Я-1

Клаустрофобическая

поэма

В пятую «бумажную» книгу Макса Гурина-X-Скворцова вошли рассказы, напи-
санные в 90-е годы прошлого века и роман «Я-1», так же написанный в самом начале
«нулевых», повествующий о причинах возникновения наркотической зависимости во
взрослом возрасте и успешных поисках путей преодоления этого недуга. Параллель-
но, с обезоруживающей искренностью рассматривается, анализируется и подверга-
ется беспощадной, но весьма аргументированной критике современное состояние
общества и культуры – как в нелицеприятном целом, так и в забавных частностях.
При всѐм желании эту книгу невозможно рекомендовать для чтения людям, как
излишне впечатлительным, так и малообразованным, каковые два качества, к боль-
шому нашему сожалению, на сегодняшний день, увы, уже немыслимы одно без
другого...

Макс

Гурин-X-Скворцов

«Зачем в твоих словах так много правды для людей?..»

 

Павел Кашин «Пламенный посланник»

 

 

«Всякий писатель – доносчик. А всякая литература – донос. Какой интерес писать книги, если при этом не плюёшь в лицо своим благодетелям?!»

 

Фредерик Бегбедер «99 франков»

 

 

«Зарекалась ворона говна не клевать...»

 

Русская народная поговорка

 

 

«Ты, Ваван, не ищи во всём символического значения, а то ведь найдёшь. На свою голову»

 

Виктор Пелевин «Generation “П”»

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

 

Считаю необходимым заметить, что по некоторым вопросам, затронутым в данном тексте, на сегодняшний день Автор придерживается прямо противоположного мнения, но правда некогда настоящего момента всегда представлялась и представляется ему существенной…

70.

 

Уровень внутреннего шума, создаваемого в моей перенаселённой близкими или просто симпатичными мне людьми душе, порой достигает предела. Мне кажется, что если так будет продолжаться и дальше, рано или поздно меня со всей неизбежностью разорвёт. И кому-то, уже по ту сторону несуществующего боле меня, придётся убирать всю эту грязь, каковую будет являть собой моё рваное и слишком человеческое материальное тело.

Я живу себе сам по себе, а все остальные живут во мне и без устали скандалят друг с другом, אбутся, страдают, смеются и плачут. Особенно трудно приходится, когда кто-нибудь вдруг озаботится смыслом жизни, а то и все сразу.

Люди, ну перестаньте же вы пререкаться внутри меня! Мне тоже трудно, но я же пререкаюсь наружу!

Так и выходит, что если весь мир погибнет, и останусь на земле один только я, то так особо ничего и не изменится, потому что, повторяю, все живут во мне, и, таким образом, все бессмертны. Поэтому беспокоиться не о чем. Поводов для скандалов нет.

И нечего понапрасну шуметь! Я могу от этого поломаться, а тогда уже действительно все натурально погибнут (каждый по своей сугубо причине). В первую очередь, потому что это я тут – мать ваша, а вы тут – дети во чреве моём!..

Кстати сказать, обидеть не хочу никого, но даже ещё нерождённые. И, кстати, именно нерождённые, а не неродившиеся, поскольку пассивный залог здесь правдивее.

 

Я, мать ваша, пошла в ларёк купить сигарет и пива. У подъезда нашего с А дома мною был обнаружен довольно крупный труп стрекозы без видимых признаков насильственной смерти.

 

 

71.

 

Но потом наступило новое утро, новый день и, блאдь, новой пищи тоже щедро навалили в лохань, и я посмотрел на главу № 69 и даже внутренне усмехнулся. Подумал, пאздец какой! Ты же, Максим, взрослый человек. Ну какой нахאй терроризм? Ну что за бред? У тебя любимая и любящая жена, кошка, которую ты же и притащил маленьким котёнком без её спроса, но она прижилась, потому что жена твоя – это ТВОЯ жена, и ты – ЕЁ муж. Так сложилось. Повезло. Видимо, злобная Божа зазевался и на сей раз не успел помешать моему данному счастью. А ты, Максим, говоришь, терроризм. Призываешь к экстремизму, а ведь за это, кстати, сажают, если, конечно, агитация действие возымеет. Причём призываешь-то ты самого себя, а ты ведь, быть может, просто не совсем психически здоровый человек. Плохо переносишь жару. Когда температура воздуха поднимается выше 25-ти градусов и держится в течение нескольких дней, у тебя, Максим, всегда начинает течь крыша, и она течёт тем сильнее, чем дольше держится жара. И, к сожалению (или к счастью), это так и никак не иначе. Зависимость самая прямая. Такая же прямая, как в случае выстрела себе в висок. Пуля попадает в мозг, разрушает его и вследствие этого ты умираешь. Или. Утром у тебя тяжёлое похмелье, ты выпиваешь пива и готов к новым свершениям.

Но всё-таки  меня по-прежнему интересует, где проходит граница между моим сознанием и сознанием других людей. Где граница и разница, если хотите, между тем, что думаю я и тем, что думают другие люди? Между тем, что я думаю, когда я один или тем, что я думал бы, если был бы в курсе того, чего я пока не в курсе; или если бы я жил на свете один и был бы богом и тем, что я думаю под влиянием известных мне самых разных, порою полярных, точек зрения других людей. Неважно, приятных или неприятных мне.

Применительно к так называемой реальной жизни я часто думаю, что бы я думал о самых разных вещах, если бы в моей жизни не появилась А как именно моя А. И далее, что бы я думал, если бы А появилась в моей жизни не после того, как моими были другие девушки, а до; или не появилась бы вовсе; или не было бы предыдущих; или если бы А был я сам, а она бы была мной...

Вот если бы она была мной, интересно, это была бы всё же она или всё-таки я? А другие мои знакомые, а? Если бы они были мной?..

И вообще, если бы я не родился вовсе, кто бы тогда думал бы это всё вместо меня?.. Ведь скорее всего такой человек всё равно бы был. Может быть, если бы меня не было, этим человеком была бы А, а?..

 

 

72.

 

Первым в русской литературе о Дне Сурка заговорил Лермонтов. Со свойственным ему пафосом истерического безразличия, Михаил Юрьевич бесконечно твердил о том, что вся наша жизнь – сплошной скучный фарс, который может быть интересен только грубым и глупым людишкам, то есть, опять же, скудоумным моральным уродам, за каковых, со всеми, уж вы мне поверьте, основаниями ваш покорный слуга почитает большую часть так называемого цивилизованного общества. Эта бесконечная цепь повторений одного и того же скучного и посредственного сюжета, каждое из каковых повторений всё бездарнее и бездарнее, заאбывала тонко чувствующего Лермонтова. Оттого ему и надоела, возможно, Бэла, что он видел в ней всю ту же княгиню Веру или капризную Мэри, и во всех них он видел кобылиц, то есть красивых, выносливых, норовистых или покладистых, злых или добрых, но всё же довольно тупых животных. Животным был и он сам.

Барсом не получилось. Котом не прельщало. И когда явился санитар леса Мартынов, Лермонтов скорее всего был ему рад, потому что, возможно, надеялся, что День Сурка кончится хотя бы с его смертью. Но он просчитался. Смерти не существует. Это тоже Красивая Сказка. Смерть так же придумали в утешение...

Ни один день не может начаться и не может закончиться. От рождения мы разрезаны на куски. Их ровно столько, сколько нам отпущено (сколько мы сами себе отпустили в зависимости от собственной внушаемости) дней. И в этих тысячах дней тысячи нас кружатся с опротивевшем самим же себе упорством и так будет всегда.

Хренова туча, извините за словоформу, веретенов кружится во вселенной. Вертится и сама вселенная. Веретена дней кружатся в веретенах месяцев, а те кружатся в веретенах лет; года, как известно, кружатся в бесконечно вращающихся столетиях. Всё это сказочно скучно. Это действительно Ад, но это это и есть реальность.

В какой-то степени, Адам с Евой не должны были вкушать плодов Древа Познания Добра и Зла, но в наши дни это легко поправимо, ибо существует такая нехитрая хирургическая операция, как лоботомия, отлично защищающая слишком умных от божественного проклятия...

Всё это, конечно, якобы давно всем понятно, а мне-то уж и подавно это ясно давно, ибо я довольно крупный и умный ёж, но я считаю необходимым об этом писать в надежде на то, что кто-нибудь из якобы понимающих всю эту катаперверсию поймёт это глубже, благодаря моему способу изложения материала и поймёт также, что надо бы что-то с этим, в конце концов, делать.  И делать несмотря на то, что всё действительно однохאйственно. Что делай, что не делай – всё, как об стенку горох...

Но горох прежде чем отскочить, всё-таки сначала к этой стенке летит, и такая вот бесконечная хאйня, это бессмысленное «туда-сюда», очень умиротворяет, а порой даже развлекает. А вы же так любите все развлекаться! Поэтому если горох в нашей комнате перестанет летать к стенке и отскакивать от неё, смерть наступит ещё при жизни.

И потом есть же такие банальные вещи как физика, энергия, вся хуйня, которая пока что наименее скомпрометировала себя из всех созданных Человечком религий. С другой стороны, конечно уже не за горами то время, когда и физика будет низложена, и парадоксы Зенона вступят в полную силу. Не за горами то время, когда перестанут рождаться дети, ибо достижение сперматозоидом яйцеклетки станет физически невозможно, ввиду физической невозможности как такового движения (с точки зрения тех же Зеноновых парадоксов). Предметы, выпущенные из рук, перестанут падать на землю или любую другую горизонтальную поверхность. Во многом это будет связано с невозможностью выпустить их из рук, что будет связано с тем, что у нерождённых детей (рождение коих невозможно, согласно парадоксам Зенона) не может быть рук, равно как и головы или ног. Но даже если бы предмет и удалось выпустить из рук, он бы всё равно не упал. Да и существование предметов, в принципе, станет невозможным, поскольку электроны не смогут вращаться вокруг атомных ядер, потому что станет невозможным движение.

Но когда всё это произойдёт, чего, в свою очередь (да и очереди-то никакой нет – никому ничего нахאй не надо – никого нет; подходи, бери, что хочешь, если, конечно, ещё не утратил способность хотеть), произойти не может, как и не может произойти ничего, – это будет (не будет) означать лишь одно – только то, что в рамках Дня Сурка наступил вечер. Однако уже утром всё обязательно начнётся по-новой.

В частности, все пойдут в сортир, затем в ванную, а после на работу. Некоторые после работы пойдут развлекаться и одновременно тешить своё самолюбие в программу «Слабое звено» – отвечать на вопросы, многие из которых придумал я, что, в свою очередь, является уже моим частным случаем работы.

И ещё одно, точней – три. (Какая разница между одним и тремя, право слово?) Во-первых, я хочу предостеречь читателя от одной фишки. Ещё Илья Гавронский как-то сказал, что всегда был уверен в том, что глава в моём романе «Новые праздники», посвящённая раскрытию сути «божьего промысла», объясняющая, что все люди в конце концов станут одним единственным существом и почему это так – это лишь моя остроумная выходка, если не сказать игра экстремистского ума. Я разубедил его, но удивился. Удивился, несмотря на то, что восприятие казалось бы неглупыми людьми фразы Сократа «я знаю, что ничего не знаю» всего лишь остроумным каламбуром давно уже не является для меня новостью. Так вот, я не шутил сейчас. Не шутил ни в «Новых праздниках», ни здесь. Я вообще не люблю шутить и, не смейтесь, разговаривать тоже. Я часто шучу и много болтаю только потому, что родившись на свет, я оказался в заведомо безвыходном положении...

Во-вторых, когда Лермонтов, будучи студентом, один на всём курсе знал английский (коий был тогда тупо непопулярен,  в сравнении с французским и немецким) и, в силу этого имел возможность читать в оригинале английских романтиков (в частности, Кольриджа), а на вопросы однокашников (о чём, мол, книга? Ну скажи! Ну чего ты, прям, как не родной!) отвечал, что им не следует нагружать себя лишними знаниями, поскольку даже если бы они тоже знали английский, всё равно бы ничего не поняли – я думаю, он был прав.

В третьих, когда Дмитрий Воденников прочитал ещё в машинописи мой первый роман «Псевдо» и сказал, что ему он понравился, то сразу же счёл необходимым добавить, что более всего ему приглянулось якобы содержащееся там клаустрофобическое ощущение времени. Заאбись, блאдь! (Хотя, конечно, на самом деле, большое спасибо. Дима вообще приятный, хотя и позёр. К его чести надо сказать, что он откровенный позёр. Честный фраер, блאдь, что не может не внушать уважения в стране, некогда являвшейся одним большим исправительным лагерем… Да и было ли тут хоть когда-то иначе?..)

 

 

73.

 

Сразу после окончания шестого класса, прямо-таки в июне месяце, я лёг в больницу на обследование. Кажется, в основном, там обследовали моё сердце, чтобы понять-разобраться-решить, может ли человек с таким сердцем (я уж не говорю об уме и таланте) служить в вооружённых силах и защищать так называемую Родину-мать.

В палате нас было человек шесть, но я помню двоих: Саню из Ярославля, большого любителя Высоцкого, и дистрофичного чеченца Арсена из Хасавюрта. Было нам тогда по тринадцать лет. И еще не был разрушен землетрясением армянский город Спитак, и в Нагорном Карабахе неторопливо текла скучная мирная жизнь.

В тот вечер, после отбоя, мы с Саней вполголоса пели песни про Афганистан, про мальчишку, который уходя в армию, что-то такое сказал своей     девочке «сквозь грусть», а потом «пришёл домой в солдатском цинковом гробу». Потом заговорили о бабах. Он о своей Любке, я о Миле. Тогда же, собственно, я и сформулировал свой тезис о том, что идеальная, с моей точки зрения, женская грудь должна помешаться в руке, но сосок, по возможности, должен быть крупным.

И тут произошла довольно странная вещь.

Казалось бы, что тут такого – просто, казалось бы, в разговор вмешался Арсен. Просто ему, казалось бы, стало скучно. Но лажа была в том, что на тот момент он был, возможно, большим ребёнком, нежели мы с Саней. Поэтому он и начал меня примитивно, по-детски, дразнить: «Коза Милка! Милка – коза! Коза Милка!»  Откуда, право, взялось в нём такое тонкое языковое чутьё, извините, нашего языка! Мне неведомо это. Не знаю, почему.

Но я неожиданно понял, что наступил момент X. С чего я это взял – не понимаю. Ведь тогда я ещё, мало того, что не пил каждый день, но даже курить не пробовал. И я очень спокойно сказал: «Арсен, если ты ещё раз скажешь «коза Милка», я дам тебе по морде!» Он, конечно, не замедлил это повторить снова. И тогда...

Если честно, мне скучно даже описывать свои чувства, когда я встал с кровати и пошёл к Арсену. Основным действительно была скука и ощущение принуждения. Мне не хотелось давать ему в морду, но вариантов у меня уже не было. Можно, конечно, сказать, что, мол, лежачего не бьют (я, кстати, его и не бил – просто дал по морде разок и всё) и прочую тупую обывательскую хуйню, но вы поймите, злобный мелкий чеченец был мною честно предупреждён, и сам меня спровоцировал. Хотел, видимо, посмотреть, что я сделаю. Возможно, не верил, думал, что я слова на ветер бросаю. Но я подошёл, сделал над собой усилие и действительно дал ему в морду, аккуратно под левый глаз. Вслед за тем я извинился и напомнил, что я его честно предупреждал.

Через некоторое время Арсен тоже встал, подошёл к раковине, намочил казённое вафельное полотенце и приложил к скуле. Вероятно, не хотел расстраивать родителей, которые обещали навестить его утром.

Однако, он не называл больше Милу козой…

 

Вспоминая об этом эпизоде, я, человек попсовый, конечно задумываюсь, что с ним стало потом. Может он стал одним из чеченских полевых командиров? Может сражался на стороне אбаных федералов? Может быть его уже нет в живых? Может. А может они с родителями давно уже съאблись куда-нибудь на Аравийский полуостров и он, мало того, что прекрасно себя чувствует, так возможно иногда ещё и вспоминает о той дурацкой истории.

Люди примитивны. До тех пор, пока они не получат по אбалу, им и в голову не приходит воспринимать тебя всерьёз. Скучно, но однозначно...

 

 

74.

 

Иногда же я думаю по-другому и даже по-третьему, но истинная причина того, что многие принимают за мою непоследовательность, заключается в том, что я всё могу понять, всё могу представить себе, всё оправдать, всё заклеймить, всё разрушить и всё построить. Таким меня создал бог, и, если даже создав меня и увидев, что вышло из под хאя его, он и заплакал, то только от ясного и острого понимания той простой непреложности, что Пигмалион должен умереть. Галатея слишком прекрасна. Даже странно, что не произошло наоборот – то есть, что не Галатея создала себе Пигмалиона, дабы тешить себе пאзду.

Тем не менее, иногда мне кажется, что людей надо, если уж не любить, то по крайней мере оставить в покое. Но тут есть один парадоксик. Ведь чтобы среднестатистические люди были счастливы, чтобы действительно ничем их не беспокоить и не волновать, им нельзя прекословить и нужно довольно часто им подчиняться, потому что с какой стороны на них ни посмотри, почти все они, в самой основе своей,  – посредственные, довольно тупые и злобные твари…

Наверное, моей основной проблемой является то, что мне слишком ясна ваша игра. Когда я играю в неё, я всегда выигрываю, но мне скучно. Поэтому я всё время норовлю играть в свою, в которой победителей быть не может, как и в любой третьей мировой войне.

Я точно знаю, что Катя права, когда говорит о так называемой Церкви Святого Результата и о естественном отборе как о единственной мере вещей, и это, де, заאбись. Это, конечно, так, но что это за мирок-то такой, и какая скука изо дня в день побеждать людей, которые по определению, по условию задачи, не являются мне достойными соперниками! (Восклицательный знак здесь не означает истерики или какой бы то яркой эмоциональной окраски. Восклицательный знак неуместен в предложениях со словом «скука», но этого требует русский язык. С пятой стороны, русский, как и любой иной, придуман людьми, а всё, что придумано людьми – хאйня. Нехאй тут удивляться!)

Не побеждать я не умею, потому что все люди очень слабы. Меня, конечно, можно ударить или убить, но любой из ударивших меня обречён доживать свой век с ощущением собственной никчёмности, а это, надеюсь, страшно. Меня нельзя бить, потому что я священен. Я, блאдь, и есть святой грааль. Верьте люди, это так.

Ну какая, к чёрту, Церковь Святого Результата?!. Для одного что-то там – результат, а для другого – собачья хאйня. А кто-то и вовсе добивается собачьей хуйни осмысленно. Всякое бывает. Просто Катя, как практически все из нас, сидя у себя на кухне желает властвовать миром и душами в той сфере, которая представляется ей наиболее важной, разумеется, в силу того, что она чувствует себя в ней компетентной. Но сфера эта представляется важной только ей, подобно тому, как только мне кажется важной та, в которой мне поистине нет равных. Равных нет, потому что никому больше это неинтересно, но тех, кому самое святое моё до пאзды или похאй, я считаю уродами, подлежащими физическому уничтожению, ибо коль скоро им наплевать на такое, значит им наплевать и на многое другое, и самые разнообразные Холокосты и Катастрофы будут повторяться на нашей планете вновь и вновь до тех пор, пока Зло не будет устранено в самом корне: пока не будут уничтожены или как-то плюс-минус гуманно нейтрализованы эти вот тупые, никчёмные, и одновременно очень агрессивные «люди»…

Мы разные, у нас разные желания, что тоже никак не беда, потому что всё однохאйственно. Катя, правда, не считает, что это так. Но я не считаю так, как считает Катя. Выходит, опять нет никакой разницы. Мало ли, кто что считает? И, тем более, мало ли, кто что делает? Не надо просто ни на кого давить. В частности, не надо давить на меня! Я за это убить могу…  

Мне приходилось говорить это о себе и раньше, но это были скорее мантры. Теперь я понимаю, что это правда. Поэтому второй раз я повторять не буду. А то вы подумаете, что и сейчас это только слова, а потом, когда я убью вас (разумеется, за дело), я не смогу быть полностью уверен, что предупредил вас в полной мере и действительно дал вам шанс выжить, а это для меня важно.

Я знаю ещё одну даму, которую хлебом не корми – дай поговорить о естественном отборе и, в особенности, о доминантном принципе. Этим самым примитивным принципом она руководствуется на работе и в семье.

Уже 150-200 грамм самого наибанальнейшего красного вина запускают в ней необратимые процессы. Её начинает нести. Она говорит, что всё хאйня, кроме пчёл. Просто есть люди, которым дано и которым нет. Есть, с её точки зрения, какие-то сильные и слабые. Интересно, к какой      из этих двух категорий принадлежит её муж, который вот уже двадцать пять лет носит её на руках с упорством барана, а в короткие передышки читает книжки о свободе воли и выбора?..

К какой категории эта тварь относит его сама, за всю жизнь не сделавшая и даже не подумавшая ни о чём таком, что выходило бы за рамки твёрдой «четвёрки»? Нет, конечно, у неё всегда было «отлично». «Пятёрку» ей ставили по вечному принципу педагогов-мужчин – ну, она же девочка, она старается, заслужила своим упорством. Симпатичная попка ея заслужила, если быть точным. Действительно, сколько бедной девочке приходилось сидеть в ленинской библиотеке с её посредственными способностями! Но она была упорна. И давно уже прочно занимает не последнее место у себя на работе.

Поэтому иногда, глядя на её мужа, я думаю, что бунт – это слабость, а иногда, глядя на него же, полагаю, что это всё-таки сила... которая, может быть, ему не дана.

Ещё сегодня у учащихся средних школ выпускной бал. В телевизоре, где-то в районе five-o-clock(а), нарисовались их примитивные, тупые, скучные лица. Один юноша сказал в микрофон и на камеру так: «Всё впереди! Столько возможностей! Я поступлю в институт, стану высококлассным специалистом и устроюсь на хорошую работу!»

Логично. Цепочка безупречна. Устроиться на хорошую работу – предел мечтаний! Молодец, блאдь! «Я устроюсь на хорошую работу, постепенно стану таким же тупым бараном, как небеспочвенно презираемые мною мои же родители, создам семью с такой же «успешной» козой, как я сам, и мы родим детей, из которых, не без труда, но всё-таки сделаем в конце концов таких же тупых баранов, какими вот уже совсем скоро, на радость нашим мамам и папам, станем мы сами...»

Может быть, он уже не первый год является сотрудником ФСБ? Насколько я понимаю, молодые им тоже нужны. Кто-то же должен зомбировать юное поколение на надлежащем синхронном срезе. Но кто зомбирует их самих? Или ФСБ – бог?..

Я, кстати, уверен, что дома в 99-м взорвали они, и в этом уверены все нормальные люди. Те, что всегда получали «тройки», потому что педагоги были уродами. Быдло неспособно оценить Человека. И вообще, не надобно бы быдлу этого дозволять...

75.

 

Когда я думаю о разнице между Лимоновым и Сорокиным (разумеется, в рамках моего восприятия, поскольку иного мне как-то не дал господь), я неизменно нахожу её в их социальном статусе. Как в статусе авторов, так и в статусе их произведений. И эта разница зачастую не в пользу Сорокина, опять же, лично с моей точки зрения.

Дело в том, что для меня как для последнего из могикан, по совместительству являющегося первым в Роде, сохранила свою непреложность такая этическая и даже эстетическая категория как честность. Можно сказать и так, что честность, вопреки всему, не утратила в моём случае качества категории эстетической. Более того, и этика тоже не пустой для меня звук, хотя лишь до той поры, впрочем, пока в ней есть своя неповторимая и ИНДИВИДУАЛЬНАЯ эстетика. В этой связи, я считаю, что иногда можно бить людям лица, блевать на соседей в метро или ссать в лифте, но это можно, во-первых, не всем, а, во-вторых, даже тем немногим, кому можно, можно не всегда, но лишь тогда, когда это необходимо для реализации авторского замысла. Как определяются такие допустимые ситуации? А по общему эстетическому контексту, куда входят следующие параметры: 1) Время и место действия 2) Предыстория ситуации на микро- и макроуровнях, т. е. соотношения между историей Повода, которая может не превышать и секунды, и многолетней историей Причины, каждое мгновение которой также обладает теми же микро- и макровременными и ситуационными контекстами 3) Важен также и адресат «творческого» акта. Если это сам Автор, то это ещё не значит, что сие есть онанизм и фигня. Хотя бы потому, что онанизм бывает весьма результативен. Скажу прямо, если бы люди время от времени не снимали сексуальное напряжение именно путём мастурбации, маньяков и, собственно, преступлений было бы гораздо больше, и это было бы уже посерьёзней, чем наш новый неуловимый Джо в лице «терроризма и экстремизма». Тем не менее, если это всё-таки онанизм, он может оказаться и недостаточно убедительным аргументом для признания данной ситуации Допустимой.

Таким образом, важно ещё и то, кто дрочит в каждом конкретном случае, и кто водит его рукой. Если это Божественное Провидение, то можно и проблеваться неистово какой-нибудь тётеньке на белую блузку или дать в морду хорошему знакомому. А если какая-нибудь малообразованная агрессивная хאета, то нельзя. Опять же возникает вопрос, кто будет определять. Смотри тогда главу 69-ю! Если ясней не станет, начни с первой!..

Так вот, стало быть, Лимонов и Сорокин. Ну что тут скажешь?! Всё-таки Сорокин развлекает, и сам он тоже вероятно большой любитель развлекаться. Спору нет, он – очень талантливая катапуська, и развлекает неплохо. Развлечение – его цель. Точнее, проекция его личных развлечений на читателя. В основном, на тонконосых и тонкогубых уродов-эстетов. (У меня, если честно, тоже довольно тонкие губы, но борода это надёжно скрывает.)

Лимонов же, если и развлекает, то лишь потому, что гениальный рассказчик, но самое главное, все его книги заряжают энергией не только субтильных мальчиков-интеллигентов, но даже самых закоренелых дубиноголовых уאбищ, каковыми в своё время кишмя кишела его НБП. К тому же Эдуард Вениаминыч сам сгорает в пламени своего героического безумия, совсем как Прометей в лучшие годы. Это всегда подкупает (конечно, если это понять, а тут единственное что помогает – это наличие мозгов; следовательно, здесь всё сложно). Честно скажу, мне стоит большого труда сохранять в этой ситуации спокойствие. Может быть, если верить Сорокину, моё сердце ещё не проснулось. Зато, блאдь, у него оно проснулось, насколько я понимаю. Молодец, אпть! (Если честно, то, что Лимонов сидит в Лефортово, а не объясняет в ООН новые правила игры от лица самой большой страны в мире, я считаю Допустимой Ситуацией для того, чтобы взорвать нахאй Кремль*, но это, конечно, сложнее, чем нассать в лифте*. Я понимаю, дважды два умею сложить. Как вы помните, будет 0.)

Кстати о пламени. В 1600-м году по приговору אбаной инквизиции был сожжён на костре Джордано Бруно. Как известно, ограниченному кругу лиц, он написал не только «О множественности обитаемых миров», но и много других вполне заאбатых книг, среди которых и злая сатира «Ноев ковчег» и панегирик «О героическом энтузиазме».

Энтузиазм, следует признать, не довёл его до добра. Он хотел бороться и дышать, вечно стремиться к Абсолюту, но больше этого не хотел никто...

Я думаю, он достиг Абсолюта, по крайней мере, в формулировке Николая Кузанского, идеи которого в том числе развивал, когда огонь, уничтоживший кожу и глаза, вошёл через глазницы и носоглотку в его мозг.

Абсолютный «максимум» и абсолютный «минимум» встретились. Бесконечно ничтожные люди уничтожили бесконечно великого Джордано Бруно. Люди не простили ему идею существования во вселенной нескольких богов и нескольких абсолютов. Люди не выносят даже существования двух полярных точек зрения, да и вообще два полюса – это вечная издёвка над буридановым ослом человечества. Людям было бы куда уютнее в одной точке и желательно никогда не двигаться с места.

Наверное, большинству людей было бы лучше родиться цветами. Во всяком случае, мне было бы приятней на них смотреть. Иногда я бы дарил приглянувшихся мне людей А. Хоть какая бы тогда была от них польза.

Люди не могут жить с мыслью, что, как говорил кролик у Александра Милна, «я» на свете много. Они так не могут. Это не укладывается у них в голове. Равно как и афоризм Сократа «я знаю, что я ничего не знаю». Нет, им подавай всё и сразу!

Но... их «всё» у Джордано Бруно с лихвой умещалось на ладони. Тогда они убили его...

 

* (2.10) For mudaks only!!! Я не оправдываю убийство! Я оправдываю Творчество!.. ))) 
* (3.10) Я – бог не потому, что я всѐ могу, а потому что такой же хороший гусь, в человеческом плане… ))

 

 

76.

 

Девушка Лена, секретарша частного охранного предприятия таможенного терминала «Останкинский», отвела нас на склад под озорные улюлюкиванья Вовы, который там работал уже полгода и в подходящий момент, как и обещал, условно мне свистнул.

Там мы подобрали мне форму: две пары чёрных штанов (летний и зимний варианты); чёрную и голубую рубашки с какой-то левой эмблемой данного ЧОПа; зимнюю куртку на меху; очень приличный чёрный свитер, в котором впоследствии было не стыдно появляться даже на вечеринках; беретик; зимнюю трикотажную шапочку и довольно хорошие, да к тому же симпатичные, ментовские ботиночки на шнурках. Я сгрёб всю эту кучу, распихал по двум целлофановым пакетам, и мы пошли к Вове-начальнику для получения дальнейших инструкций.

Вова-начальник подмигнул Вове-другу, и в довершение своего спича сказал: «Система наказаний у нас простая. Если что – бить будем рублём!» И мы, счастливые, вышли на улицу и поехали ко мне.

У нас было немного с собой, но поскольку ещё не пробило и полдня, нас только чуть-чуть подкумаривало, и мы решили оттянуть удовольствие и сделать всё в цивильных условиях.

Вмазавшись у меня в комнате, мы ещё и покурили травки и, откинувшись на спинку дивана, предались смелым мечтам о грядущей и повсеместной победе «Новых Праздников». Послушали музыку. Как обычно, мою. Песня «Yellow субмарина» неожиданно привлекла Вовино внимание и впоследствие мы её тоже сделали уже с ансамблем. Припев там звучал так:

 

Yellow, yellow, yellow субмарина -

Ты моей простой души!

Ты слишком долго слишком пела,

Так пойди же попляши!..

 

И вокруг там всё было в каких-то совершенно идиотских звуках, и всё это было полным бредом, но засоряющим мозги надолго и прочно, что тогда казалось достоинством. Я, кстати, поначалу был против этой песни в программе, поскольку она была совсем не трогательная и не нежная, в отличие от остальных, и даже не шизовая. Когда мы всё-таки от неё отказались, я не был расстроен. Но были и другие песни, и мы знали, что материал ломовой. Думали так. Были уверены в том. Так предпочитали считать. Полагали, что искренне.

Сколько раз, сидя потом на работе в «охране», за огромной деревянной кафедрой, слушая грёбано «Наше радио» или «Хит FM», я понимал, что в нашей весовой категории нам нет равных. И без конца вмазывался, что, как известно, не влияет на качество прослушивания. Героин не трава и не водка – это вам любой подтвердит. На нашу первую роль могли претендовать только «Гости из будущего», но у тех всё-таки не было в текстах достаточной глубины (вернее, она там безусловно была, но от большинства людей пряталась) или СашаЧ, но у той слишком уж это было всё по-совковому.

Мог ли я тогда предположить, что пройдёт всего год и после нашей поездки в Австрию с «e69» окончательно развалятся «Новые Праздники», Света уйдёт петь в «Кукурузу», а остальным, включая меня, будет предложено стать музыкантами этой самой СашиЧ?..

Ясное дело, я отказался и пошёл работать в «Ex libris» при «Независимой газете». Остальные согласились и проработали с ней ровно... два месяца (окрылённый Вова явно поторопился уволиться из «охраны»). Моё место в их коллективе занял Петя Костин. Сначала только в команде, а потом и в Вовиной жизни.

В своё время, на пару лет раньше, подобный эпизод уже имел место в моей судьбе. После записи первого нашего альбома «Чужой язык» я, стиснув зубы, переписывал кассетки и носил эти אбаны «демки» по разным лейблам и радиостанциям. Где-то вообще говорили честно, что без мазы, где-то говорили «мы думаем» (разумеется, о чем угодно, но только не о судьбе моего «демо»), а в «Альбе-рекордс» с моими песнями и вовсе случилась классика жанра. Скажу честно, с «Альбой» я связывал некоторые надежды, поскольку к тому времени неплохо знал лично и Серёжу Гурьева и Олю Барабошкину, подвязавшихся там трудиться. И они тоже знали меня по «Другому оркестру», каковому во время оно даже покровительствовали. Барабошкина же и вовсе преподавала когда-то «информатику» у нашей виолончелистки Иры Добридень, а Ирин одноклассник, нас же и познакомивший, Олег Тогоев таскал ей почитать первые номера «Вавилона».

Где-то через месяц после того, как кассета с «Праздниками» оказалась у них, мне позвонил Гурьев, и сказал: «Здравствуй, Макс!» своим трогательным, располагающим к откровенному общению голосом и предложил стать аранжировщиком Вики Морозовой, одной из бывших вокалисток легендарного «Хאй забей!». Я так по сей день и не в курсе, она ли пела знаменитую «выאбать лошадку на скаку» или какая другая баба (по-моему, всё же она), но я с отчаяния согласился, уволил всех её музыкантов, кроме басиста, который был хорош, а потом ещё круче уселся на героин и всех продинамил. Нехорошо получилось.

Впрочем, не надо было срать в мою чистую душу. Я хотел и хочу переделывать мир, а он хочет заставить меня на себя работать. Да хאй-те тебе в рот, мил-человек!.. 

Перед Викой же я по-прежнему чувствую себя виноватым. Но лишь в том, что не отказался сразу. Прости, пожалуйста, Вика.

 

(Кажется, я опять какую-то хאйню написал. Впрочем, что за беда, бывает... Люди не хозяева своим мыслям, но проверить правоту этого утверждения решительно невозможно. Тем, кто считает, что это вопрос Веры и что это вообще вопрос – прямая дорога в программу «Слабое звено»! Там Маша Киселёва вам всё объяснит и будет сама не рада. Работа такая. Она тоже себе не хозяйка.)

 

 

77.

 

Сразу хочу сделать запоздалое предупреждение: я ничего не знаю о жизни и не имею ни прав, ни шансов на делание выводов. Я знаю только одно: в этом мире, как, впрочем, и в любом другом, никто не знает больше меня. Почему? Да потому что всё однохאйственно. Это истина в последней инстанции. Ещё я постоянно вру. В основном, сам себе. Как и все остальные живые несущества.

Мне очень скучно с людьми, у которых есть какие бы то ни было убеждения, а убеждения, как известно, есть у всех. Я не понимаю, как можно не понимать очевидной вещи, что убеждения – это такая же PR-фишка, придуманная в тайной канцелярии небес и только для того, чтобы скрывать от нас истинное положение вещей. Нельзя позволять себе иметь убеждения, потому что как только человек приходит к каким-либо выводам и в чём бы то ни было убеждается, им становится настолько легко управлять, что настойчиво хочется ненавязчиво умереть со скуки.

Люди говорят – это, мол, ерунда. Да с чего вы это взяли-то? Люди говорят – это гениально. Да почему? Люди говорят – для того, чтобы «бу-бу-бу», надо «бу-бу-раз-бубу». Да с какой такой стати? Люди говорят тогда, что не бывает иначе. А вы всё видали, всё знаете, везде бывали? Люди говорят, мне это неинтересно. Ну неинтересно, и не выאбывайтесь тогда! Мало ли, что неинтересно мне! Люди говорят – это круто, это высший пилотаж. Да по сравнению с чем, блאдь, позвольте вас спросить?!.

Тогда, понимая, что они слабы перед силой моих аргументов, они начинают смешно махать своими из жопы растущими ручками и говорят – ну-у, это всё софистика! Когда они произносят это слово, и у них самих и у всех окружающих (не исключенье и я) в голове всплывает эпизод из кинофильма «Семнадцать мгновений весны». Штирлиц медленно, но верно вербует пастора Шлага. Пастор Шлаг пытается что-то втирать ему про добро и про справедливость, но бравый штандартенфюрер перебивает его: «Ну-у... это всё софистика!», мол, хאйня это всё, захлопни пасть, интеллигентный баран, и послушай, что скажу тебе я.

В телевизионных ток-шоу, посвящённых животрепещущим темам (интересно, для кого они являются животрепещущими?), выражаются чуть более корректно. Это делается так. Оппонент со смиренностью судьи, выслушивающего последнее слово осуждённого на смерть обвиняемого, выслушивает говорящего. Только недовольно хмурятся бровки и в презрительной ухмылке ходуном ходит вонючий роток. Наконец приходит время говорить самому. «С одной стороны, я с вами согласен, я вас понимаю и т.д., но с другой...» И тут становится ясно, что для него важна только его, другая, сторона, а та, с которой он якобы согласен, якобы понимает, она именно что «но...». Её нет. Нет никакой другой стороны. Понимал бы он другую, не было бы возражений, не было бы его. И было бы это, наверное, здорово, если б не было людей, которые с одной стороны что-то понимают, а с другой – не понимают нихאя и ни в чём...

Есть, впрочем, и более деликатные индивиды. Они говорят так: «Я, может быть, в чём-то с тобой и согласен, но, видимо, тут сказывается разница темпераментов»*...

 

* (2.11) Существует легенда, согласно которой господин Микеланджело своими руками убил некоего юношу, чтобы потом писать с жизненно необ-ходимой ему натуры. И я не вижу в том ничего дурного!.. Но… видимо, тут сказывается разница темпераментов!.. )))

78.

 

Рапорт повелителя

божественных внутренних ветров,

старшего офицера внутренней авиации

Максима Скворцова,

командира эскадрильи

имени Салавата Оливье,

Скворцова Максима Юрьевича

 

По-моему, всё-таки именно 29-го декабря 2000 года у меня вышла книжка «Душа и навыки», куда вошли четыре моих романа, расположенные строго в хронологическом порядке. Мол, путь, блאдь. Дзэн, אпты: «Псевдо», «Новые праздники», «Душа и навыки» и «Космос».

Эту довольно увесистую книгу в твёрдой серой обложке издал в своём «Автохтоне» Серёжа Соколовский. Год издания, естественно, был поставлен 2001 – хאли там, два дня оставалось до тысячелетия нового! Вообще, это всё очень странная история. Расскажу вкратце, но по порядку.

Сначала в возрасте двадцати двух лет я написал «Псевдо», отчётливо понимая, что это едва ли литература и бесконечно этому радуясь, ибо к тому времени литературу и литературщину успел уже веско возненавидеть. Тем более – современную. Всё ж таки не зря ж на филфаке учился – щи не лаптями хлебаю и по сей день.

Я в ту пору был авангардистом не только в искусстве, но и по жизни и потому очень себе самому соответствовал. И ещё, помнится, был очень силён. Да. Кстати, убеждения уже тогда отвергал, хоть и есть в этом логическое противоречие. Потом в моей жизни появилась Имярек, и мы с ней полюбили друг друга крепко, но из того ничего не вышло, и она укатила в Дойчлэнд. Тут, к тому же, ещё развалился «Другой оркестр», личная жизнь совсем расстроилась, и уже в следующем 1996-м году в меня новый пафос проник.

И многое я в себе поменял. Искренность и любого рода пытливость вкупе с романтическим натиском перестал я считать достоинствами, ибо удумал себе такую мирокартинищу, согласно которой все эти хрени (вообще чистое искусство и искусство «серьёзное») оказались не более чем проявлениями эгоизма автора, а тупая служба народу (народу, прямо скажем, тупому – оттого и служба тупая только возможна) стала казаться мне благом и долгом интеллигентного, блאдь, человека. Именно тогда вместо симфоний и хитровыאбанных фортепьянных пьес, я стал сочинять простенькие песнюшки (совсем просто так и не научился, искренне каюсь) и учиться делать попсовые аранжировки. Ещё стал писать на заказ (благо, стали заказывать) тексты для эстрадных песен, сочинённых другими старателями.

Потом, примерно тогда же, зимой девяносто шестого, я создал группу «Новые Праздники», но дела шли неважно и во многом из-за неуместного моего правдоискательства. Но не только из-за него, а ещё, как принято говорить, в силу объективных причин.

И в тоске и печали вперемешку, как водится, с пафосом грядущих побед, воспользовавшись перерывом в студийной работе по записи «Праздников», охאевая от «объективной» невозможности закончить проект, я меньше чем за месяц написал роман «Новые праздники». Как только я его завершил, запись песен в скором времени тоже весьма удовлетворительно кончилась.

Большинству нормальных и клёвых людей она нравилась, и мы со Светой собрали живую команду. Место басиста, как обычно, занял Вова. И мы стали репетипетировать, а потом я сочинил песню «Горе чужое», и от собственной гениальной правоты у меня совсем поехала крыша + продолжение пאздостраданий по Имярек + параллельная влюблённость в Свету (опять же, блאдь, Пигмалион с Галатеей). Я распустил команду, проведя с каждым индивидуальную беседу, с оной целью приехав к каждому в гости. Сразу после этого я уехал сначала в Новгород, а потом в Питер. Из Питера вернулся обратно в Москву. В поезде сосед, типичный командировочный лет за пятьдесят, предложил мне водки, но я отказался. К тому времени ещё не успел просечь кайфа бухла.

Я приехал в Москву и неожиданно написал «Душу и навыки», отличавшуюся от моих прежних романов содержащимся там существенно более развитым чувством юмора и существенно же при этом большей אбанутостью при довольно развитой игровой (чуть ли не кроссвордной) общей эстетике.

По окончании работы над «Душой и навыками» я неожиданно для себя подсел на героин. Когда я слез с него в первый раз, для чего, опять же, по первости пришлось полежать в «наркологичке», я в полном смятении чувств, ни говоря уже, блאдь, о навыках, написал роман «Космос», в котором походя констатировал свою духовную смерть (скорее всего я был прав, хоть и слишком смел). В принципе, в первый раз я умер в 1995-м году и даже включил в произведение «Достижение цели», которое тогда писал и жанр коего определял как «практикум», вставную новеллу под названием «Повесть о мёртвом Скворцове». Но это произведение большинству читателей неизвестно, и, скорей всего, это хорошо, хотя Никритин, читавший его, сказал, что это чистый дзэн. Я же полагаю, что слишком чистый. (Кажется, Живовой тоже нравится.)

После написания «Космоса» я лёг в «дурку», а когда выписался оттуда, снова начал в каком-то сомнамбулическом состоянии, но весьма последовательно ходить по всяким звукозаписывающим лэйблам, в общем-то, нисколько не надеясь впарить им «Новые Праздники». Но... всё-таки ходил. Когда мне опять, последовательно же, все отказали (многие, я уверен, даже не стали слушать), я понял, что дело – дрянь, и стал работать корреспондентом отдела информации «Независимой газеты».

В этот период у меня появилось стойкое ощущение, что по жизни я, в принципе, всё сказал како в литературе, тако и в музыке. То есть, конечно, так можно продолжать и дальше, как, собственно, все и делают, и не жужжать, но вот если, например, я неожиданно сдохну, то мне не будет стыдно за бесцельно прожитые годы, поскольку я действительно немало успел, хоть и мало кто знает об этом. И я действительно всю жизнь старался говорить сердцем и считаю, что это самое главное.

Тогда-то я и понял, что все мои романы, если и должны быть изданы, то одной толстой книжкой, дабы реально быть вещью в себе в полной мере, каковой вещью являюсь и я сам. И тогда же, весной 1999-го, мы договорились, что Данила Давыдов напишет к этой гипотетической книге предисловие, но когда она выйдет и выйдет ли вовсе, мы, конечно, тогда и знать не знали. Я знал только, что надо тупо искать  на неё деньги и ни в коем случае не связываться с Кузьминым.

Ещё той весной мне казалось, что эта книга должна называться «Всё-таки хאй!..», но, как известно, впоследствии всё-таки не стал выאбываться, а банальное ощущение, что я один на один с этим миром, да, было. Что тут скажешь!

Потом я неожиданно для себя занялся возрождением «Другого оркестра» по просьбе Саши Левенко и на базе духовиков группы «Пакаvа ить»; уволился из «Независимой газеты», снова собрал «Новые Праздники», и уже к концу сентября снова сел на героин, и уже на иглу. В период второй подсадки я зарабатывал на жизнь покраской подоконников и парапетов на крыше здания ГРУ.

Духовики «Пакаvы ить» задерживались в Голландии, и возрождение «Другого оркестра» как-то отошло на второй план, хотя я и создал 12 вещиц для семи исполнителей: бас, фортепьяно, туба, тромбон, саксофон, виолончель и вокал. Зато «Новые праздники» возрождались вовсю. И так же вовсю мы с Вовой вторично садились на героин. Если в первый раз мне помог сесть Вова, то теперь той же монетой (к большому его удовольствию) платил ему я. Тогда-то он и помог мне устроиться на работу в «охрану».

На сей раз мы сели очень быстро. Меньше чем за месяц моя доза выросла до такой степени, что грамм я старчивал дня за три-четыре. Однако уже в середине ноября мне удалось слезть на сей раз безо всяких лекарств и врачей. На всякий случай мои друзья взяли меня под домашний арест. С утра до вечера я находился в студии при московской консерватории, а в два-три часа ночи мы на тачке уезжали домой к Алёше и его супруге. Теперь я, кажется, начинаю понимать, что они всё-таки очень помогли мне. Когда я начинал писать этот роман, я ещё не понимал этого. Теперь понимаю. Жизнь идёт. Я благодарен им. Не суть.

В конце января 2000-го года я покинул студию, и репетиции «Новых Праздников» возобновились в прежнем составе, не считая того, что вместо Вани Марковского на гитаре стал играть Костя Кремнёв, лидер группы «Кегли-Маугли». К этому времени Вове тоже удалось слезть.

Одновременно с «Новыми Праздниками» начались репетиции «Другого оркестра», поскольку «Пакаvа ить» наконец-то вернулись, и репетиции с Чеховым. Во всех этих трёх командах играли мы с Вовой. Иногда у нас случалось по три репетиции в день. Мы больше не торчали. Только раз в три-четыре дня пили коньяк. Тогда-то я и сформулировал для себя новый внутренний девиз «No drugs! No depression!» Поначалу получалось.

Также в этот один из самых счастливых периодов моей жизни активизировалось «e69» во главе с Костей Аджером. Данная активность привела к тому, что «Термен-центр» выслал нас на фестиваль «Muzik protokol» в Австрию. Это случилось уже в октябре. Тогда же А в первый раз и, надеюсь, в последний, прыгнула с парашютом.

Когда я вернулся из Австрии, «Новые праздники» окончательно развалились, но тогда у меня были уже другие фишки, и я позволил себе роскошь отнестись к этому философски. Что это были за новые фишки и почему развалились «Новые праздники»? Сейчас расскажу.

«Новые Праздники» развалились по очень простой причине. По той самой причине, по которой разваливается в этой стране всё, за что ни возьмись.

Несмотря на серию крайне удачных весенних концертов, после каждого из которых к нам подбегали люди (ко мне девочки, к Свете – мальчики) и опять говорили-говорили, какие мы замечательные и спрашивали, где нас послушать, на что меня так и подмывало ответить «в пאзде», но я сдерживался и говорил «такого-то числа –  «Art garbage», такого-то – «Швайн», такого-то «Бу-бу-бу» и т. д.» Несмотря на всё это и на то, что люди, в общем-то, приходили на нас по указанным адресам, всё-таки опять ничего не вышло.

Денег платили чисто символически. Запись нашу никуда не брали. Так, например, экс-барабанщик «Кукурузы» Толя Бельчиков, олдовый человек лет пятидесяти, послушав нашу запись, в которой нам помогал Серёжа Хомабузарь из «Джуманджей» (барабаны), сказал: «Макс, музыка стильная, всё классно, но всё очень культурно – здесь это вряд ли пойдёт». Ещё, помнится, ему очень понравилось, как поёт Света.

Месяца через два она стала вокалисткой «Кукурузы», окончательно сменив госпожу Сурину. Есть ли связь между прослушиванием наших песен Бельчиковым и Светиной работой в «Кукурузе» я не знаю. Самое смешное, что скорей всего нет. Там всегда была другая завязка через гитариста Мишу Клягина.

А Вову просто всё заאбало. Мы с ним сразу после моего возвращения из Австрии деловито прогулялись и попили тёплого пива. Пришли к выводу, что не имея хотя бы тридцати штук баксов – без мазы соваться. Рынок занят. Колбаса у нас действительно неплохая, но мест нет. За место деньги надо платить, а их тоже нет. Кого אбёт, что колбаса хорошая?! И мы развалились...

А что до других фишек, то ещё в июне совершенно неожиданно появилась реальная возможность издать мою книгу, блאдь, жизни, книгу, блאдь, моих внутренних джунглей, блאдь. Я даже сам в это не верил – так реально вдруг всё оказалось. 

Самое смешное, что когда у этого дела не было никаких перспектив, я в глубине души обречённо надеялся и хотел, чтобы эта книга вышла в канун наступления нового тысячелетия. Мне казалось, что это было бы очень логично. Каково же было моё удивление, когда так оно всё и вышло на самом деле.

Ещё в мае Давыдов поговорил с Соколовским. И Никритин тоже с ним параллельно поговорил. Я до сих пор не могу понять, почему Соколовский всё-таки взялся за это. А спросить боюсь. Вдруг он ответит мне что-то такое, отчего я расстроюсь!

А в июле-августе и вовсе нашлись на неё деньги. Никритин помог, его приятель Теплов помог. Так что мне было, чем заняться, когда всё развалилось (проект Чехова в форме живой команды тоже, кстати сказать, на тот момент приказал долго жить. И с духовиками «Пакаvы» тоже ничего не вышло).

Но я подумал с несвойственной мне ранее мужественностью, да и хאй с ним. Путь, мол, он и в Африке путь! Одна электричка сломалась – не беда, на другой поеду. И, казалось, было поехал.

Вышла книга. Толстая, серая, твёрдая. Определённый сорт бумвинила с Соколовским ждали недели две. Дождались. Смешно получилось. Пришёл с этой книгой к Кате, то бишь отнёс её в Церковь Святого Результата со словами: «Вот тебе, Катя, мой результат!» Она одобрительно улыбнулась.

В день, когда книжка вышла, 29 декабря 2000 года, А, которая, мягко выражаясь, её недолюбливает, тем не менее сказала: «Пойдём купим вина, отметим». У неё были деньги, а у меня тогда не было. В «Экслибрисе» платили 90 долларов в месяц, и к тому времени я не успел получить даже первой зарплаты, потому что её немилосердно задерживали.

Мы выпили вина, и А сказала, что она любит меня, а не мои порнографические книжки, и ей всё равно, что я пишу, потому что я ей интересен и любим, опять же, безо всяких книжек и музык. Тогда я открыл эту самую книжку; в частности, роман «Псевдо», и прочитал ей текст, который она только что невольно почти дословно произнесла. Она засмеялась.

Потом была презентация, которая получилась. Без ложной скромности могу сказать, что такой презентации не было ни у одного русского писателя. Впрочем, может оно им и не надо. Не врубаются, что это круто.

Меньше всего мне хотелось, чтобы это действо было похоже на обычные презентации книжек, когда издатель или автор предисловия представляет почтенной публике героя дня в коротких штанишках со словами: «Вот Вася. Он писатель (как говорит А). Он написал (соответсвенно) книжку». И все кричат: «Попросим! Попросим!» И Вася, блאдь, снисходительно улыбаясь, начинает читать с таким видом, будто он сейчас от счастья потеряет сознание, а то и вовсе откинет копытца.

Нет, получилось иначе. Получился, блאдь, мультимедийный перформанс. В интерпретации Илюши Кукулина, опубликованной на «Вавилоне.ru», это выглядело так, как собственно, это и было на самом деле:

 

Презентация книги романов Максима Скворцова "Душа и навыки" (М.: Автохтон, 2001) была организована как мультимедийный перформанс. Под музыку, частично подобранную Скворцовым (из репертуара групп, в которых он принимал участие – фри-джаз-группы "E-69" и easy-listening-группы "Новые Праздники"), частично написанную им же специально для данной акции, литераторы, близкие Скворцову, читали с экрана компьютера отрывки из романов Скворцова по собственному выбору (впрочем, Максим Горелик читал с карточек, перебирая их на манер Льва Рубинштейна); в акции участвовали Ирина Шостаковская, Вадим Калинин, Владимир Никритин, Станислав Львовский, Герман Лукомников и Илья Кукулин. Чтение по преимуществу проходило в темноте, при этом на боковую стену зала проецировался с монитора звучащий текст, а на переднюю (над сценой) – видеоимпровизация, частично состоящая из абстрактных разноцветных узоров, частично – из видео-арт-работ Яны Аксеновой (известной также как исполнительница на терменвоксе из группы "e69"), частично – из документальной видеосъемки, включая изображение Скворцова, набирающего текст на компьютере или говорящего по телефону; в финале перформанса экранный Скворцов выключал компьютер и выходил из комнаты. Наиболее удачным следует признать выступление Германа Лукомникова, органично подстраивавшего своё чтение к музыкальному сопровождению (по экспрессии близко к лучшим перформансам Дмитрия А. Пригова). Все прочитанные фрагменты большей частью концентрировались на двух важных для Скворцова тематиках – языковой и сексуальной. Проза Скворцова продолжает линию "подпольного человека" Достоевского и Эдуарда Лимонова; это в значительной степени рассказ о сексуальной и творческой жизни автобиографического персонажа. Однако характерное для этой линии ощущение изгойства и личной катастрофы в текстах Скворцова постоянно остраняется и преодолевается.

 

Тогда же совместно с Соколовским при живейшем участии возлюбленной Чехова Наташи Чегодаевой мы создали сайт «Летающий остров Лапута», и всё, казалось бы, как-то стало закручиваться, хоть и работы был непочатый край, но при этом, правда, удалось сделать вид, что в мире (при «Лапуте», в частности) существует некий независимый лэйбл «Синтез-3», который реально выпускает CD всяко разных творцов. Действительно, все пять заявленных проектов распространялись на презентации в количестве пяти же дисков с оформлением каждый. И всё, наверное, как всегда могло б получиться, но тут ко мне подкрался очередной пאздец.

«No drugs! No depression!» не получился. Меня всё-таки догнало и добило. Дело в том, что... я выполнил свою миссию. Книга вышла, её читали немногие, но те, кто прочёл оценили и писали мне письма. И каждому я отвечал, с каждым разом всё отчётливей чувствуя, что я не имею к автору этих романов ни малейшего отношения. В лучшем случае, я его доверенное лицо – в наилучшем же, брат или сын.

Таким образом, в значительной степени всё состоялось и получилось. В том числе, в личной жизни. Я неожиданно достиг цели, хотя раньше считал, что достиг её, когда, собственно, всё написал, но оказалось, что публикация этих, блאдь, творений и стала последней строчкой этих романов, которую мне помогли дописать Никритин и Соколовский. Подлинный эпилог и воистину эпитафию.

И крыша потекла полноводной рекой. Я выполнил свою миссию, достиг цели жизни и... жизнь моя реально оборвалась.

Что и говорить, я действительно не имею никакого отношения к автору книги «Душа и навыки», хотя на уровне стиля может и можно найти что-то общее. Но с таким же успехом можно найти что-то общее с любым другим автором. Куда делся тот Максим Скворцов? Да я, блאдь, даже и сам не знаю! Видимо, его языком слизала корова. Та самая – одна из тридцати трёх!..

Или он умер ещё тогда, в «Достижении цели» или в «Космосе»? Я не знаю, куда он делся, но... он исчез...

Он остался там, в серой книжке, и я, как его родной брат (не знаю, старший ли) этому рад. Он сделал правильный выбор. Он никого не предал. Он остался там, в той узкоспециальной вечности, которую не покладая рук создавал, реально жертвуя всем. Он остался там, и он – это не я.

Он остался там со своей Имярек, с Милой, с Вовой, который тоже уже не Вова; с Алёшей, который давно уже не Алёша, и с Удовым, который тоже уже не Удов. Я знаю, что всем им там хорошо. Я это знаю точно. Он, которым раньше был я, старался в правильном направлении.

Началось что-то ужасное. Нет, конечно, я успевал делать свою אбучую полосу в «Экслибрисе» под названием «Музыка», и ряд консерваторских дядей и тётей, книжки которых я с пристрастием рецензировал, при встрече говорили моей тётушке, что я, де, талантлив, и всё такое, но мне было хאёво, хאёво и пусто. Я чувствовал, что родился заново, и снова не был этому рад. В первый раз мне было намного проще, ибо я был намного глупей и намного менее (извините!) знал. Я хотел найти себе новую миссию, потому что выполнил старую, но стал слишком опытен и умён, чтобы не понимать, что время миссий прошло, романтизьма состарилась и издохла своей естественной смертью – всё однохאйственно.

Поскольку я ещё в четырнадцать лет зарёкся от суицида, потому что считаю, что это слабость и глупость, этот вариант отпадал, хоть и, не скрою, весьма хотелось (вельми понеже, אпть!).

А была почти всё время со мной и почти всё время я ждал, что она меня вот-вот бросит. Эти, блאдь, мои остекленевшие глаза, эти бессмысленные взгляды в пространство не могут не заאбать, думал я. Но она всё не бросала и не бросала. И я был с ней счастлив, хотя время от времени мне хотелось поставить всё с ног на голову (или с головы на ноги – не знаю) и уאбать куда-нибудь заграницу собирать там апельсины, чтобы всё вытравить, всё перевернуть, убить себя хотя бы таким, легальным, способом. 

Но я не поехал собирать ни апельсины, ни помидоры. В апреле-мае мне захотелось написать роман «Ложь» о том, что всё ложь. Я и сейчас так думаю. В принципе, меня, конечно, расстраивает, что все друг другу и самим себе лгут, с каждым днём совершенствуясь в этом нехитром, право, ремесле, и уже начинают лгать себе, что ложь – это благо. Это всё искусство, говорят они, а это – жизнь! И считают, что это хорошо. А я так не считаю! Я считаю, что искусство, построенное на лжи – говно! И не надо убеждать меня, что говно – это мёд! Говно – это говно, а мёд – это мёд! Можно, конечно, сказать, что мёд – это говно, в том смысле, что это его, говна, первичная стадия, а когда, мол, мы его жрём, то запускаем эволюционный механизм развития мёда, финальной стадией какового является говно. Но... я вас в рот всех אбал, лживых козлов!

Короче говоря, роман «Ложь» не шёл. Я понял, что написать об этом невозможно. Это просто противоречит законам физики. Если бы я смог написать такой роман, я бы смог поднять себя за волосы, а этого не может никто.

И тогда, 7-го августа 2001-го года я сел с двумя бутылками крепкого «Ярпива» на ту самую лавочку между двумя церквями на Никитских воротах, на которой сижу в данный момент, и написал: «...Мои друзья решили снять меня с героина, хотя никто об этом их не просил». И действительно! Так бы и сидел, а потом бы сдох. Правда, серая книжка не вышла б тогда...

Чуть меньше, чем за месяц до 7-го августа 2001 года, на другой лавочке, на Тверском бульваре, напротив МХАТа имени Горького, произошёл следующий эпизод.

Дело в том, что накануне я-таки придумал способ, как бы мне себя умертвить и при этом не доставить никому особых хлопот, кроме тех людей, которым платят за это деньги. И я решил убить себя путём превращенья в растенье. Я решил лечь в «дурку» и никогда больше оттуда не выходить. По опыту проведённого там в начале 1999-го года месяца я знал, что химия – вещь надёжная – через год от меня как от личности не останется ничего. Такая уж у нас медицина. И тогда мне это было на руку.

И я медленно и тихо рассказал о своём, блאдь, смелом плане А. Попросил её уйти и сказал, что... люблю её, что, в принципе, было правдой.

Сначала она сказала: «Ты мне всю жизнь испортил». Потом: «Ты мне всю жизнь сломал!» А потом твёрдо: «Я никуда не уйду!» и заплакала.

И она была, как Герда, а я, как Кай. И она спасла меня.

Такой архетип. Такая программа. Ведь она действительно Герда, а я действительно Кай. Это о нас Андерсен написал. И она действительно меня спасла. Андерсен написал о нас правду...

79.

 

«...Я третий год как по кругу хожу!» – сказал наш новый сосед по палате восемнадцатилетний наркоман Петя своему лечащему врачу, как водится, аспиранту. Это была их первая, ознакомительная, беседа. Петя же продолжал:

«...Я водителем работал у отца в конторе, потом ещё таксистом полгода. Были деньги. Жили с девчонкой одной на съёмной квартире. Хорошая девчонка. На два года меня старше. Мы друг друга любили. Я полгода не кололся. А потом опять. Надоело всё. Зачем живу – не знаю. Никто не знает. Я работал не по чёткому графику. Как позвонят – тогда и выезжаю. А девчонка моя на работу уходила утром. Я несколько раз хотел передознуться сознательно. Брал грамм и сразу всё вмазывал. Но не получилось. Сначала темнота полная, а потом постепенно как всплываешь. Потом ломка. Ещё однажды, когда я с родителями опять жил, они мне какое-то лекарство купили, чтобы тягу снять и ломку тоже снимает (врач подсказал название), а если когда «держит» принимаешь, то наоборот сразу ломать начинает. А они не сказали. Они знали. Но не сказали. Думали, что я уже не торчу два месяца. Я принял, и меня как начало колотить. Я сказать ничего не могу, ужом вьюсь, а они не сразу поняли, в чём дело». «Завтра сдадите анализы» – сказал аспирант.

Через три дня он сообщил Пете, что у него СПИД. «Я знаю. Мне всё равно» – сказал Петя.

Он очень здорово улыбался. Так умеют только люди, а людей среди людей почти нет. Ещё он дважды выручил меня с сигаретами. У него откуда-то всегда был «L&M», и он подарил мне в трудные дни две пачки. Это когда я кровью харкал, и врачи, не врубившись, от чего это происходит, на всякий случай посоветовали мне поменьше курить. И матери тоже посоветовали, чтоб я поменьше курил. Она стала мне приносить «LD» раз в три дня. На улицу же меня не выпускали. А куда же это годится – 20 сигарет на три дня – когда я уже несколько лет выкуривал как минимум пачку в день! Даже Вова, когда я позвонил ему и в шутку пожаловался, что врачи рекомендуют мне бросить курить, сказал: «Ну это уж слишком!»

А Петя меня и вовсе два раза выручил...

 

 

80.

 

В апреле девяносто восьмого ко мне зашёл в гости нижегородский литератор Игорь Зайцев, с которым мы некогда учились в Литературном институте, в семинаре у товарища Киреева. (Киреев ещё впоследствии не взял у Лёши Рафиева в «Новый мир» его повестюгу, сказав, что экстремистских текстов они не печатают.)

То ли Зайцев тогда с женой приезжал, то ли в тот раз всё-таки был один, но факт тот, что до кучи неожиданно пришла Зубра. Мы допили с Зайцевым чай и зачем-то решили поехать к Вове в центр «Марс», где он и поныне работает преподавателем бас-гитары и завучем.

Надо сказать, что жизнь тогда уже текла достаточно быстро, но всё же медленней, чем сейчас. Посему четырёх месяцев, что мы с ним не общались, тихо занимаясь каждый своими делами, было достаточно, чтобы обрадоваться друг другу, то бишь за четыре месяца Вова успел от меня отдохнуть. Сейчас он не может от меня «отдохнуть» уже второй год и, наверное, не отдохнёт уже никогда, хоть они с Петей-клавишником очень помогли нам с А с переездом на новую квартиру.

Тогда же было иначе. Мы с Зуброй застали Вову за игрой в пинг-понг. Играли они с Тотошей, которая являлась его ученицей и впоследствии стала его женой. Потом Вова стал играть с Зуброй, а я пאздеть со Светой (Света – это также настоящее имя Тотоши), поскольку не умею в пинг-понг. Через некоторое время Зубра куда-то делась с той же Тотошей, и мы с Вовой остались в комнате вдвоём.

Мы очень мило с ним попאздели минутки две-три ни о чём, но он вдруг перебил меня: «Подожди секунду! Мне надо принять... лекарство». Он полез куда-то в карман, достал какой-то пластмассовый пузырёк, открыл его, вынул оттуда чек в оберточной сигаретной бумаге, маленькую пластмассовую трубочку и чертилку, сделанную из сигаретной же пачки. В мгновение ока он вскрыл чек, украдкой поглядывая на меня (я действительно не отрывал глаз), зачерпнул на краешек сигаретной картонки чуть-чуть, на самом деле, не «белого», как его называют, а серовато-желтоватого порошка, начертил дорожку и... вынюхал. Затем довольно трогательно улыбнулся и сказал: «Я – наркоман». «Клёво. Приехали» – подумал я.

Вообще, когда люди садятся на героин в двадцать пять лет – это неспроста, как сказал бы Винни-Пух, если бы он был мной.

И вдруг мне нестерпимо захотелось понять, что чувствует этот тогда довольно близкий мне человек*. Может, это была его карма, и мне захотелось её разделить с ним только потому, что я оказался в ненужном месте в ненужное время. А может быть и моя. Может быть, это как раз он её со мной разделил.

Я, не торопясь, докурил сигарету и сказал: «Дай мне тоже...»

Ну-у, конечно, для проформы Вова и впрямь меня немного поотговаривал...

 

* (3.11) Я – бог не потому, что я всё могу, а потому что такой же хороший гусь, в человеческом плане… )))

 

 

81.

 

Иногда я думаю, что Компьютер является самым гениальным изобретением Человека, ставящим его на одну ступень с Богом, а то и выше, во многом потому, что в основе его лежит двоичная система счисления. Подумайте сами. 0 и 1. «Да» и «нет». «Пустота» и «материя». «Хаос» и «порядок». «Бог» и «сатана». «Мужчина» и «женщина». «Жизнь» и «смерть».

На комбинациях этих двух составляющих можно не то, что построить мир, но даже его разрушить. Только непонятно, что делать с союзом «и». Это что-то третье? Или как? Вот, собственно, мир и разрушен...

Господин Урицкий опубликовал в журнале «Знамя» рецензию на мою книгу «Душа и навыки», куда вошли четыре моих предыдущих романа, которые опять-таки можно условно разделить на две группы: игровые построения, к каковому подвиду относятся «Душа и навыки» и «Космос» и, собственно говоря, правда-матка, изрядно сдобренная «горечью и желчью» в лице «Псевдо» и «Новых праздников».

За эту рецензию я очень благодарен Урицкому, хотя лично с ним незнаком. Существование этого, если хотите, эссе на тему меня позволяет мне же на презрительный вопрос: «А чего, мол, есть отзывы-то на твою книжку-то? Есть? Ну и интересно где?» честно отвечать: «Да, есть. Вот в “Знамени” в том числе; в “Новом мире” есть упоминания, и даже в парижской “Русской мысли”» и вкушать благоговейное молчание громом поражённых совков...

Но есть одно «но». Рецензия называется «Песня проигравшего». За «песню», конечно, большое спасибо, но вот за «проигравшего»... Я даже не знаю... Как странно всё же вы все видите мир!.. )))

 

 

 

7 августа 2001 – 2 июля 2002

 

 

 

 

 

Принцип распределения так называемых сэмплов (в литературно-книжной традиции, повторяющихся сносок) при желании может быть выражен ниже-следующим уравнением:

 

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ № 2:


Наркотики – это плохо!.. Даже в той ситуации, когда непонятно, что вообще хорошо...

Я не сказал бы, что эта формула объясняет весь мир, но... натолкнуться можно изрядно...