

Это действительно очень много, а именно самому «собрать» электрогитару! В июле 1991-го года я тоже пытался «собрать» электрогитару и, надо сказать, ничего из этого у меня не вышло. В глубине души подобная затея имела следующую мотивацию. Да, конечно, я весьма и весьма одарённая штучка-дрючка (рассуждал осьмнадцатилетний на тот момент я), но... (я же и продолжал) этого скорей всего мало. В конце концов, бумагу же марать все умеют. Даже те, у кого руки из жопы растут. Но, поскольку мараю я энту бумагу в достаточной мере знатно, то рано или поздно (сие, кстати, со временем отчасти подтвердилось) мне начнут платить за это моё бумагомарательство деньги. Я смогу позволить себе считаться в собственных глазах Человеком. А ведь несправедливо ж!..

Короче говоря, в то время я почему-то считал, что Человек имеет право получать деньги за интеллектуальный труд только в том случае, если он доказал на деле, что умеет работать физически, поскольку в противном случае все его духовно-философские изыскания будут нести на себе отпечаток общей неполноценности, а значит все делаемые им выводы будут изначально несостоятельны в любой области знания, сколь отвлечённой она бы нам не казалась, поскольку у мужчины, неспособного забить гвоздь, как и у женщины, неспособной изготовить яичницу, никаких знаний не может быть по определению. Человек, никогда не носивший тяжестей, не способен постичь закон всемирного тяготения, сколь бы он не сидел в библиотеках и сколь не штудировал бы Ньютона!

Откровенно говоря, я и сейчас так считаю, но тогда гитара не получилась. Факт. По сию пору мне слегка стыдно...

 

 

50.

 

В пятом классе у нас, как, впрочем, и у всех остальных счастливчиков, был такой предмет под названием «музыка».

В принципе, «музыкой» его было можно назвать с натяжкой, а поскольку в пятом классе нам всем было не больше двенадцати лет (и «натягивать» ещё толком никто никого не умел, ввиду полного непонимания, какой в этом смысл, что, в свою очередь, объяснялось природной чистотой наших, блאдь, юных душ), мы называли его просто «пением», ибо так и обстояли дела. Более того, пели мы какую-то полную ерунду.

В этом самом пятом классе оную дисциплину вёл у нас какой-то полумאдак по имени не то Анатолий Фёдорович, не то какой-нибудь там Хуйнаны Михалыч. Все предыдущие популяции пятиклассников знали его как киномеханика, но когда же до пятого класса дожили, в свою очередь, мы, нам сказочно посчастливилось узнать его в амплуа учителя пения. Естественно, данный экземпляр «голой обезьяны» не умел толком ни играть, ни, тем паче, петь (слава яйцам, петь он даже и не пытался). Преподавал он при помощи проигрывателя и пластинок с «минусовками». Хитрые совки всё предусмотрели, и подобные пластинки в то время действительно выпускались. Вероятно, специально для киномехаников, тянущихся к прекрасному.

Однажды с этим Хуйнаны Михалычем у меня вышел странный конфликт. Дело было так. В конце четвёртой четверти, на последнем уроке в году, к каковому Хуйнаны, видимо, не подготовился (небось кого-то אб накануне и, конечно, в процессе нажрался) поначалу возник «провис». Но Хуйнаны быстро, блאдь, овладел собой и сказал: «Ребята, кто из вас учится в музыкальной школе, поднимите руки!» Таких глубоко интеллигентных уאбанов в нашем классе оказалось человек пять и среди них я, а если считать только мальчиков, нас и вовсе было двое. Я, да Слава Тюхтенёв. Впрочем, Тюхтенёв учился играть на гобое...

Почему-то развлечь весь класс своей игрою на фортепьянах первым Хуйнаны предложил именно мне. Напрасно я объяснял ему, что экзамен у меня прошёл уже месяц назад, и я ничего не помню, что, кстати, было чистой правдой, поскольку музыкой я занимался из под палки в прямом смысле этого слова, и после сдачи экзаменов и зачётов забывал всё начисто в течение первой же недели.

Всё-таки мне пришлось сыграть какого-то очередного грёбаного Скарлатти. Естественно, я всё время ошибался. Когда я закончил, Анатолий Фёдорович, осведомился, какая у меня там оценка. «Четыре…» – сказал я. «Я бы тебе не поставил!» – сказал он. Все немедленно засмеялись, а я чуть не заплакал. Такой вот, билят, чувствительный был! Но уже в следующую секунду я неожиданно нашёлся: «А Вас бы и не взяли к нам преподавать!»

И тут он, конечно, у меня говна поел вдоволь. Все, естественно, засмеялись  пуще прежнего, ибо его компетентность вызывала сомнения далеко ни у одного меня. Скотина! До сих пор уважаю себя!

Но кроме этого, однажды, где-то четверти в третьей, он сказал довольно дельную вещь, хоть это и была чистой воды совковая пропаганда. Хуйнаны сказал, что когда мы плохо учимся и доставляем своим родителям хлопоты и неприятности, то наутро они не могут качественно трудиться на своих рабочих местах, а их некачественная работа ослабляет нашу великую Родину. Стало быть те из нас, кто учится недостаточно хорошо, автоматически являются вредителями и врагами народа. Конечно, относительно наших «двоек», это был полный бред, но...

Неделю назад у нас с А накрылась квартирка, и в данный момент мы вынуждены жить с моей мамой, а также с моей тётей, её мужем и дочкой (она же – моя двоюродная сестра). Прямо скажу, общение с ними вызывает у меня острое желание просто погладить их по квадратным головам*. И богу (нашему бездарю-то главному!) даже прощать меня за что, ибо я, как обычно, говорю правду и ничего кроме правды...

И ещё. Как в мировом, так и в отечественном, блאдь, искусстве, многократно воспет подвиг, совершаемый родителями (чаще всего матерями, хоть и случаются исключения) якобы во имя их чад. Но почему-то замалчивается ежедневный подвиг, совершаемый детьми во всякой мало-мальски нормальной семье во имя незадачливых и неоправданно амбициозных родителей. Тут надо заметить, что мало-мальски нормальной семьёй следует считать любую семью, в которой дело, несмотря на очевидные основания, всё-таки не доходит до поножовщины. Вот так!.. Да святится имя нашего бездарного Господа!..

 

* (2.7) Я хочу только одного: никаких ограничений в творчестве! Никаких! Ни для себя, ни для кого бы то ни было! Существует легенда, согласно которой господин Микеланджело своими руками убил некоего юношу, чтобы потом писать с жизненно необходимой ему натуры. Лично я далѐк от этого, но вы меня хоть убейте, – я не вижу в том ничего дурного!..
For mudaks only!!! Я не оправдываю убийство! Я оправдываю Творчество!

 

 

51.

 

Положа, руку, блאдь, на сердце, я могу сказать следующее. И более того, надо сказать, я не могу сказать ничего, ибо, блאдь, существует такая упрямая штука как факты.

Я не знаю женщины сильнее А. Несмотря на это, я помню один случайный разговор со Светой Богдановой, когда она дословно сказала, что терпеть – это прерогатива мужчин, с чем я также согласен. Но... я не знаю женщины сильнее А. Или... можно сказать иначе (хотя, конечно, можно этого и не сказать вовсе, как и всего остального. Как известно, можно всё – вопрос как): никто и никогда меня так не любил.

Объективно, будучи кем угодно, но только не будучи объективно идиотом, я понимаю, что верно и то и второе, хотя вопрос, что есть первично решается каждым индивидуально, и сахар так же добавляется по вкусу.

Короче говоря, факты – вещь упрямая. Я счастлив, что меня любит такая женщина.

 

 

52.

 

Видит бог (в смысле, даже он видит при всей своей безалаберности, проистекающей исключительно от того, что у него в башке процессор хאёвый – upgrad(у) не подлежит!), так вот видит он то же, что и я (не более того!), глупость человеческая безгранична, ибо безгранична любовь простых людей к Богу, по определению неспособного предложить им ничего большего, да ещё и подталкивающего своих и без того неразумных детей к ещё большим безрассудствам.

Поистине, умны и  сильны в этом мире одни безбожники. Они-то и придумали бога, что логично. Ведь нельзя же обвинять Писателя или Композитора в том, что в их отношении к собственным творениям недостаточно раболепия! Это естественно. Они же безбожники. Это же они создали Бога, а не наоборот.

И какого они создали Бога: а) бездарного, б) безответственного, в) глупого, г) самонадеянного, что вытекает из предыдущего пункта! Почему они его создали таким моральным уродом? Да потому что для сельской местности и так сойдёт! Видимо, деньги несерьёзные предложили, а отказать неудобно было. Скорей всего из чувства жалости. По-другому не бывает, насколько я знаю, а я знаю всё – устал притворяться добрым и глупым. Извините, но я не бог (с вашей точки зрения).

 

 

53.

 

В начале июля 1988-го года у меня впервые зарябило в глазах от по-девственному неоправданного постоянного кручения юного Милиного хвоста. И я написал ей письмо, в котором сказал, что то да сё, мол, первая любовь никогда не бывает счастливой и, следовательно, наша с ней переписка едва ли имеет смысл в свете вышеизложенных обстоятельств. Сказано – сделано.

Мы со всей моей невнятной и пафосной семейкой выехали на дачу, и вот тут-то на меня и навалилась какая-то лажа. Прежде всего оказалось, что несмотря на свои пятнадцать лет, я довольно сильно втюрился в эту девицу, и разлука с ней стала для меня серьёзным испытанием, какового последнего я, честно признаться, не выдержал, и уже в сентябре всё началось по новой. Началось для того, как стало ясно в ещё большем последствии, чтобы через полгода всё ещё более однозначно закончилось, что, в свою очередь, как выяснилось позже, нужно было затем, чтобы через девять месяцев началось то, что закончилось уже моей первой женитьбой на оной, соответственно, Миле.

Тогда же, впрочем, летом 88-го, до этого было ещё очень далеко. Хотя, впрочем, ближе, чем от сегодняшнего дня, хотя, опять же, и в обратную сторону (с каким знаком, не знаю, хотя однозначно в обратную сторону, ибо со временем шутки плохи).

 Мой тогдашний распорядок дня выглядел так. Начну с ночи, потому что мне представляется это более логичным. Я ложился спать, обильно обмазавшись антикомариной мазью «Оксофтал», ибо не выношу комаров и змей. Грузят они меня. Ничего не могу с этим поделать. Улёгшись в постель, я тихонько пару-тройку раз дрочил под одеялом, и предметом моих эротических грёз был кто угодно, только не Мила. Она появилась в них только тогда, когда мы с ней впервые занялись петтингом (тогда до этого времени оставалось ещё полтора года), а окончательно стала мечтой онаниста-меня после того, как ушла от меня к Диме Стоянову.

Рано или поздно я засыпал. Снилась мне всегда какая-то поאбень. Просыпался я оттого, что начинало хотеться ссать – нужник же был во дворе. Поссав, я ложился снова, чтобы встать не раньше полудня. Чтобы, таким образом, переждать крысиную возню своих родственников, ежедневно творившуюся по утрам на веранде.

Затем я завтракал и ложился на той же веранде, естественно, в отсутствие на ней вышеназванных граждан, дабы почитать какую-нибудь «умную» книжку.

Литература строго делилась тогда на две категории: на то, что доставляло искреннее удовольствие и давало почву для новых אбаных размышлений и то, что нужно было прочесть для общепрофессионального развития, всеми возможными способами уговаривая себя, что мне это охאительно нравится, хотя на самом деле, по-моему, это было не так. Точно не помню.

К первой категории относились Достоевский, Пастернак (строго только «Доктор Живаго»), Гофман, Айтматов (строго только «Плаха»). Ко второй – Данте, Макиавелли, Вольтер да Гомер (рифма случайна). Переходное положение занимали Рабле, Кафка и Дидро.

Когда я заאбывался, я засыпал минут на 20-30, после чего снова принимался за чтение. Тогда я ещё не курил (я закурил, когда мне было девятнадцать; когда от меня ушла Мила) и, соответственно, не знал, что такое «перекуры» в исконном смысле слова. Поэтому когда я заאбывался окончательно, я устраивал себе долгие велосипедные прогулки, используя для этого модель «Украина». Она была красная и внушительная и досталась в наследство от моего дяди в тот период, когда за пять лет он перенёс два или три инфаркта.

Надо сказать, когда он выздоровел, что, конечно, удивительно, но факт, он забрал свою «Украину» обратно.

Ещё в мае того года, то есть незадолго до описываемых событий, у меня появился первый магнитофон «Электроника-302»...

 

 

54.

 

Если я действительно люблю Бога, который живёт во мне (как и внутри каждого человека), всё-таки не означает ли это, что любя Бога в себе (а не себя в Боге, как это часто бывает: мол, не бог находится в сердце моём, а я нахожусь в сердце бога (в сердце ангела, блאдь!)), так вот, не означает ли это (любовь к Богу, который живёт во мне, несмотря на все «спасибо», что мы ему говорим непонятно за что, если чувствуем Любовь к нему), так вот, не означает ли это всё-таки любовь к самому себе?..

Это всё так, конечно, хאйня. Типа, цепочка, блאдь, размышлений. Типа я возомнил себя тем, кто считает себя вправе считать себя тем, кто для них почву дать может кому бы то ни было. Что то? Тому, кто не был бы кем?..

 

Всё-таки! Огромное спасибо Володе Дольскому. Это не для словца. Тем более, не для красного (нельзя ставить многоточие. Исключительно. Только одна маленькая точка) (.)

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ № 2:


Наркотики – это плохо!.. Даже в той ситуации, когда непонятно, что вообще хорошо...