Я-1

Клаустрофобическая

поэма

В пятую «бумажную» книгу Макса Гурина-X-Скворцова вошли рассказы, напи-
санные в 90-е годы прошлого века и роман «Я-1», так же написанный в самом начале
«нулевых», повествующий о причинах возникновения наркотической зависимости во
взрослом возрасте и успешных поисках путей преодоления этого недуга. Параллель-
но, с обезоруживающей искренностью рассматривается, анализируется и подверга-
ется беспощадной, но весьма аргументированной критике современное состояние
общества и культуры – как в нелицеприятном целом, так и в забавных частностях.
При всѐм желании эту книгу невозможно рекомендовать для чтения людям, как
излишне впечатлительным, так и малообразованным, каковые два качества, к боль-
шому нашему сожалению, на сегодняшний день, увы, уже немыслимы одно без
другого...

Макс

Гурин-X-Скворцов

«Зачем в твоих словах так много правды для людей?..»

 

Павел Кашин «Пламенный посланник»

 

 

«Всякий писатель – доносчик. А всякая литература – донос. Какой интерес писать книги, если при этом не плюёшь в лицо своим благодетелям?!»

 

Фредерик Бегбедер «99 франков»

 

 

«Зарекалась ворона говна не клевать...»

 

Русская народная поговорка

 

 

«Ты, Ваван, не ищи во всём символического значения, а то ведь найдёшь. На свою голову»

 

Виктор Пелевин «Generation “П”»

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

 

Считаю необходимым заметить, что по некоторым вопросам, затронутым в данном тексте, на сегодняшний день Автор придерживается прямо противоположного мнения, но правда некогда настоящего момента всегда представлялась и представляется ему существенной…

55.

 

В мае 1989-го я знал, что такое магнитофон, уже не понаслышке. Уже примерно год, у меня был свой, та самая, памятная многим, знаменитая «Электроника-302».

Вследствие этого, прошлым летом я увлёкся рок-музыкой, да и «поп», что греха таить, тоже. И уже в сентябре, когда нужно было выбирать себе профиль по предмету, обозначенному аббревиатурой УПК (учебно-производственный комбинат), у меня всё было без вариантов. Химию я ненавидел, чертить не умел от природы, зато «магнитная звукозапись» показалась мне перспективным занятием. (Тут надо заметить, что сей действительно блестящей перспективой я, по своему мудацкому обыкновению, так тогда толком и не воспользовался.)

Целый год, весь мой девятый класс, каждую божью субботу, мы осваивали невнятное ремесло «оператора магнитной звукозаписи». Мы крутили ручки на микшерном пульте, гоняли взад-вперёд фейдера, записывали какие-то идиотские передачи для школьного радио, конспектировали нудные «откровения» товарища Домогацкого о том, что такое реверберация или чем отличаются динамические микрофоны от конденсаторных, и бесконечно резали и клеили магнитные ленты, дабы овладеть искусством монтажа. Как известно, компьютерная техника в тот период ещё не достигла сегодняшнего размаха, и то, что теперь делается одним движением «мышки», нас учили делать вручную при помощи ножниц (разрез на ленте надо было делать под углом в 45 градусов в строго определённом направлении) и клея (если повезёт, то специального скотча). Хאй знает, может это и правильно было. Тогда. Правильно. Было.

Из лекций товарища Домогацкого более всего мне запомнилась следующая гениальная сентенция, каковая со всеми основаниями могла бы претендовать на роль припева и в поныне ненаписанном гимне советской звукорежиссуры. Звучала она примерно так: «Почему мы не можем записать шум падающего осеннего листа? Ведь мы же слышим его. Его частота составляет бу-бу-бу-бу-бу-бу герц, что очевидно находится в пределах порога слышимости. Так почему же мы не можем его записать, а? Да потому что этот слышимый звук заглушают собственные шумы записывающей аппаратуры!..»

И это было абсолютной правдой. Записывающая аппаратура действительно была ещё та. Нашими рабочими лошадками были удивительные машины МЭЗ-28, дошедшие до нас с пятидесятых годов, то есть с самого основания нашей школы. Стараниями директора нашего УПК, по совместительству преподавателя английского, Григория Яковлевича Дорфа, все они, а было их штук пятнадцать, работали, как звери, на обеих проектных своих скоростях (19 и 38 см/сек (19, как правило, использовалась при стереозаписи (для стереозаписи существовали ещё специальные ленты с полосатым бело-зелёным ракордом))), хоть внешне МЭЗы едва отличались от первых, советских же, персональных стиральных машин.

Знакомство с их младшими и VIPодобными родственниками, венгерскими STM(ами) состоялось у меня в ГДРЗ (Государственный Дом Радиовещания и Звукозаписи), куда я был направлен на практику в мае 1989-го года. Знакомство сие оказалось полезным, ибо STMы, в свою очередь, познакомили меня с Зоей, хотя сама Зоя, видимо, придерживалась иной точки зрения насчёт того, кто кого с кем познакомил, ибо была она, Зоя, мой оператор-... наставник.

Ей было лет тридцать с небольшим, и, естественно, она казалась мне наглухо взрослой, хотя именно в это время в моих эротических грёзах уверенно доминировали тридцатилетние. Кем она работала на самом деле в свободное от звукозаписи время, я не знаю и судить не берусь, но в друзьях у неё ходил чуть не сам Марчелло Мастроянни и ему подобные VIP-типусы.

Внешне в Зое было хорошо практически всё: и глазки, и носик, и попка, и, само собой, ножки. Короче, все мои товарищи по практике похотливо облизывались и истекали слюнями, скорбно посасывая собственные хאи. Разве что грудки у Зои были на мой вкус маловаты – хороший первый размер. Однако, когда Зоя, облачённая в просторную блузку, однажды перегнулась через пульт, чтобы передать мне какую-то бобину с лентой, и я увидел её здоровенные, вероятно, по жизни стоячие, темно-коричневые соски, я впервые подумал, что дело действительно не в размерах. По крайней мере, не в размере груди. Возможно, в размерах сосков... Такой вот, блאдь, орально-педерастический комплекс!

Работы у нас бывало не слишком много. Иногда мы по полчаса сидели без дела и просто пאздели на общие темы. Гулять по ГДРЗ меня отпускали редко, в отличие от большинства моих товарищей, которым ставили зачёт за весь день ещё в десять утра и отправляли домой. Мне почему-то уже тогда не «везло». Зоя оказалась на редкость серьёзной девушкой и, мало того, что держала меня до окончания рабочего дня, так ещё время от времени натурально пыталась чему-то меня научить. То по-человечьи делать всё тот же אбучий монтаж, а именно вырезать всякие причмокивания, поцокивания, а то и вовсе попукивания всяко разных деятелей советской культуры (ведь я работал в «литературно-драматической» редакции на шестом этаже), не говоря уже о бесконечных «ме-бе» оных «писателей у микрофона» (словосочетаньице, надо сказать, сродни «слон в посудной лавке» – та же схема!).

Однажды, сразу после полудня нам с Зоей снова стало нечем заняться. Ещё утром девочка не поленилась потратить минуты две на комплименты в адрес моей новой необыкновенно короткой стрижки. Основным аргументом, естественно, было то, что так я «стал больше похож на мужчину».

Когда же мы с ней окончили монтаж какого-то, блאдь, писателя и даже переписали наш результат на отдельную ленту, ибо такова норма (не дай бог, в эфире порвётся на месте склейки!), началось самое интересное.

Поняв, что отпустить меня погулять Зоя совершенно несклонна, а заняться реально нечем, я решил позаниматься английским, ибо, как обычно, нихאя не подготовился к предстоящему мне вечером частному уроку. С сими праведными мыслями я извлёк from my bag учебник Бонк и сел за столик.

– Ты чего, – спросила Зоя, – чего читаешь?

– Да я не читаю, – ответствовал я, – я просто английский хочу поучить.

– Слушай, это же супер! – сказала Зоя, – А я как раз летом в Италию еду. Давай вместе учить!

Как вы понимаете, отказать я не имел никакого морального права, и в следующую же секунду Зоя уселась на соседний стул.

Будучи девственным  козликом, я немедленно почувствовал странное, незнакомое, блאдь, доселе волнение, захлестнувшее всю мою душонку закоренелого онаниста. Дрожащим голосом я начал лепетать какие-то английские фразы, а когда девочка, плотоядно при том улыбаясь, делала вид, что чего-то не понимает, я вынужден был в ответ делать вид, что что-то ей объясняю с неуверенно дидактическими интонациями.

Вдобавок ко всему у меня шумело в голове от неописуемо прикольного запаха взрослой Зои. Ровесницы так не пахли. Они пахли чем угодно, но только не самими собой и уж конечно не сексом. Самые выдающиеся из них, 16-17-летних козочек, в лучшем случае, пахли своими скромными о нём представлениями. Даже те, кто уже якобы אбся. Зоя же пахла как надо. Она пахла бабой в лучшем смысле этого слова. Возможно, этот чарующий аромат был обобщённым запахом всех её многочисленных אбель (это, блאдь, такое моё новообразование. Кстати говоря, грамматически не менее верное, чем אблей + лучше звучит!) со всеми её мужчинами, пропахшими каждый сугубо своим мировоззренческим кризисом. Да, Зоя была воплощением Секса, Жрица Кризисов (соответственно, кризисов юности, как в моём случае; кризисов среднего и пожилого возраста, как, вероятно, в случае Мастроянни).

Но вот беда! Видит так называемый бог, в то время я был антропоморфным воплощением мאдизма. Если угодно, во многих смыслах я был Яйцом. И будучи, соответственно, тупым шестнадцатилетним яйцом, я полагал, что вся эта хאйня, мол, «умри, но не давай поцелуя без любви» и прочий бред – являются святой правдой, в которой грешно даже сомневаться.

Невдомёк мне было тогда, что, собственно, אблא возможна и без поцелуев. Поאбись я тогда с Зоей, глядишь не стал б я великим русским писателем, но стал бы человеком счастливым! Ан нет, блאдь!

Между тем, напряжение нарастало. Воительница Зоя, сидевшая ко мне вполоборота, не нашла ничего лучше, как продолжить свою экспансию, и непринуждённо поставила обе свои очаровательные ножки на мой стул. Тут надо заметить, что в тот день она была в вызывающе короткой мини-юбке. «Дело – труба!» – лихорадочно подумал я и подумал: «Я не хочу אбаться в первый раз в жизни лишь потому, что я просто хочу אбаться! Я хочу אбаться в первый раз в жизни по большой и чистой Любви! Я хочу אбаться с Милой!»

И я сказал: «Зоя, а можно я выйду? Мне надо...»

Описывать Зоину улыбку, каковой она одарила меня в ответ, нет нужды. Любой нормальный мужчина меня поймёт, если покопается в воспоминаниях юности. А если не поймёт кто, так пусть идёт на хאй, ибо козлу – козлово, а волку – волчье.

«Ну иди-иди!.. Погуляй-погуляй!» – сказала Зоя. И я пошёл-пошёл. На тот момент Яйцо во мне* победило...

 

* (1.8) Я – Бог!.. Я хочу созидать миры!!! )))

 

 

56.

 

...Но по сию пору меня живо интересуют вопросы, на которые я никогда не найду ответа. Знаю наверняка. Знаю, что не найду.

Есть среди них и такой. Всё-таки насколько нас всех действительно занимает то, что мы говорим или делаем? Насколько серьёзно? Насколько всерьёз нас интересует наша жизнь? Не то, чтобы там реальная жизнь, как противовес нашим воздушным замкам, как якорь и он же балласт, увлекающий наши воздушные замки в пучину, блאдь, повседневности, а жизнь вообще со всеми замками во совокупе?..

Я, честно признаться, не знаю. Всё чаще и чаще мне кажется, что наш мир – это сплошной заговор. Всё – заведомая ложь, выстроенная идеально и на всех уровнях. И придумана она такими же обломанными по жизни уродами, как и я. Оттого так и идеальна она! Оттого и идеальна, что придумана обломанными. Оттого так и лжива, что придумана уродами. Да и им самим едва ли стало от этого лучше. Разве что, скоротали время. Жизнь – хאйня и ошибка Природы, а иной жизни нет. Уж они-то знали это наверняка. Оттого и придумали Царство Божье.

Обо всём этом ещё летом я и хотел написать роман трогательный и назвать его немного-немало «Ложь». Но вместо этого написал какой-то трактат о Небе אбаном. А потом прочитал его, понял, что он – говно, и начал то, что и продолжаю сейчас.

В школе, точнее в литературной студии «Снегирь» Ольга Владимировна (надо бы ей позвонить, кстати!) Шведова преподавала мне как-то Лермонтова и планомерно подводила меня к раскрытию эстетического идеала автора и к восприятию основных вопросов, его волновавших. Когда с грехом пополам мне удавалось их вычленить, она просила попытаться найти на них ответ в тексте. Когда я садился в лужу, она говорила, что ответ в самой постановке проблемы. Проблема сама, мол, и есть ответ на вопрос. Вопрос – он же и есть ответ. Короче, всё без мазы.

Тогда мне это будоражило мозг. Теперь я не совсем понимаю, зачем же Лермонтов, бедная крошка, всю свою недолгую жизнь проблемы всем создавал. О себе, конечно, он тоже не забывал, но тут уж хозяин – барин...

 

 

57.

НЕБО И ЗВЁЗДЫ

 

     Чисто вечернее небо,

     Ясны далёкие звёзды,

     Ясны, как счастье ребёнка;

О! для чего мне нельзя и подумать:

Звёзды, вы ясны, как счастье моё!

 

     Чем ты несчастлив? -

     Скажут мне люди.

     Тем я несчастлив,

Добрые люди, что звёзды и небо –

Звёзды и небо! – а я человек!..

 

     Люди друг к другу

     Зависть питают;

     Я же, напротив,

Только завидую звёздам прекрасным,

Только их место занять бы желал.

 

Это стихотворение Михаил Лермонтов написал если не в шестнадцать, в семнадцать лет... В 1831 году.

 

 

Лермонтов М.

 

Избранные сочинения/Ред. кол.: Беленький Г.,

Николаев П. и др.; Сост., вступ. статья и примеч.

В. Коровина. – М.: Худож. лит., 1987. – 623 с.

(Б-ка учителя).

Стр – 73.

58.

 

Приблизительно к восьмому-девятому классу я врубился, что если пропускать школу пару-тройку раз в неделю, то этого никто не заметит. При условии, если, конечно, нет незакрытых «двоек». И сию верную догадку я и востребовать стал. Тут-то мне и помогало метро...

Оказалось, что если ровно в 8.30, в момент звонка на первый урок, входить не в класс, а в метро (в данном случае, на «Пушкинской»), а выходить в 13.15 с той же «Тверской», называемой тогда «Горьковской» (кстати, не понимаю, блאдь, чем демократам Горький не угодил. Чем – Жданов, понимаю, а чем Горький – что-то никак не врублюсь), то тебя практически невозможно схватить за жопу.

Чего я только ни делал в этом אбучем метро! Жаль курить тогда не курил, а то бы и это не преминул в неположенном месте.

Возникает вопрос, а что же, блאдь, конкретно лирический герой делал в метро. А вот что. Я его, блאдь, исследовал, что, кстати, мне потом очень пригодилось. Ведь одно дело исследовать схему, вцепившись пальцами в бумажку, но совсем иное – ездить по ней. И, таким образом, прогулки за три-четыре я изъездил весь московский метрополитен. Единственным моим упущением стала Филёвская линия, хоть она-то и оказалась впоследствии самой прикольной.

Почему я не знал московского метрополитена раньше? Да потому что очень авторитарные у меня были родственнички, слишком постепенно отпускавшие меня во всё более и более дальние плавания. Это же, в свою очередь, было так потому, что все они, за исключением моей преставившейся в ноябре бабушки, были весьма слабыми людьми. Может быть и не физически, но по мозгам-то уж точно. Во всяком случае, крайне несамостоятельными, вечно прячущимися за бабушку богобоязненными тварями. Невдомёк им было, что когда она, бабушка, нагоняла на них божий страх, она совершала сие лишь для того, чтобы сами плавать учились. Но нет, не научились они. Короче, слабаки. А слабаки – всегда домашние тираны, и тут неважно, кто мужчина, а кто девочка. Кому это важно, тот пускай хאй себе пососёт, чтобы уж окончательно преисполниться важности.

Когда меня заאбывало ездить в метро просто так, почитывая книжечки – Маркеса там, Ремарка ли, а то и вовсе рукописи кого-либо из «снегирей» к предстоящей, блאдь, его, одного из «снегирей», творческой мастерской, я начинал преследовать интересных мне женщин. Естественно, без какой бы то ни было задней мысли.

За одной охрененной, на мой пятнадцатилетний взгляд, плюс-минус тридцатилетней блондинкой в длинном красном пальто я волочился часа полтора.

Она вошла на «Тёплом стане», уселась прямо напротив меня и стала читать книжку, время от времени строя сама себе всевозможные то смешные, то деловитые гримаски, будто улыбаясь тем мыслям и ассоциациям, которые вызывал у неё данный текст. Ещё у неё были очень красивой формы очки в очень красивой оправе, и её ехидные глазки выглядели за стёклами, вероятно, привлекательнее, чем были на самом деле. И ещё губы у неё были тонкие, и помада была неяркая, но охאенная, то бишь ей очень к лицу.

На «Октябрьской» мы с ней перешли на кольцо. Далее она уже не читала и задумчиво глядела перед собой. На «Павелецкой» она перешла на Замоскворецкую линию, и мы поехали с ней до «Красногвардейской». На Замоскворецкой она снова принялась за чтение. Названия книги я не помню. Тогда оно ни о чём мне не говорило. Возможно, она читала Джойса или Фрейда, а то и Кафку или Довлатова, но я их тогда ещё не читал. Впрочем, ни Довлатов, ни Джойс тогда еще не были опубликованы.

Когда на «Красногвардейской» я понял, что она приехала, я отстал от неё. Далее мне уже было неинтересно.

Всю дорогу мне нравилось то, что она не замечает меня. Я, пятнадцатилетний безвкусно одетый мудила, мог не беспокоиться вовсе. Даже если бы она посмотрела на меня в упор, она бы меня не заметила.

Мне нравилось, что она не чувствует опасности, действительно не грозящей ей, но лишь потому, что если бы я нашёл способ её изнасиловать* – это, на мой же взгляд, едва ли смогло бы гармонично сосуществовать в моей душе с моей же любовью к Миле...

 

* (2.8) Я хочу только одного: никаких ограничений в творчестве! Никаких! Ни для себя, ни для кого бы то ни было! Существует легенда, согласно которой господин Микеланджело своими руками убил некоего юношу, чтобы потом писать с жизненно необходимой ему натуры. Лично я далѐк от этого, но вы меня хоть убейте, – я не вижу в том ничего дурного!..
For mudaks only!!! Я не оправдываю убийство! Я оправдываю Творчество!

 

 

59.

 

Уже несколько лет все мы сидим...

Яна Аксёнова сидит в «термен-центре». Пишет интернет-оперу о Святом Граале. По заказу каких-то אбнутых в самом неинтересном смысле немцев. Анимационную её часть. В ноябре даже взяла на несколько дней у А компьютерную игрушку на диске по соответствующей теме. 

Истинная хозяйка этой игры – Катя Живова, наша общая с А подруга. Катя очень любит настольные игры. Игры для настольных компьютеров. Катя сидит за столом. На столе у неё сидит компьютер. Они сидят сутками. Катя пишет статьи о кинозвёздах, знает якобы из вторых рук какой длины пенис у Джорджа Клуни, какой длины окажутся ноги у Наоми Кемпбэлл, если та скинет туфли. Информацию добывать нелегко, но необходимо – ведь это единственное, что интересно простым смертным, которых мы все непонятно с какого хאя обслуживаем. Остальное время тратится Катею на настольные игры и интернет. Как и ваш покорный слуга, Катя может очень быстро печатать. Уж я вас уверяю, что поболе 200-от знаков в минуту! Игра в игры развивает катино и без того незаурядное воображение. Огромное! Огромное множество вариантов развития сюжета! Человеческая голова, даже Катина, не может удерживать их все лишь в гипотетическом виде. Варианты находят выход в компьютеписях авантюрных романов, в каковом жанре Катя весьма преуспела, и в интернет-переписках. Некоторые из этих вариантов оказываются хорошими, некоторые нулевыми, но плохими никогда. Таков интернет!..

 

Компьютерная игра «Поиск Святого Грааля» весьма забавна и способна занимать даже интеллектуальных гурманов.

По окончанию нашего литературно-музыкального перформанса «69» в Библиотеке им. Чехова, посвящённого голому гендеру, Яна, игравшая там на терменвоксе, и А довольно горячо обсуждали способы уничтожения злоאбучего деревянного кролика, на определённом этапе изощрённо препятствующего овладению высшей, сколь духовной, столь же и материальной, ценностью в контексте игры, то бишь не менее злоאбучим, чем сам деревянный кролик, Святым Граалем.

Яна сидела над этим проектом всю осень 2001-го и почти всю зиму 2001-2002 гг.. К концу февраля Яна уже почти не реагировала на дружеские приветствия и спала с открытыми глазами. Однако уже в марте опера вышла в интернет-эфир. Заказчики-немцы очевидно весьма довольны.

Весь этот пאздец происходит от того, что Яна хочет снимать гениальные фильмы и заниматься электроакустиечской музыкой на мировом уровне, а Катя хочет забить всех марининых, донцовых, платовых и акуниных, и стать монополистом в отечественной, а то и в зарубежной беллетристике. А Олег Чехов и вовсе хотел бы жить на собственной орбитальной станции, зависшей на высоте 35 тысяч километров над поверхностью Земли, поскольку именно такое расстояние обеспечивает эффект зависания практически над одной точкой почти на веки вечные, и это, в свою очередь, позволило бы соединить его станцию и Землю сверхпрочным канатом, по которому бы снизу к Чехову поступали бы пищевые и прочие продукты, а от него сверху поступали бы всё новые и новые инструкции, как следует жить на свете, чтобы в конце концов тоже стать подобной чехобуддой.

Ради осуществления этой смелой новозаветной мечты Чехов сидит на студии Андрея Бочко (некогда басиста, и исполнителя индийской народной музыки на ситаре, бансури и прочих экзотических инструментах) или в филиале у Удова. Или у себя дома, в съёмной квартире в Бирюлёво-Товарной. Если бы не ближайшая шестнадцатиэтажка, с балкона нашего с А нового жилища был бы виден их с его Наташею дом.

День и ночь напролёт Чехов правит в компьютере вокалы незадачливых эстрадных певиц, обладающих, вероятно, весьма потешной пאздою и как следствие – большими деньгами. Эти девочки от 20-ти до 35-ти лет – позже уже не имеет смысла – обладают массой достоинств, некоторые даже неповторимым шармом, но нет ни у кого из них ни таланта, ни голоса, хотя со слухом иногда попадаются. Чехов, будучи по натуре педантом, выбирает из бесчисленного множества дублей каждое слово. Из одной фразы – одно, из другой – другое, третью иногда можно взять целиком. Поначалу он работал даже на уровне отдельных звуков. Предположим, слово «корова» спето хорошо, с клёвой, убедительной подачей и даже с нотами всё нормально, но вот «р» – глазированное. Тогда Чехов брал из другой строчки, например,  слово «радость», вынимал из него более удачное «р» и вставлял в «корову». Получалось хорошо, но долго, и от этой практики пришлось отказаться. Девушкам не терпелось стать звёздами, и они не понимали, чего он там возится. Обычная история.

Ещё уже третий год Чехов работает над танцевальным ремиксом на свою песню «Нина». Песня эта начинается с таких строк: «Я скучаю над девушкой Ниной, как ребёнок скучает над сломанной куклой Мариной...»

Девушек для правки вокала поставляет Чехову мой друг детства Саша Удов. У него их в изобилии, потому что он хороший и стильный аранжировщик и гениальный гитарист. Бездарные девушки вьются вокруг него, как блестящие навозные мухи, и все они сжимают в своих лапках зелёные деньги, потому что Удов – это гарантия качества. По крайней мере, так позиционирует себя, и не без успеха, он сам. В принципе, я с ним, допустим, согласен.  

Весь этот пאздец происходит от того, что уже в 15-16 лет Удов сочинял охуенные песни, достойные пера U-2, INXS, а то и Питера Гэбриэла, и что немаловажно, был в состоянии надлежащим образом* исполнять их со своей командой, названия каковой он так и не дал до тех пор, пока она не развалилась.

Периодически к Удову приходит Ваня Марковский и приносит ему всё новые и новые варианты текстов песен для бездарных девочек с реальным шармом. Это, в свою очередь, объясняется тем, что писать тексты для Удова Ваня считает меньшим злом, чем работу на телевидении, хотя я в этом вопросе придерживаюсь прямо противоположной точки зрения. Ваня вынужден работать для того, чтобы кормить свой компьютер,  в который чуть не каждую ночь забивает уже свои, не менее гениальные песни, чем Удовские, Чеховские или мои.

Я работаю в двух программах на ОРТ. В «Русской рулетке» с Валдисом Пельшем и в «Слабом звене» с Марией Киселёвой. С утра до вечера я сочиняю для них вопросы. Например, какой длины был хאй у Достоевского? 22 сантиметра. Неверно! – гневно сверкает глазами Киселёва и железным голосом объявляет правильный ответ – 18!!!

Моя жена А по собственному опыту знает, что мало какое удовольствие сравнимо с прыжком с парашютом. Если у неё когда-нибудь появятся серьёзные деньги, она грозится тратить их все до копейки на развитие данного вида спорта. Вчера она купила удивительно красивый газовый шланг... Дело в том, что надо подвинуть плиту – иначе не остаётся места для стиральной машины.

Весь этот пиздец происходит оттого, что каждый из нас верит, что в конце концов мы победим. Или большинство из нас. Или некоторые. Или хоть кто-то...

И ещё я хочу, чтобы Чехов починил куклу...

 

* «Надлежащим образом» – так назывался дебютный альбом Олега Че-хова, записанный в студии «Мизантроп» Элей Шмелѐвой и выпущенный в свет лэйблом Олега Ковриги «Отделение ВЫХОД» в 1996-м году.

 

 

60.

 

К тому времени я научился попадать сигаретным бычком аккурат в оцинкованную пепельницу на ножке, сидя аж на седьмой ступеньке. Всего их было в пролёте не то десять, не то двенадцать. А ведь когда-то я умудрялся промахиваться, сидя и на второй!

Больше мне было решительно нечем заняться на студии у Алёши и Саши Удова. Все ноты для гипотетического «Другого оркестра» были отредактированы и распечатаны. Тексты также были написаны за один из нудных студийных вечеров, но получились на удивление ничего. А за «Новые Праздники» Удов, конечно, приниматься не спешил, потому что, конечно, был, конечно, объективно, конечно, очень, конечно, занят. Так или иначе, для меня хуже нет, чем бездействовать, а получать удовольствие от методичного каждодневного вношения хоть малой лепты в благоустройство собственного быта я органически неспособен, хотя на последнем этапе и в этой области тоже начинают у меня проявляться пугающие меня же таланты.

Мой домашний, точнее сказать, студийный, арест затянулся. Да и мыслимое ли дело! Да я с героина-то слез лишь затем, чтобы искусство моё победило весь этот ублюдочный мир со всей его лживой хאйнёй в лице ООН и борьбой с терроризмом! Слез, чтобы победило моё искусство в целом, а на том этапе «Новые Праздники» в частности. А тут – хуй там! Дохлый штиль. Мёртвая точка. Чёрная метка, матка, блאдь, жизни (в смысле, правда её)! И я тихо и внутренне зазудел-заскорбел. По мировому, по жизни, как это свойственно даже тем, каковые на четверть. Евреи...

И ведь действительно, какие бы из наших бесконечно многообразных дел не срывались, на то всегда найдутся тысячи своих и самых что ни на есть объективных причин. Говоря откровенно, подобную объективность я в рот אбал и видел в гробу. Но у меня, уж вы мне поверьте, есть объективные причины откровенно не говорить. Поэтому запись очередных песенок «Новых Праздников» скоро уж год как буксует, но зато меня взяли в штат программы «Слабое звено».

Так было и тогда. С той разницей, что я не был женат и не работал на постоянной работе. Правда, в течение недель трёх я время от времени мучил текст Удовской песни для певицы Азизы, (той самой, которой в своё время инкриминировали причастность к убийству Игоря Талькова (что, конечно, неправда, но, в принципе, почему бы и нет?)), но дело не шло. К тому времени Азизе было абсолютно наплевать, как на собственные песни, так и, похоже, вообще на свою эстрадную карьеру. Может, тоже тогда на что-то подсела, а, возможно, и естественным путём заאблась.

Однажды, морозным февральским вечером,  я собрался идти в паспортный стол. Как сейчас помню, выкурил на дорожку сигаретку, как обычно, попал в пепельницу аж с седьмой ступеньки, и почесал. Да, так и почесал – «хрум-хрум» себе, мол, по снегу.

Мой прежний паспорт Лось и Шакалёнок оставили Вовиной матери Нине Павловне, как бы в залог, когда «приняли» нас с героином. Как бы они ей сказали, что сейчас едут ко мне домой за 750-ю баксами, которые как раз составляют половину того, что она им уже отдала. Мол, говорят, половину она, мать его (моя), вам вернёт; за этим и едем. Мама-то, конечно, 750 баксов им отдала, но они, заработав таким образом за вечер 2250 долларов ЮэСЭй, совершенно не спешили их отдавать Нине Павловне. А Нина Павловна и по сей день не спешит отдавать мне мой прежний паспорт. Да он мне, честно говоря, и на хאй не нужен. Всё равно он был ещё общесоветский, а не российский, и весь был испещрён давно потерявшими силу штампами о разводах и браках.

...А всего у меня было четыре паспорта. Четвёртый жив и поныне. В нём написано, что мы с А – супруги. По-моему, это хит моего «паспорт-радио». Полагаю, что это лучшая моя запись в данном жанре.

Первый мой паспорт, полученный в шестнадцать лет с идиотской фотографией, на коей предстаю я в обличии заправского гитлер-югенда, я проאбал в мае 1992-го года. Я тогда взял первый академ-отпуск на филфаке в Пед(е), чтобы учёба мне не мешала, де, стать российским Джимми Моррисоном, и устроился продавцом книг с лотка. Как сейчас помню, лучше всего покупали «Это я, Эдичка!» Хорошее было время. Оттого-то я его так долго читать не мог. Подумайте сами, он, мол, писатель, а его, блאдь, продавать нанялся!

Как раз тогда, когда я торговал Лимоновым на Курском вокзале, у меня и спиздили сумку с паспортом и, самое обидное, с бутербродами, коими я как раз собирался вот-вот отобедать, дожидаясь 14.00, то есть золотого сечения моего рабочего дня!

Второй свой паспорт я проאбал ещё более остроумно. Это был всё тот же злоאбучий для меня девяносто второй, но уже октябрь. В августе же мы расстались с Милой, которая, благодаря моему упорству, стала-таки к тому времени моей официальной супругой. Мы расстались с ней, точнее она ушла от меня, точнее попросила меня уйти. Я убрался из её жизни и обнаружил, что, несмотря на прожитые вместе почти два года, мне всего девятнадцать лет! Я молод, силён, талантлив, если не сказать – гениален, и у меня по-прежнему всё спереди!

И я начал курить сигареты, чтобы научиться курить в принципе; в принципе, для того, чтобы качественно курить траву. А в тот октябрьский вечерок, аккурат после посещения поэтической сходки, устроенной будущими супругами Олегом Пащенко и Яной Вишневской «Сообщение о делах в Юкатане», основательно набравшись в компании со Славой Гавриловым спирта «Рояль», я шёл по своей Малой Бронной и курил свёрнутую из газеты «козью ножку» с забитым туда дорогим голландским табаком.

Я шёл и никого не трогал, но на меня напали три злобных хохла (у одного их них была ещё татуировка на веке), дали мне пאзды, сняли с меня пальто и отобрали уже другую сумку, но в ней опять-таки лежал паспорт и книжка товарища Кастанеды о его содержательным общении с доном Хуаном и его снадобьями. Книжка эта принадлежала, опять же, Вове (слава богу, он как раз собирался мне её подарить), и, как вы уже знаете, потеря моего третьего паспорта так же косвенно связана с ним.

В тот февральский вечер я шёл из паспортного стола при моём родном 83-м отделении милиции, где мне вручили уже российский паспорт и по традиции уже в четвёртый раз в жизни сухо, но крепко, пожали руку. Я шёл обратно на студию и внутренне ныл приблизительно в таких выражениях: «Как же я так поступил со своей командой! Как же я так поступил с людьми, которые в меня верили и шли за мной! А теперь вот бог меня покарал! Теперь никому не нужен я на хאй. Сижу на этой студии, тренируюсь попадать бычками в урну-пепельницу, и держат меня тут тоже только из жалости. Не те люди. Способны только из жалости помогать. Не способны понимать, что я пишу охאенные песни, и что не помогать мне в их реализации – грех. А те люди, что понимали это и действительно любили меня и мои песни, безвозвратно потеряны. Имеючи, не ценим – потерявши, плачем. Ах, как бы я хотел всё вернуть! Ан нет, поезд ушёл. Зачем так всё печально получилось!?.»

И, надо сказать, подобным образом я ныл уже недели две, понимая, что вариантов нет; что прошло – то прошло...

 

Когда я вошёл в студийный подъезд, с лестничной клетки третьего этажа доносились довольно возбуждённые голоса. С одной стороны, это было неудивительно – музыканты вообще курят довольно громко. Тем более на этой самой клетке в своё время и вовсе была «акустическая». Однако, уже на втором уровне мне удалось идентифицировать хозяина наиболее агрессивного голоса. Хозяин более тихого и, на первый взгляд, оправдывающегося (таким миролюбивым тоном обыкновенно говорят «да-да-да, хорошо, я так и сделаю», а про себя добавляют «только отъאбись ты от меня, наконец») проступил чуть позже. Ввиду того, что реже звучал.

Кто это были и что обсуждали – догадаться нетрудно: Алёша, как обычно, объяснял Вове, что тот мудак. Вова же пришёл вместе с Марковым (в тот момент нашим барабанщиком) и, в общем-то, ко мне. Поговорить. И мы с ними проделали это.

Всё это время я курил одну за другой, для верности сидя не на седьмой, а на четвёртой ступеньке, всякий раз попадая бычком в самый центр пепельницы. Поскольку курил я нервно, этот характерный щелчок от удара о металлическое днище урны раздавался примерно раз в три минуты. Когда бычок пробил «7», Вова сказал: «Ладно, я всё-таки скажу!.. Мне похאю, кто что обо мне подумает. Вся мудацкая гордость эта. Скворец, короче, если ты этого хочешь, всё можно вернуть как было...»

И я съאбся со студии, и всё началось по новой...

 

 

61.

 

...И, видя, как я мучаюсь, как обычно, не понимая причины, мама решила показать мне город-герой Ленинград.

Сказано – сделано. Через неделю в 0 часов 3 минуты наша «красная стрела» тронулась. Сначала тихонько, как подкрадывающаяся к жертве кошечка, потом быстрее; а потом, видно, убедившись, что никто не подкрадывается, в свою очередь, к ней, принялась неистово пожирать октябрьскую железку, громко чавкая на стыках и стрелках.

Я вообще подозреваю, что людям только потому и удаётся перемещаться на поездах, что поезда питаются рельсами, а чтобы иметь свободный доступ к новому корму, им необходимо находиться в движении, чем все мы и беззастенчиво пользуемся. Потому-то скоростные локомотивы и морят голодом и содержат в ужасных условиях.

Надо сказать, город-герой Ленинград мне понравился. Ведь когда мне было пятнадцать лет, а в ту поездку мне именно столько и было, Ленинград являлся единственным большим, чистым и вместе с тем красивым городом. Москва была большой, но грязной, пыльной, потной и некрасивой. Города же Советской Прибалтики хоть были и красивы и чисты, но по своим габаритам не превышали размеров посёлков городского типа в славянской зоне бывшего Союза. «Герой» же вполне отвечал моим максималистским требованиям. А развитая система метрополитена в моих глазах и вовсе делала его достойным моей же любви.

«Исакий», конечно, на мой вкус показался мне довольно аляповатым, но за метро, «Аврору» и Александрийскую колонну это можно было простить.

Там я неожиданно с новой силой заскучал по Миле, которой сам же и написал «прощальное» письмецо. Большие физические расстояния – вообще штука весьма поразительная. Возможно, тут важную роль играет специфика именно российского способа расселения, когда всё без исключения пространство между нашими крупными городами можно смело назвать... тайгой. Иными словами, мы живём в дремучем лесу (в том числе в дремучем лесу человеческой глупости), и никогда нельзя забывать, что столица нашей родины Москва, равно как и любая другая столица или же просто город, – не более чем только лесная опушка, полянка, временно освещённая солнышком; красная горка; а вокруг непроходимые заросли, тёмный лес, полный диких людей; тупая зелёная чаща.

Именно Лес постоянно атакует города, пытаясь пробраться, протиснуться в них любой ценой и уничтожить, а не вовсе не наоборот, как принято думать. Всё время прорастает сквозь асфальт бессмысленная трава, и всё время тупые ленивые твари человечьей породы норовят прорасти сквозь череп в мой мозг, в мою душу, поставить там, у меня в голове мещанскую свою мебель, купленную на распродаже в IKEA; в самом сердце поместить огромную двуспальную кровать, плюхнуться туда с бутербродами и шампанским и смотреть сквозь мои глаза бесконечные научно-фантастические сериалы, созданные лишь затем, чтобы отвлекать подлинных людей от ежесекундной работы, направленной на тотальное истребление окружающего нас, богов истинных, мира тупых и ленивых скотов. Да я скорее ослепну, чем позволю вам это! Будете свои сериалы у меня через жопу смотреть! Я так подозреваю, немного другие.

Так вот, чем дальше мы удаляемся от полянки, которую действительно считаем своей, тем более реальную мы получаем возможность увидеть себя со стороны, поскольку мы всегда остаёмся в доме, который считаем своим. Иными словами, куда бы мы не уезжали, наш двойник всегда остаётся дома со всем своим духовным опытом, но лишённый возможности действовать и развиваться. И, благодаря именно этому обстоятельству, мы, отъехавшие, получаем возможность анализировать его жизнь, поскольку только на чужбине (пока, конечно, она не приобретает качества Родины, что тоже случается, если к тому есть необходимые предпосылки) нам удаётся увидеть самих себя на собственной ладони.

Тогда, в августе 88-го, мне впервые посчастливилось увидеть себя таким образом. Это, конечно, было ещё слабым подобием будущих потрясений, в ходе которых у меня порой и вовсе исчезали поочерёдно все части тела, кроме, собственно, ладони, но уже тогда мне удалось увидеть, что наладонный я – это моё первое чувство к Миле и, мягко говоря, беспокойство по поводу того, что я её потерял. (Дурак я был. Ведь тогда я её ещё и не нашёл ни на йоту.)

Впрочем, эти страдания, которые скорее развлекали в силу новизны оных чувств, нисколько не мешали мне по вечерам уединяться в ванной маленькой квартирки на «Ломоносовской», которую мама сняла на время нашего приезда, и самозабвенно дрочить на двух девочек в закрытых купальниках, подмигивавших мне со страниц какого-то английского журнала мод. Я им даже дал имена. Ту, что была брюнеткой и повыше ростом, я мысленно называл Джейн, а светленькую, с лицом продавщицы, но тоже очень сексапильную девочку – Элис. (Когда, через три с небольшим года, мы с Милой, с которой успели уже пожениться, приехали уже в Санкт-Петербург и остановились в этой же квартире, я не смог отказать себе в удовольствии проверить, на месте ли заветный журнал, и, обнаружив его в целости и сохранности, улучил-таки пару минут на сладкую ностальгию.)  

А ещё в той квартирке был репродуктор, будь он неладен...

Вообще, во всём вероятно виновата программа «Взгляд», появившаяся в описываемый период. А в том, что она оказала на меня такое влияние, виноваты моя водолейская природа и Совок. Уж очень я любил всё эдакое, а когда в Советской России появились информационно-музыкальные программы, как они тогда назывались, смело преодолевающие такой ранее неприступный в Совке временной барьер, как полночь, я, изначально будучи в группе риска, то бишь в числе предполагаемых разработчиками адресатов оных программ, либо старался к моменту их начала закончить уроки, либо, если не успевал, просто-напросто их задвигал. Искушение было слишком велико.

И это понятно, как выразился бы какой-нибудь доморощенный «учёный» на своём звёздном докладе в традициях отечественного беллетристического соцреализма. Обычно в такой манере (мол, бу-бу-раз-бу-бу и это понятно!) общались с аудиторией гениальные изобретатели, которые сразу после того, как почтенная публика принимала их доклад «на ура», немедленно, буквально уже в следующем кадре, отправлялись к звёздам. А если не к звёздам, то уж во всяком случае на Луну или Марс (если повезёт) на ими же изобретённых межпланетных ракетах! И это понятно!.. И врать не буду, такое кино я очень любил.

 

Но это я любил его, когда был отроком, а когда, эдак лет в 13-14, начал я семимильными шагами превращаться в сколь אбливого, столь и пытливого юношу, более полюбилось мне кино документальное, а иначе говоря, сама Жизнь, но не в голом виде, а творчески структурированная и смонтированная в меру ума и таланта каждого отдельно взятого монтажёра.

(Мне тут подумалось, что кого-нибудь именно в этом месте мой синтаксис может начать раздражать ещё более, чем обычно. Ну так и ладно! Мне-то что за дело, ей-богу! Да, да, читатель, благородный, я всё вижу! Поэтому веди себя хорошо. Не то я могу рассердиться (в шутку, конечно), и откуда ни возьмись высунется из книжки моя старческая жилистая рука и ка-ак хвать тебя за нос!!!

То-то же, смотри у меня! Сиди смирно, а то я и оторвать могу! Или вон в книжку тебя затащу. Станешь персонажем моим. Очень это скучно, невесело и трудоёмко, я вам доложу. По себе знаю.)  

Так вот, программа «Взгляд», «Пятое колесо» и им подобные открывали, блאдь, юной душе, алчущей бездны, огромную страну, которой не знали тогда не только ваши покорные «юные телезрители», но весь наш несчастный, запуганный и при этом дремучий и злобный народец. אпти! Мыслимое ли дело! Железный занавес пал!

И в моё юное, охочее до диковин сердце, устремилась, рада стараться, всякая якобы необычная всячина. То выяснялось, что в каком-то сибирском городе рождение двухголовых младенцев – уже обычное дело (мол, экологические проблемы); то Шевчук споёт что-нибудь вроде «Революция, ты научила нас верить в несправедливость Добра!»; то Политковский выводит на чистую воду каких-то фарцовщиков; то актёр Георгий Жжёнов со страниц журнала «Огонёк» повествует о своих злоключениях на Колыме; то покажут веснушчатого мальчика, который у себя на балконе держит... кобылу  и чуть ли не в своё ПТУ на ней ездит, предварительно спустившись с ней на первый этаж в грузовом лифте*; то каких-нибудь молодых фашистов покажут; то вводят танки и бронетранспортёры в мятежный Тбилиси, и тут же, как всегда на удивление к месту, вездесущий псевдоцыган поёт свою «Предчувствие гражданской войны» – и так каждую пятницу с 23.00 до полвторого ночи.

И после каждого очередного «смелого» репортажа старушки во дворах всё это громогласно обсуждали, а так называемая интеллигенция, блאдь, начинала со всей присущей ей многозначительностью глупо улыбаться и как бы между делом, но отчётливо приговаривать «скоро начнут сажать».

Одна Катя, носившая тогда фамилию Шелыгина, консерваторская сослуживица моей тётушки, с которой мы в своё время вместе занимались на ускоренных курсах английского, говорила дело, вследствие чего и оказалась права. Однажды, на станции метро «Динамо» я выразил Кате свою обеспокоенность дальнейшей судьбой некоторых персоналий русского рока, мол, не посадят ли их в тюрьму, и она сказала, что нет, что тоталитарная машина изменилась, и такие «глашатаи Истины» ей необходимы в первую очередь, потому что они снимают напряжение, растущее у народа, и гораздо умнее со всех точек зрения позволить таким людям как Шевчук или Кинчев петь то,  что им заблагорассудится, потому что от пустой болтовни никаких серьёзных социальных катаклизмов проистечь не может, и тоталитарная машина нового типа, наоборот, будет поддерживать любую говорильню, но всерьёз делать никому ничего не дадут. Как потом выяснилось, никто и не будет ничего такого хотеть.

Кате в ту пору было немного за тридцать, и с моей тётей они познакомились в комитете комсомола Московской консерватории, каковой комитет моя тётя в течение нескольких лет возглавляла.

И ещё однажды я спросил Катю, так сказать, как старшего товарища, пройдёт ли когда-нибудь мой юношеский сплин. Она задала мне несколько вопросов, чтобы выяснить, что именно меня не устраивает в окружающем мире, и когда я ответил*, не задумываясь, сказала, что нет. Тут она тоже не ошиблась.

 

* Впоследствии, спустя очень многие годы, уже из прозы Эдуарда Лимо-нова выяснилось, что этот веснушчатый пэтэушник, в середине 90-х по-гиб в ходе гражданской войны в Югославии, куда непостижимым образом отправился добровольцем...

* (1.9) Я – Бог!.. Я хочу созидать миры!!! )))

 

 

62.

       ХОЧУ ПЕРЕМЕН!

 

Вместо тепла – зелень стекла.

Вместо огня – дым.

Из сетки календаря выхвачен день.

Красное солнце сгорает дотла,

день догорает с ним...

На пылающий город падает тень...

Перемен требуют наши сердца!

Перемен требуют наши глаза!

В нашем смехе, и  в наших слезах,

и в пульсации вен –  перемен,

Мы ждём перемен!..

Электрический свет продолжает наш день,

и коробка спичек пуста.

Но на кухне синим цветком горит газ...

Сигареты  в руках, чай на столе – эта схема проста.

И больше нет ничего,

всё находится в нас.

Перемен требуют наши сердца!

Перемен требуют наши глаза!

В нашем смехе, и  в наших слезах,

и в пульсации вен – перемен,

Мы ждём перемен!..

Мы не можем похвастаться мудростью глаз

и умелыми жестами рук.

Нам не нужно всё это, чтобы друг друга понять!

Сигареты в руках, чай на столе – так замыкается круг!..

И вдруг нам становится страшно что-то менять...

 

© Виктор Цой. «Хочу перемен», песня из репертуара рок-группы «Кино».

63.

 

Говорить правду – труднее нету! Если ты всё-таки её говоришь, по сути дела, варианта лишь два: тебя считают либо сумасшедшим, либо говном и подонком. Но никогда – праведником, хоть это однокоренные слова. Законы языка здесь прочно просасывают, потому что никаких законов нет. Всё - сплошные совпадения. В равной степени счастливые и злосчастные. Кому как повезёт. Но тут тоже нет никаких законов.

 

 

64.

 

Некогда было в моей жизни не скажу, чтоб уж прямо счастливое, но время, когда можно было позвонить лучшему другу (а ведь их было несколько, и все они общались между собой) и, попросив заучаствовать в самом сомнительном деле, не получить вежливого отказа.

Я говорю это не к тому, чтобы вы подумали, что это либо сопли, либо жалобы, либо что-нибудь вроде того, что вот, мол, и автор «Псевдо» дорос до неких там важных для вас вещей. Нет, это я не к тому говорю. Не до каких я таких вещей не дорос, поскольку дорос до всего в момент рождения, каковое, о чём я уже неоднократно заявлял как в устной, так и в письменной формах, было не моей инициативой, хотя моя мать в минуты, похоже, уже навсегда миновавших по причине долгожданного разъезда, космогонических скандалов утверждала иное. И это понятно.

Она – слабая женщина. Нафига ей на себя ответственность брать хотя бы даже за тот мאдацкий, будь он проклят (что, видимо, и произошло, по чьему мановенью – не знаю), комок, каким я родился на этот свет, сотворённый ремесленником средней руки, что, конечно, едва ли тяготит его самого. Нам ли, гениям, не знать, что твёрдый доход приносит только ежедневная работа над собой, заключающаяся в том, чтобы ни словом, ни звуком, ни улыбкой, ни покашливанием, ни жестом не выдать себя; не дать повод работодателю усомниться в том, что ты такая же посредственность, как и все, и он может быть совершенно спокоен.

Есть и ещё один момент. Время от времени в работодатели выбиваются гении, а гении всегда агрессивны, поскольку живут среди тупиц, и это постепенно и незаметно для них самих озлобляет. Хотя злиться на тупиц бесполезно – умней не станут. Гении это знают. Поэтому их безотчетная злоба направлена на своих собратьев, таких же гениев. Жить внутри гениальной души, не имея выхода наружу, злоба не может и не должна, ибо быстро протухает. Отсюда вывод: придача огласке факта своего родства с гением, который является твоим начальником – дело опасное. Тем более с гением, который является твоим подчинённым.

Сегодня я нарезал круги вокруг одного ангара в ожидании зарплаты от бухгалтерши корпорации «Теледом», и мне страшно захотелось позвонить Удову, позвать в гости, сесть с ним у нас на балконе с бутылкой, к примеру, «Посольской» и проводить закат. (А сегодня в отъезде. На даче у Живовой.) И я позвонил. И Удов сказал «спасибо», но выразил искреннее сожаление, что не может воспользоваться моим приглашением, потому что у него много работы. Я знаю, что он сказал правду, но мне грустно, что ничего не вышло.

С пятой стороны (как говорит Живова, а точней, её мама), мало ли кто хочет провожать закат и пить водку со мной, когда при всём желании я вынужден вежливо отказываться.

 

 

65.

 

Я, типа того, потерял смысл жизни или, как принято в беллетристике, утратил его. И я был уложен сначала в «наркологичку», а затем улёгся в НИИ Психиатрии при «Ганнушкина». Там я окончательно охאел и надолго убедил себя в том, что творчество – это патология развития, сродни идиотии или синдрому Дауна*.

Из этих моих размышлений, впрочем, не следовало, что жизнь людей нетворческих, но работающих на разнообразных работах, есть норма. В том, что уж это-то полное говно, я не сомневался даже тогда, когда хотел кастрировать себе душу и даже когда вынашивал планы перевязки маточных трубок своего сердца.

И ещё в перерывах между приёмом всевозможных микстурок, таблеточек и внутримышечных уколов релашки (внутримышечно – это значит в жопу) я всё время что-то лениво пописывал в блокноте. Как обычно рисовал какие-то схемки устройства разных изоляционистских организаций с претензией на грядущее мировое господство. В «наркологичке» я создал организацию «КАСТА», а в Ганнушкина – ГА «ИКИ», с ударением на последний слог.

Смысл названия «КАСТЫ» элементарно озвучивал моё праведное потявкивание на тему того, что такие, как я – высший класс, а люди, которые этого не понимают, не понимают этого лишь от того, что тупые и им вообще ничего не дано понимать. Аббревиатура же ГА «ИКИ» расшифровывалась как Гуманитарная Ассоциация «Индивидуальные Культурные Инициативы». И везде у меня был просветительский пунктик, в рамках которого меня по сию пору не оставила навязчивая идея явить миру свой вариант оркестровки «Песен и плясок смерти» Модеста Мусоргского.

А ещё Лена Трофимова, в своё время посетившая фестиваль верлибра (году в 92-м), где услышала стихи Кузьмина, Львовского и меня, как-то позвонила оному Кузьмину и сказала, чтоб он дал ей наши и свои тексты. Сказала, что, мол, дайте срок, и она их опубликует в некоем альманахе на двух языках, который якобы выйдет в Риме – соответственно, на русском и итальянском.

Из этой затеи, как известно, тогда не вышло и самого маленького хאишки, но зато в 1996 году мы с Мэо по ходатайству той же Лены Трофимовой в компании с нею самой непосредственно и с мужем ея, мол, переводчиком, таки оказались на острове Крк в Хорватии, на странной конференции «Ирония в современной поэзии», организованной инициативной группой Загребского Университета.

Поэтому, хер его знает, что из чего в этом мире проистекает, и выводов делать нельзя.

Так, например, было бы смешно и разумно это самое выражение «так например» обозначить чёткой аббревиатурой наподобие «т.к.» (так как) или «т.е.» (то есть). Моя филологическая интуиция подсказывает мне, что это не столько аббревиатура, сколь титл. Такая, мол, фишка. Т.е. надо такую конструкцию обозначать титлом «т.н.». И ещё надо титлезовать «либо-либо» = л-л, и дело с концом = д.с.к.

В этом мире живёт очень хороший человек Илюша Кукулин. Мало того, что его фамилия сильно смахивает на имя героя ирландских саг, так он ещё и реально хороший филолог, талантливый литератор и не чурается общественной деятельности. Мол, тоже прочухал хאйню типа «если не я, то кто же».

В середине января 1999-го года, то бишь прошлым летом, если верить Наталье Андрейченко в пору исполнения ею роли Мэри Поппинс Досвидания, у меня началось кровохаркание... Сначала мне показалось, что у меня в горле избыток влаги, и я пошёл к раковине её сплюнуть. Каково же было моё удивление, когда раковина в секунду заполнилась кровью.

Нет нужды описывать, как охאели все врачи в отделении. А не туберкулёз ли у него? Может всего лишь банальная пневмония? Какой пאздец! Что же делать? Вот примерный спектр вопросов, коими озадачились господа психиатры. Сразу, понятное дело, рентген, анализы, вся хאйня. Результат – полный порядок! На всякий случай мне запретили выходить на улицу, что, конечно, имело свои плюсы. Т.н., меня освободили от дежурств по столовой, а это действительно было весьма муторным и хлопотным делом, тем более для «депрессивного».

Минус же дал себя знать уже через три дня после вступления в силу нового режима. Ильюша Кукулин договорился с какой-то «серьёзной» дамой, собирающей какую-то «серьёзную» антологию современной русской литературы, что она посмотрит и мои тексты, ибо я, мол, хороший гусь, и у меня были тогда, короче говоря, весьма хорошие же перспективы попадания в данную антологию. Но было одно «но». Для того, чтобы передать ей тексты, мне надо было как минимум съездить домой, чтобы сделать подборку, распечатать и отдать этой даме. Домой же меня не отпускали категорически.

И с одной стороны, мне это было по хאю, поскольку на то она и «депрессия». С другой же, я предполагал, что она может когда-нибудь пройти, и тогда не очень понятно, что я буду делать по жизни, если сейчас проאбу все завязки.

И вообще, к этому моменту я понял, что уж психически-то я точно здоров. Это скорее нездоровы все остальные, и это действительно очень даже вероятно, поскольку всеобщая, тотальная несамостоятельность мышления не является признаком душевного здоровья.

Короче, я решил оттуда съאбаться, написав «отказ от лечения», на что юридически имел право. И я пошёл к заведующему, и я позвонил Ване Марковскому, и он уже согласился поехать ко мне домой, с боем взять моё зимнее пальто и привезти его мне, потому что верхнюю одежду мать забрала ещё в тот день, когда меня «положили».

Но... Владимир Борисович, так звали заведующего, уговорил меня остаться. Как ему это удалось, я не помню. На то он и психиатр. По-моему, в основном, он упирал на то, что у меня воспаление лёгких, которого на самом деле у меня не было. И Владимир Борисович пошёл со мной в процедурный кабинет и распорядился, чтобы мне вкололи в жопку двойную дозу «релашки». Мне вкололи.

Я встал с кушетки, сказал всем «спасибо» и пошёл в сортир, где выкурил пять сигарет подряд, с трудом преодолевая желание разбить кулаком оконное стекло. Просто так, из принципа. Потом я неожиданно вспомнил, что не позвонил Ване и не отменил нашу с ним (спасибо ему огромное за поддержку!) смелую операцию. И я пошёл, и я позвонил, и я сказал: «Отбой». Потом я сказал «отбой» сам себе. И пошёл спать. И действительно проאбал всё то, что мне суждено было тогда проאбать...

 

Через год, в течение которого я успел снова сесть на героин и слезть с него уже безо всяких больниц и лекарств, у меня опять началось кровохаркание. Но на сей раз я залил кровью раковину в сортире студии при Консерватории, где тогда ночевал и дневал.

Я пошёл в тубдиспансер, сдал все анализы, и мне сказали, что я здоров, но у меня слабые сосуды. Довольно красивая девочка лет сорока что-то пыталась мне объяснять про то, что, мол, чем ближе к фильтру уголёк, тем выше температура вдыхаемого мною табачного дыма. А, мол, без фильтра мне вообще пאздец, поскольку там температура, понятное дело, ещё выше. 

Она не знала, что я только в ноябре соскочил с иглы, и отчего это у меня такие слабые сосуды, но зато это понял я сам. Как и в прошлый раз, кровь шла в течение всего одного вечера и, как и в прошлый раз, это случилось через два месяца после последней инъекции.

С тех пор прошло более двух с половиной лет (на 2002 год). Ничего такого я за собой больше не наблюдал.

 

* (3.8) Я – бог не потому, что я всѐ могу, а потому что такой же хороший гусь, в человеческом плане… )))

 

 

66.

 

Я засобирался в Нижний Тагил за длинным рублём, потому что взял академический отпуск на филфаке, а был женат, и валять хאй просто так было непозволительно.

Поработав с недельку продавцом книг и с недельку где-то не помню где, я решил напрячься на месяцок, заработать сразу много, а потом всецело посвятить себя музыке.

Сразу подвернулся подходящий случай. Точнее сказать, мне подвернул его Слава Гаврилов. Собрались большой компанией ехать в Нижний Тагил, ремонтировать узкоколейку в окрестностях станции «Ясашная». Специальность так и называлась – монтёр пути.

Денег тогда я так и не заработал. Зато заработал комплекс неполноценности по части своей выносливости и элементарных мужских умений. Говорю «зато», потому что лет через пять комплекс удалось преодолеть путём непосредственного овладения искомыми навыками.

Почти накануне отъезда и совершенно неожиданно для себя я оказался на том самом пятачке между тогдашней улицей Алексея Толстого и Малой Бронной, где впоследствии установили памятник Блоку, а совсем недавно и Шолом-Алейхему. Не помню, есть ли там телефон-автомат сейчас, но тогда он определённо там был. И я позвонил Алёше Сапожникову, которого не видел несколько лет. Он сказал, заходи, мол, в гости, и я зашёл.

Мы стали пить чай, а потом кто-то из нас спросил другого, помнит ли тот следующую историю. Как же не помнить!

История была такова...

 

В седьмом классе школы мы мало того, что запускали самодельные ракеты, так ещё и почти ежедневно предавались самозабвенным исследованиям окрестных подвалов и крыш. У каждого из нас всегда лежали в портфеле фонарик, быстрогорелка, спички, а у Сапожникова был даже самодельный пистолет, представляющий из себя ту же ракетницу. Сомневаюсь, конечно, что из неё можно было кого-нибудь убить или хотя бы удовлетворительно ранить, но чтоб пугать крыс – это было самое оно.

Подвалы советских домов, как правило, представляли собой бомбоубежища. В одном из них мы однажды обнаружили ватерклозет во вполне рабочем состоянии, что, помнится, оказалось очень кстати.

В другом же – мы, к большому своему удивлению, познакомились с гигантскими тараканами, каждый из которых был не менее пяти-семи сантиметров в длину. Может, это были скарабеи? Кто знает. Во всяком случае, их были там сотни и тысячи, а посреди одной из комнат и вовсе копошилась бесформенная куча, состоящая целиком из этих, в сущности, тоже ползучих гадов. Но, пожалуй, самый забавный эпизод произошёл с нами в подвале одного из домов на бывшей улице Остужева, то бишь в нынешнем Большом Козихинском переулке.

Прямо скажу, в душе я всегда был террористом и диверсантом. Чем вызваны мои спонтанные порывы к бессмысленной и тотальной деструкции я и поныне не знаю, но они возникают у меня и сейчас. Т.н., за месяц до 11 сентября я на полном серьёзе вынашивал планы следующей акции. В ней должны были принимать участие шесть человек в масках, и ещё для этого были нужны две легковых машины, бензин и баллончики с краской. Водители в течение всего мероприятия должны были оставаться в авто, остальные четверо – непосредственно действовать. Сам экшэн  мне рисовался так:

В один из подуличных, прилегающих к метро переходов (почему-то чаще всего в моём воображении это происходило на «Академической») врываются с двух сторон четыре человека в масках. Сначала появляются первые два. Они подбегают к ларьку или даже лучше (удобнее) к лотку с книгами. К лотку с так называемыми книгами в лице всевозможных Марининых, Акуниных, многочисленных кинороманов и мאдацких туалетных якобы остроумных детективчиков Платовой, Донцовой и им подобных. (В принципе, и Пелевина туда же, умника, блאдь!)

Мы сметаем с лотка всю эту אбану поאбень. Быстро и вообще не вступая ни с кем ни в какие дебаты. Если подбегают менты или, блאдь, другие, козлы, полагающие, что они явились свидетелями акта вандализма, тогда как, на самом деле, это просто анонимный подвиг настоящих собак, ими, сочувствующими не тому, чему следует, блאдь, занимаемся не мы (у нас свои заботы), а другие два человека, как раз в этот момент тоже подоспевшие с другого конца перехода.

Один из нас быстро обливает (не знаю, как это назвать – книгами язык не поворачивается) бензином. Одновременно с ним, кто-то третий пишет на стенах или на стёклах (если это не лоток, а ларёк) короткий слоган «Смерть макулатуре!!!» Весь этот мусор поджигается. Начинается пאздец, крики и паника (подземный переход всё-таки, тяга там, все дела). Мы съאбываем на двух машинах, стоящих по разные стороны улицы.

Такая вот история. А потом гибель небоскрёбов. Если честно, я радовался. Я думал, это начало моей Священной Войны. Теперь я думаю иначе. Почти уверен, что стейтсы всё подстроили сами. Скорее всего, это было не началом войны, а её окончанием и крахом надежд. 11 сентября, если это всё-таки ФБР (кто ж ещё?!), а не неизвестные герои, Индивидуальность проиграла раз и навсегда. Безликая масса победила. И победили отдельно взятые ставленники обывателей.

Так и тогда, в подвале, я внезапно почувствовал, что перестану себя уважать, если не включу сейчас кран и не затоплю этот подвал на хאй. Очень уж мне хотелось, чтобы, блאдь, у «нормальных» людей появились наконец «нормальные» проблемы*. Я, конечно, не формулировал тогда эти мысли именно в этих словах, но чувствовал именно так, хотя на тот момент ещё смутно.

Через день, однако, я подвергся нападкам собственной совести, а точнее, той её части, что была поражена вирусом обывательской морали ещё при рождении. И мы снова пришли в этот подвал и обнаружили, что воды там уже прямо-таки по колено. Я подумал, что харэ, и решил завернуть кран. Сапожников и Мартынов остались на суше, в ещё незатопленной комнате. Я же перевернул деревянный, полусгнивший от сырости, стол и, отталкиваясь какой-то шваброй, поплыл на нём к крану.

Я был уже на полпути к успеху, когда на лестнице послышался характерный матерок спускающихся в подвал работников ЖЭКа. Сапожников и Мартынов немедленно спрятались за каким-то выступом и погасили фонарики – я же понял, что совершенно чётко попал. На то, чтобы доплыть до крана или в обратную сторону времени уже не было. Делать было нечего, терять тоже, и я полез в воду, которой действительно было почти по колено. Я прочавкал к выходу и спрятался справа от дверного проёма. Мужики из ЖЭКа приближались. Сначала я думал, что они используют фонарик-жучок со встроенной динамо-машинкой, потом понял, что это просто старые добрые спички. Один из них подошёл совсем близко и сунул голову в дверь затопленной комнаты. Он снова зажёг спичку и стал оглядываться. Откровенно говоря, я надеялся, что все они, благо у них были кирзовые сапоги, пройдут мимо меня к крану и тогда, мол, я выскочу в коридор и убегу, но, конечно, это было утопией. Он заметил меня!

Спичка тут же выпала у него из рук, а на отчаянном восклицании «кто здесь?!» он дал петуха.

Надо сказать, пאзды я почему-то не получил. Они спросили, не наркоман ли я (а тогда я настолько им не был, что смешно даже вспоминать) и сказали, что сейчас мы пойдём в милицию. Ещё они поинтересовались, один ли я здесь или нет. Поскольку пафос Мальчиша-Кибальчиша никогда не был мне чужд, я сказал, что один, и мы двинулись к выходу.

Но... тут злоאбучая совесть проснулась уже в Сапожникове с Мартыновым, и они вышли из своего укрытия. Мужики снова чуть не наложили в штаны (прямо, блאдь, «Дети кукурузы» какие-то, чесслово!) и чуть прийдя в себя стали бегать по всем подвальным помещениям, полагая, что нас здесь человек сорок, и у нас тут притон. Видимо, насмотрелись перестроечных фильмов-страшилок.

Никого не обнаружив, они снова попытались повести нас в милицию. И тут Сапожников сказал: «Я никуда не пойду!» Один из мужиков схватил его портфель, и это была большая его ошибка, ибо для Сапожникова любая его собственность была святыней. За свои вещи он действительно был готов биться до последнего и даже с превосходящими силами противника. Поэтому когда мужичок из ЖЭКа потянул на себя его bag, он, незадумываясь, ударил его ногой чуть ниже колена.

Дальше, если честно, я почему-то не помню. Драки, как ни странно, всё-таки не произошло, и, как ни странно, нас отпустили. Кажется Мартынов, сын частного фотографа и первый человек в нашем классе (а школа была блатная и, в частности, внука члена политбюро Капитонова, учащегося в параллельном классе, привозил в школу личный шофёр), у которого в семье появился видеомагнитофон, сказал что-то умное и правильное в той ситуации.

Мы вышли на улицу. Был февраль. Ботинки промокли насквозь, брюки так же. Однако мы даже ещё чуть-чуть погуляли, и я даже не простудился. К большому своему сожалению. По-хорошему, после такой авантюры надо было бы покурить, но ни один из нас тогда ещё не умел этого делать. Не знаю, как Мартынов, а Сапожников, по-моему, и поныне не курит.

 

И вот мы с ним вспомнили всю эту хאйню, а на следующий день я уехал в Нижний Тагил. Последний раз я видел Сапожникова в мае или апреле 2001-го года. Он только вернулся из Дублина и привёз мне оттуда довольно клёвую чёрную чашку. В прошлую среду её разбила наша кошка. Вероятно, она обиделась, что мы с А оставили её на сутки одну. Но иначе не получалось. Мэо исполнилось 30 лет, и пришлось-таки поехать к нему в Запрудню.

 

* (2.9) Я хочу только одного: никаких ограничений в творчестве! Никаких! Ни для себя, ни для кого бы то ни было! Существует легенда, согласно которой господин Микеланджело своими руками убил некоего юношу, чтобы потом писать с жизненно необходимой ему натуры. Лично я далѐк от этого, но вы меня хоть убейте, – я не вижу в том ничего дурного!..
For mudaks only!!! Я не оправдываю убийство! Я оправдываю Творчество!

 

 

67.

 

Господи, господи, собака ты страшная, нелепый мой друг и брат, как бы мне хотелось любить тебя, прославлять имя твоё, исполнять волю твою! 

Но только что ж ты, господи, ублюдок-то такой, к жизни, которую сам же и сотворил, неприспособленный! Почему ты создал меня способным видеть недостатки твои, знающим тебя лучше, чем ты сам, видящим на несколько шагов дальше, чем ты? Для чего ты мучаешь меня постоянно и не даёшь мне возможности действовать?

Помнишь, раньше ты хотел задавить меня горем. Но я всё равно не сдался. Теперь ты испытываешь меня счастьем. Ждёшь, когда тихо я сдохну, окружённый заботой верной подруги и наших будущих трогательных детей. Конечно, тебе кое-что удаётся, господи. Так, например, последнее время при первом позыве к творчеству, к своему прямому делу, я сто раз подумаю, имею ли я право на это. Имею ли я право на осуществление своей миссии. Имею ли право, например, сейчас писать то, что я пишу, когда надо бы писать мудацкие вопросы для программы «Слабое звено», и ещё неплохо бы было сходить в паспортный стол, выстоять там три часа в очереди, чтобы наконец прописаться в нашей новой, своей, квартире. И я понимаю, что не имею права на это, а на музыку свою и на сайт «Лапуты» не имею я права тем более, потому что «Лапута» была создана, когда я был сильным и хотел помочь другим. Не для себя, повторяю, а для того, чтобы в этой мудацкой России противопоставить проклятым обывателям хоть что-то! Ну почему, господи, максимальное количество денег за музыку мне заплатили в Австрии, а не здесь?..

И ведь были бы это испытания, господи, – так ведь нет! Это просто очередной твой каприз. Устал ты, господи. Не здоровится тебе. Ты стал, как римлянин, господи. Всё заאбало тебя, и ты находишь временное успокоение лишь в бесконечных бессмысленных оргиях, на которых всё время אбёшь ты в жопу меня, моих друзей и братьев по разуму. Тебе ведь всегда нравилась моя жопа, господи. Ещё в 1979-м году, когда рукой моей тёти ты якобы случайно вылил мне на неё, жопу мою детскую, кипяток.

Слабак ты, господи, вот что скажу я тебе. Ведь ни хאя ж ведь ты, сука, не сделал, а уже заאбался! Слабый ты, господи. Не мужчина ты, господи, не мужчина. И от этого, только от этого все проблемы твои!

Если б бабою б был б ты, господи, это можно б ещё б было простить и даже найти в этом какой-то свой извращённый кайф. Но ты же ведь так, не мужчина, не баба, ни то, ни сё – бесформенный Акакий Акакиевич. Что только не додали тебе, никак не могу понять, и главное – кто?

Заебал ты меня. Устал расхлёбывать я хאйню, которую наворотили вы, люди, ещё до рождения моего. Не нанимался я к тебе, божественный Авгий вонючий, чистить конюшни, геркулесничать на пустом месте и за «спасибо».

Много, много претензий накопилось у меня к тебе, господи. Во-первых, не вижу я смысла в существовании тебя самого, ибо сам себя ты дискредитировал, ни в созданных тобою людишках, среди коих и близкие мои и родные. Хочется мне, иными словами, руки умыть и тебе и себе. А тебе, пожалуй, и вовсе их оторвать. Нихאя не умеешь ты – только выאбываешься и то по-интеллигентски неумело, и смешон мне твой пафос. Мягкий ты, господи, хאй.

И рад бы я славить тебя и любить, да не заслужил ты. Любить и уважать тебя не за что. Ничего ты не создал великого за столько столетий. Оставь в покое меня.

Конечно, когда будешь ты погибать своей скучной старческой смертью, буду, конечно, я и с «уткой» тебе подсоблять и даже «морфы» достану, чтобы не было тебе больно. А с ложки я и сейчас уже тебя потчую. Кушай-кушай мою манну небесную! Только не пытайся меня вызвать на разговоры «за жизнь». Ведь всё равно ж ты нихאя не поймёшь, даже если и вновь попытаюсь я что-то тебе объяснить. Только расстроишься понапрасну. И так тебе скоро в могилу. Не хочу, чтоб ты нервничал понапрасну, потому что всё же люблю тебя.

Только господи – это я, и ты – сын мне, а не отец. Мне по голове тебя болезненно хочется гладить. Раньше, наверное, даже плакать бы захотелось, но раньше я не знал, что я твой отец. Я, как и все, думал, что я твой сын.

Но я вырос, господи, и теперь знаю правду*...

 

* (1.10) Я – Бог!.. Я хочу созидать миры!!! )))

 

 

68.

 

На самом деле, я никакой правды не знаю*, поскольку её не существует, как, впрочем, и кривды. Не существует вообще ничего, и в этом и состоит (так же на самом деле не существующая, как, впрочем, и несущественная) тайна тайн. Просто мне всё безразлично. Это тоже правда, которую я якобы знаю. Если я что-то делаю, а делаю я много, собранно, методично и скрупулёзно, то это для меня то же самое, что для некоторых утренняя зарядка, умывание и чистка зубов. Не больше и не меньше. Единственным выходом для любого человека, у которого есть мозг и сердце, действительно может быть только самоубийство, но...  боюсь, А этого не поймёт. Огорчать же её я не хочу. А то она расстроится, в её жизнь войдёт горе горькое, трагедия и прочее-прочее, что, в конечном счёте, приведёт к тому, что она сделает те же выводы, что и я, а жить с этим ей, возможно, будет тяжелее, чем мне и при определённых внутренних обстоятельствах она чего доброго так и сделает. А может она и так знает и чувствует гораздо больше меня – я не знаю. Она – женщина. Она моя любимая женщина, хотя я знаю, что то, что Женщина так много значит в моей жизни – это тоже случайная хאйня. Просто программа такая, и, вообще, если я не могу найти прямых аналогий с жизненными ситуациями, историями и любыми эмоциями в принципах работы компьютера, то это означает только одно – я не программист и просто не нахожусь на достаточном для этого уровне компетентности.

Потому-то я и хотел назвать этот роман «История Красивой Сказки, восстановленная мною на основе её отрывочных фраз, произносимых ею на смертном одре в перерывах между приступами удушья». Потом мне показалось этого мало, и я решил, что названий должно быть много, точнее, 13, и каждый читатель должен иметь возможность выбора контекста. Потом пятый вариант показался мне настолько удачным, что я решил оставить только его, поскольку всё равно всё в этом мире действительно однохאйственно.

И ещё. Я, конечно, никого не хочу расстроить, но День Сурка не закончится никогда. И, в принципе, это похאй.

Весь наш мир представляет собой компьютерную игру, в которую при этом никто не играет, да и за компьютером никто не сидит. Да и компьютера никакого нет. Есть дискетка, лежащая где-то в бомжовьей моче на свалке Вселенной. Поскольку игра предельно примитивна, она не только вполне помещается на дискетку, но там ещё и остаётся довольно много места для абсолютной пустоты.

И нет ничего удивительного, что видеть эту свалку со стороны мы не можем, поскольку находимся внутри. А если совсем уж честно, то и свалки никакой нет, как нет и дискеты.

Этот роман я писал целый год, кропотливо выполняя составленный заранее поглавный план. План данной главы выглядел так:

О депрессии. О том, что её не бывает; что просто бывают дебилы и недебилы, но быть умным – не катастрофа, а то, что мир –  говно – это в порядке вещей и не повод для расстройства. Там же про родителей и про их неправду. Провести параллель с козлами-американцами – настоящие собаки едят мясо.

А потом я понял, что этот роман должен оборваться внезап...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

* (3.9) Я – бог не потому, что я всѐ могу, а потому что такой же хороший гусь, в человеческом плане… )))

 

 

 

 

69.

 

...А потом я принял душ, покурил и понял. Что роман не должен обрываться внезапно. Уж слишком много меня волнует вещей, которые, на самом деле, волнуют не меня лично.

Сегодня же (поскольку время прошло, очередную ночь в пьяном сне пережил) я понял одну простую штуку, на которой хочу закончить, пока не понял чего-нибудь следующего.

Люди, я ненавижу вас всех без исключения. Единственным выходом для умного и талантливого человека, если, конечно, у него есть совесть – является тотальный, беспощадный и постоянный, как и любая другая хуйня, если делаешь её серьёзно, бунт и, конечно же, терроризм! Тупые должны умереть! Иначе вымрут умные, а тогда в существовании человечества не будет даже иллюзии смысла.

Есть, правда, один набивший оскомину, в принципе, скучный вопрос: кто будет решать, кто тупой, а кто умный. Отвечу ясно и коротко, РЕШАТЬ БУДУ Я*,  чего и вам желаю...

 

* (1.11) Я – Бог!.. Я хочу созидать миры!!! )))

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ № 2:


Наркотики – это плохо!.. Даже в той ситуации, когда непонятно, что вообще хорошо...