Макс Гурин

 

 

 

 

ПОВЕСТЬ О МИККИ-МАУСЕ,

или

ЗАПИСКИ УЧИТЕЛЯ.

 

 

 

 

 

Сюрреалистическая мистерия с элементами жанра философского диалога.

 

 

 

 

 

 

Часть первая

«Золотой осёл-2»

(2)

В этом фильме Микки был… девочкой… И даже не какой-нибудь там девочкой-мышью – это всё оставьте Диснею – а прямо таки обыкновенной будущей земной женщиной.

Он шёл вдоль каких-то грядок в девичьем нежном обличье и, знай себе, поливал из жёлтой пластмассовой лейки всякие там цветки.

А я за ним, знай себе, наблюдал, и мне очень нравились его ноги. То есть не Его, собственно, ноги, а ноги той клёвой девочки, которой он был в том дурацком кино.

Мне нравилось, что она вся, блядь, такая эфемерная с виду, а на самом деле будущая стервь, мразь и, словом, пизда пиздой… Вот она улыбается нам с экрана, вся такая из себя с пластмассовой жёлтой лейкой, и косички две у неё причудливо загнутые, как мёртвые змеи на голове у Горгоны, а я уж как будто бы знаю, как в третьей, допустим серии станет она значительно толстожопей и как мерзко, с какими физически неприятными на слух любого частотами, будет она орать на какого-нибудь бывшего гоголевского типа юношу «со взором горящим», который, что греха таить, на близком расстоянии и впрямь значительно более вонюч, чем в предшествующих их, ёпти, Небесному Браку мечтах этой самой толстожопой твари и стервы, которая ныне – не иначе как Ангел с причудливыми косичками…

Но пока – о, да! – Девочка была дьявольски притягательна. И фрагменты ярко-красного цвета в супрематическом стиле на её топике только подчёркивали её непреодолимую юную красоту.

– Смотри-смотри! – шепнул мне на ухо Микки-Маус, – Сейчас-сейчас! Сейчас гаденькое начнётся!..

Я посмотрел на него из вежливости вопросительно, но всё-таки ничего не ответил. В общем-то, тоже из вежливости.

Тем временем правый нижний угол киноэкрана начал желтеть. По цвету это всё разрастающееся пятно более всего напоминало сгущённое молоко.

Сначала его никто не замечал, кроме меня, но уже минуты через три (Девочка успела за это время родить первых двоих детей) оно заполнило собой пол-экрана. В зале послышались недовольные перешёптыванья. Фильм же продолжался как ни в чём не бывало: в левой, ещё свободной, части поверхности экрана стояли тапочки Девочки и её супруга, а также ночные горшки для детей; в правой же, уже закрытой, части явно осуществлялась постельная сцена, решённая режиссёром в жёстко порнографическом ключе. Это было ясно по вульгарным истошным воплям совокупляющейся парочки – звук ещё работал, но внутри него уже тоже начинал нарастать какой-то низкочастотный гул. «Хороший у них тут сабвуфер!» – успел подумать Потусторонний Я, но тут произошло нечто и вовсе невообразимое.

Экран, уже почти весь залитый сгущёнкой, вдобавок к и без того крупным своим неприятностям, начал ещё и как-то набухать. Сначала только в самом центре. Низкочастотный гул к этому моменту тоже постепенно вытеснил все остальные звуки фонограммы.

Прямо из центра светло-жёлтого пятна, которым стал весь экран, на меня надвигалось что-то тупое и страшное. Пятно всё натянулось, как парус Микки-Маусовой бригантины с тех моих детских рисунков, когда он только-только вошёл в мою жизнь (вот уже 31 год назад), и Потусторонний Я невольно весь как-то съёжился, уже почти не сомневаясь, что пятно вот-вот лопнет.

– М-да, – шепнул на ухо моему Потустороннему Я Микки-Маус, – похоже, овчинка выделки не стоит… – и он произвёл глазами что-то похожее на подмигивание, но всё-таки скорее что-то иное, – Пошли искать гаденькое, которого может ещё там и не было, а вместо этого, похоже, нажили себе на жопки сказочный геморрой!..

– Да-да… – согласился я, – у нас был недавно и такой урок с девочками. «Пожертвовали необходимым в надежде приобрести излишнее…» – это из «Пиковой дамы». Девочки писали изложение, а я тихонько перечитывал «Египетские ночи».

– Ну и как? – улыбнулся Микки-Маус.

– Как-как!.. Ну да, весьма недвусмысленная в своей двусмысленности хрень! Вероятно Ольга Велимировна ждала от меня большего в интеллектуальном смысле, когда просила проанализировать этот отрывок.

– Но ты, конечно, и вида не подал? – усмехнулся мой собеседник.

– Я… – отвечал Потусторонний Я, – я… я же не мог быть уверен, что мне всё это не кажется… Я же вообще долго был уверен, что вся грязь, вся мерзость, вся двусмысленность и непристойность – это только во мне, от меня идёт, только я – такое исчадье ада, только я один догадался в возрасте девяти лет, что надо делать со своей писькой, чтобы все мои фантазии оживали, обретали плоть и… заканчивались оргазмом. Только я – плохой, ошибка природы, бедный идиот. Только я дрочу хуй. И я каждый день дрочил и каждую минуту казнился этим; несовершенством, уродливостью своей природы. И я носил это в себе, как страшную тайну, как адское проклятие, и никогда ни с кем об этом не говорил. И это длилось три года – бездна времени для того возраста. Три года я всё пытался бросить и всё время срывался. Выдержать больше трёх дней не получалось у меня никогда. Вот, думал я, вступлю в пионеры и перестану делать две вещи: играть с собственной писькой (я не знал ещё тогда ни слова «онанизм», ни слова «дрочить») и плакать, когда мать побивает меня в процессе занятий музыкой…

– А потом?

– Ну-у… Потом, перед шестым классом, я поехал в пионерлагерь.

– Не зря вступал в пионеры! – усмехнулся Микки-Маус.

– Там-то и выяснилось, что то, что я всегда считал мерзостью, хоть и не мог сам её из себя вытравить – на самом деле, оказалось… всеобщей нормой!.. И это вот, в разных вариациях, происходит со мной всю жизнь! Всю жизнь рано или поздно оказывается, что моя внутренняя дрянь, с которой сам я поначалу считаю необходимым бороться, не то, чтоб совсем не дрянь, но свойственна всем, и, из-за этого обстоятельства, всё это уже вроде и не так страшно. Пока, например, к нам в гости не заехал как-то раз сильно пьяный мой дядя, переживавший в то время свой уход от первой жены, с которой прожил почти 30 лет, я и не подозревал, что «взрослые» тоже ругаются матом. Я искренне думал, что эта мерзость распространена только среди школьников.

– То есть ты, видимо, клонишь к тому, – попробовал довести черту нашему разговору Микки-Маус, – что, в общем, по совокупности приведённых тобой аргументов, переспать разок с Ольгой было бы вполне естественно, и ничего гаденького, сколько мы не искали, в этом нет? – и он снова лукаво улыбнулся.

Потусторонний-Я не успел ничего ответить. Светло-жёлтый экран, внутри которого вероятно продолжала совокупляться странная парочка, всё-таки наконец треснул по швам, разорвался, и его бесформенные ошмётки повисли по его былому периметру.

Прямо на нас сквозь образовавшуюся дыру хлынула гора Эверест, и на сей раз я точно знал, что это и есть тот Я, который остался в реальном мире, когда Микки-Маус и Я Потусторонний ушли через другой Эверест в адское кино.

– Эверест, – обратился я к горе, – правду ли говорят каббалисты, будто ты – тот я, через брешь в котором мы и попали сюда? Или же ты – только такая же Его часть, что и тот я, кто задаёт тебе сейчас этот вопрос, сам являющийся лишь частью Того, кто остался Там?..

– И да, и нет. – ответил Эверест, – Понимаешь, тут многое зависит и от тебя. Верни себе самого себя. И тогда я тоже смогу обрести единство с Другим. Ведь только так, только тогда я смогу тебе показать… свой снег. А он нужен нам, нужен нам обоим, и любой из вас в глубине души это знает.

– Из каких таких «вас», уточни обязательно! – поспешно крикнул мне на ухо Пилот «37», но я не внял его совету. Это произошло не потому, что его совет показался мне нестоящим внимания, незаслуживающим доверия, несулящим ничего хорошего, внушающим определённые опасения и так далее. Нет, всё вышло так оттого лишь, что я заблудился в собственных размышлениях, воспоследовавших за тем, что меня насторожил сам его номер…

«37, – задумался я, – ведь именно столько лет было Пушкину, когда его из-за его глупой бабы пристрелил невольно Дантес (ведь что ему было делать-то? Либо ты, либо тебя – известное дело!), а ведь именно Пушкин написал «Египетские ночи», по которым у нас был урок с Ольгой Велимировной, когда я был Учеником, и по ним же был урок с Пелой, Полей и Лёной, когда я уже сам стал Учителем (мы ещё, помнится, увязывали – в основном, моими безуспешными стараниями – всё это с рассказом «Импровизатор» Одоевского), и об этом же в последнее время так много говорили мы с Микки. Может ли после всего этого быть случайностью, что номер Внутреннего Пилота, посоветовавшего мне перво-наперво разобраться, каких таких «нас» имеет в виду Эверест, вновь суля мне какой-то свой снег, именно 37?!.»

– Микки! Микки! – закричало сердце моё бедное в Пустоту, – Что же делать мне, маленькому мальчику семи лет? Как мне теперь быть?

И он вдруг ответил мне:

– Эверест прав. Ты должен вернуть себе самого себя. До тех пор, пока ты не сделаешь этого, ты даже не можешь знать, чьи Пилоты пытаются управлять тобой, а до этих пор номер их вообще не может иметь значения, потому как нет ясного ответа, кого считать Номером Первым.

– Но зачем мне нужно смотреть в его снег?

– Глупый маленький мальчик… – довольно ласково сказал Микки-Маус, – Дело в том, что «его» снег – это… твой снег. А вообще… – он сделал маленькую паузу, – снег – это… женщина. Любая женщина – это снег… Ищите женщину… Значит, ищите снег!..

И он исчез. И Эверест исчез. И вообще как будто ничего этого не было.

Но я же помню, что всё это было!..

 

 

Я же помню! Помню! Я-то ведь помню, что всё это было! Ведь если этого не было, то о чем же тогда писать? А я ведь люблю писать! Мне скоро уже 39, а я всё ещё люблю писать! Хоть и всех пережил. Всех, кто хоть чего-либо стоил. И теперь я остался один. И вокруг меня нет никого, кто хоть чего-либо стоил. И вот для них для всех я и пишу. Пишу, потому что люблю писать, потому что писатель, потому что мне скоро уже 39, а я всё ещё что-то пишу. Пишу, потому что всё ещё кое-что помню. Помню, как было на самом деле.

– На самом деле или с твоей точки зрения? – спросил меня вдруг кто-то поверхностный, но усвоивший нехитрую науку задавать вопросы, которые кажутся умными людям ещё более поверхностным и глупым, чем они сами, то есть полному народному быдлу.

– Христос считал, что это одно и то же. Во всяком случае, в отношении себя самого… – вмешался в наш назревающий диспут Микки-Маус.

– Я спрашивало не тебя, а его! Когда спросят тебя, ты за всё и ответишь! – парировало Народное Быдло.

– Я и он – тоже одно и то же! – отвечал на это – мой, в данном случае, друг – Микки-Маус.

– Ну вы и сравнили! То Христос, а то – вы, два вежлика-распиздяя! – не унималось Быдло.

Тогда Микки-Маус вдруг неожиданно для всех вытащил револьвер и без лишних слов выстрелил Народному Быдлу в лоб…

Как обычно, не успев ничего понять, с развороченным и залитым кровью еблом, Быдло упало замертво в грязь…

– Пойдём! – сказал Микки-Маус и взял меня за руку, – Пойдём отсюда скорей, потому что мы только что совершили убийство. Конечно, мы были с тобой совершенно правы, содеяв это, поскольку Быдло вконец распоясалось, а иначе его не уймёшь… Но… пока о том, что мы были правы, знаем лишь мы одни.

– А Эверест не сможет в случае чего за нас заступиться? – спросил за меня Пилот № 5.

– Пока ты не вернёшь себе самого себя, нам никто помогать не станет. Можешь не сомневаться! Сейчас нам надо просто поскорей убраться отсюда, а то… – он опять лукаво ухмыльнулся, – а то у тебя не будет времени на поиски…

– Да, – попытался я возразить, с трудом преодолев чувство неловкости, – да, но ведь его убил ты…

– Будто ты не был этому рад! – воскликнул как будто с готовностью Микки, – я же ясно видел в твоих глазах полный восторг! Скажи ещё, что ты не рад этому!

– Ну-у, – вздохнул я, – рад конечно. Не будет впредь пиздеть попусту!

– Молодец! – похвалил Микки-Маус, – Теперь я вижу, что в тебе и впрямь течёт кровь первых еврейских царей!..

Я смущённо улыбнулся ему в ответ.

– Ну, давай-давай! – поторопил он, – Понеслись! Не забывай, что я – невидимый! Когда «они» придут, меня никто не увидит. Увидят только тебя… – он снова ухмыльнулся, – с револьвером в руках…

И мы понеслись…

 

 

– Ты говорил, что был счастлив целых три раза. А рассказал мне пока только об одном. – решил заговорить со мной Микки-Маус, видимо, чтобы не терять времени даром, пока мы «несёмся». Он ужасно не любил терять время зря.

– Оу-оу! – засмеялся, в свою очередь, я, – Уроборосу обрыдло жрать собственный хвостик? – сказал я и сразу засомневался, а оценит ли Микки-Маус такой панибратский пассаж и не увидит ли в нём, напротив, банального хамства вместо доверительности, существующей между близкими друзьями, в каковом качестве я и хотел впарить ему эту свою спорную в плане уместности сентенцию.

– Не выёбывайся… – просто ответил он, – Если хочешь рассказать мне об этом, не стоит стесняться собственной искренности и собственных же порывов. Ты вот часто стесняешься сказать говну, что оно – говно, и, сам посмотри, куда такая политика тебя завела; к твоим, как ты говоришь, 39-ти? – снова слукавил он.

– О чём ты? У меня всё, прости господи, в последнее время неплохо. – сказал я.

– Рассказывай об этом своей мамочке! – ласково пропел Микки-Маус.

Я задумался. С одной стороны, всю эту свою новую, то есть данную, прозу я для того, в глубине души, и затеял, чтобы самому себе рассказать о некоторых вещах, которые до сих пор меня мучают; о некоторых поступках некоторых людей, совершённых последними в отношении меня, каковых я, даже по прошествии множества лет, не могу ни понять, ни простить; о некоторых нанесённых мне обидах, которых я, как ни старался, так и не смог забыть, а в последнее время даже и перестал понимать, какого, извиняюсь, хуя я вообще уж прям должен такое забывать и прощать…

С другой же стороны, думалось мне во все мои 72 пилота, стоит ведь хоть раз признаться кому-нибудь в том, что у тебя не всё хорошо, как сразу же жди, что тебе немедленно предложат эту чёртову лапу помощи, но в ста из десяти случаев лишь затем, чтоб через эту вот принятую тобой помощь бесповоротно поработить тебя. Да хоть распните меня, я ещё никогда не видел, чтобы в этом уродливом мире хоть кто-либо не потребовал от кого-либо взамен на оказанную им ему помощь что-либо меньшее, чем целиком всю душу…

– Ишь какой! «Хоть распните меня!» Видали, куда метит-то всё, жидовская морда?!. – вмешалось в ход моих размышлений Народное Быдло.

– Микки! – вскричал кто-то во мне, – Как же это так? Ведь мы же только что убили его!

– Я не хотел тебя сразу расстраивать, – сказал Микки-Маус, – дело в том, что Быдло… бессмертно…

– Тогда выходит, что нам незачем скрываться! Выходит, мы зря летим!

– Нет. Вот это нет. Не зря. Поверь мне-э… – нараспев произнёс Микки-Маус, и от этого я вдруг против собственной воли уснул.

 

 

– Видишь, как хорошо, что у тебя наконец появилась возможность выспаться! – сказала Русалочка и нежно поцеловала Пилота № 11.

Он ничего не ответил ей. Сделал вид, что ещё не проснулся и, не отрывая глаз, перевернулся на другой бок в надежде, что так её губы не смогут достать до его лица.

– Это он напрасно! – шепнул мне на ухо Микки-Маус и ухмыльнулся, – Совершенства в мире нет. Сейчас посмотришь, что будет, – и он снова  довольно гнусно хихикнул и щёлкнул хвостом, на сей раз без искр.

В это время Пилот № 11 как раз закончил переворот и уже искренне был уверен, что избежал нежелательного развития ситуации, как вдруг ещё ближе, чем в первый раз снова услышал: «Видишь, как хорошо, что у тебя наконец появилась возможность выспаться!»

– Это потому, что перевернувшись на другой бок, – снова горячо зашептал мне на ухо Микки, – он перестал быть Пилотом № 11, твой же, кстати, случай! То есть потерял самого себя и стал Пилотом № 12, а у того, как ты понимаешь, своя Русалочка!..

– Ты же говорил прежде, что вроде все 72 пилота – это и есть Я! – удивился я.

– Ну-ну!.. – засмеялся он, – Верь, верь и дальше красивым сказочкам!..

– Бам. Бам. Бам-бам. Бам-бам-бам… – откликнулось Пустое Ведро.

– Плюх! – село в лужу Народное Быдло, и всё его развороченное окровавленное ебало озарила тупая улыбка, с какой люди, более близкие скорее к животным, чем ко мне лично, умиляются какой-то полной хуйне в многосерийных бытовых своих мелодрамках.

– А почему совершенства-то нет? – успел крикнуть я стремительно удаляющемуся от меня Микки-Маусу.

– Потому что оно не нужно-о!.. – тихо прошелестел волосами на жопе пахучий Внутренний Ветер.

 

 

И увидел я сон, будто всё, что я прожил и, в той или иной мере, благополучно вроде бы пережил, после того момента, на самом деле, только пригрезилось мне, было фантомом, голограммой, компьютерной игрой, тяжёлым нелепым сном. Но когда там, во сне, я вдруг осознал всё это, то тот я, каким был я в том сне, попытался там же, во сне, осознать, с какого этого самого «того» момента и началась та самая, выразимся так, альтернативная история, которой на самом деле никогда не было наяву.

Сначала тому, каким был я в том сне, показалось, что это началось после того, как некогда в тёмном парке получил я пизды; потом он (который был мной в том сне, то есть я был там таким, как он) углубился далее, и на какое-то время «ему» стало казаться, что всё ненастоящее началось с того момента, как я впервые увидел Иру; потом я ещё углубился, и тому, кем я был в том сне, стало, на время же, кристально ясно, что последним реальным днём был день, когда я впервые встретил вовсе даже не Иру, а Милу; потом мы ещё углубились и вспомнили, как на шестилетнего меня свалился трёхлитровый бидон с кипятком, и нам показалось, что последним реальным днём было то злополучное 30-е июня 1979-го года. Но и это довольно быстро перестало восприниматься как Правда.

После я вспомнил, как я сижу в детском стульчике для кормления (были такие в Совке деревянные стульчики, что формально уже имели право называться «трансформерами», поскольку при желании их можно было превратить в довольно нелепую машинку на маленьких пластиковых колёсиках) – мы вспомнили, говорю, как я сижу в этом стульчике, отчаянно гулю и сержусь на маму, которая смеет не понимать того, что я, по-своему мнению, ГОВОРЮ. Я сержусь на то, что мама не понимает меня, и в гневе бросаюсь разноцветными кругляшками от детской пластмассовой пирамидки.

Мы – я и тот, каким я был в том (этом) сне – вспомнили, как я сижу в детском стуле, и вдруг поняли, что именно в этот, именно в тот самый день всё и кончилось… И всего, что было потом, на самом деле никогда не было…

 

 

– Ну ладно, рассказывай про свой второй случай. – смягчился наконец Микки-Маус.

– В общем, это случилось так, – начал я, – это произошло через некоторое время после того, как со мной впервые в жизни реально случилось то, чего я больше всего и боялся. Теперь, конечно, в наш, блядь, просвещённый век, каждая хуйня – большой, сука, психолог и знаток всякого там ёбаного НЛП. Посему, конечно, я вот сейчас сказал то, что хотел, да и плюс к тому то, что реально тогда ощущал, а любая тварь бездарная может сейчас начать говорить всякую чушь, что, мол, я сам всё и спровоцировал и, де, сам же активировал, ёпть (слово-то какое!), свои иррациональные страхи. Ага, блядь, очень иррациональные! Ежу ведь понятно, что баба моя тогдашняя просто тупо не догуляла, и оттого пизда у неё вечно чесалась; и вообще, я любил её с отрочества, счастливые билетики в троллейбусе жрал, а она, шалава, просто тупо не была достойна, сучка, моей любви, любви такого человека, как я!

– Не кипятись… – медленно, как психоаналитик, попытался успокоить меня Микки-Маус, – Не волнуйся. Продолжай. Поменьше эмоций, ты не на митинге, побольше фактов. Представь себе, что ты на Страшном Суде…

– Хорошо. Ну так вот. Мила ушла от меня. Просто бросила, как наскучившую ей игрушку. Плевать ей было на мои клятвы и моё искреннейшее желание исправить вечную ложь этого богомерзкого мира; своим примером доказать, что это возможно, что можно, нужно и просто необходимо жить всю жизнь с одной женщиной, никогда не изменять ей, воспитывать детей и быть при этом писателем, но не просто писателем, не просто каким-то постмодернистом ёбаным, а сеять только разумное, доброе, вечное, любить своих детей, писать для них и для других детей, для всех детей, только красивые добрые сказки, действие в которых происходит в далёких чудесных и удивительных странах, где никогда не бывает плохой погоды и всегда светит тёплое, ласковое и крайне доброжелательное солнышко; и никогда не изменять своей любимой, своей Любимой Жене, матери детей своих многочисленных и с счастливыми, просто элементарно счастливыми, судьбами; а при виде других красивых женщин просто радоваться за них, как за своих сестёр; просто радоваться тому, что они красивы и кому-то другому, кого выбрали они сами, руководствуясь при этом исключительно велением своих прекрасных же сердец, их Красота так же дорога и кажется самой высшей Красотой Мира, какой мне представляется  Красота Моей Жены, матери наших будущих детей, Самой Лучшей Девушки на земле за всю Историю Мира, за всю историю этой нашей локальной, отдельно взятой, Нарнии; никогда-никогда ей не изменять, Единственной Девочке Своей, каждый Секс с коей – значимое событие в жизни Вселенной, слияние двух предвечных начал на Пике Взаимного Наслаждения, чистого по природе своей, ну… ну… ну прям как…

– Дистиллированная вода? – попытался мне подсказать Микки-Маус.

– Ну тебя, лукавая мышь! – улыбнулся я, потому что мне с высоты сегодняшнего опыта и самому вдруг показался смешным весь этот пафосный бред моей юности.

– Ну так и что? Я тебя внимательно слушаю… Пока у меня есть ещё время. – сказал Микки-Маус.

Пилот № 4 вздохнул, и кто-то из нас продолжил:

– В общем, Микки, срать ей было на весь этот пафос христианский… Я очень страдал, когда она меня бросила, но сегодня, ей-богу, совершенно ни в чём её не виню. Она же не виновата, что Бог создал её такой, какой создал. И ещё меньше она виновата в том, что меня Он создал таким, какой не слишком ей подходил.

На словах она иногда соглашалась со мной и даже сама, будучи не обделена Даром Слова, так хорошо и естественно продолжала мои мысли, что мне казалось, будто это наши общие мнения. Но… нет, ей не нравился весь этот солнечный пафос. Увы, она была агентом Луны. Душа её с гораздо большей охотой откликалась не на мои восторженные мечты о бесконфликтном мире, а на всю эту пропаганду якобы демократических ценностей. Сердце её трепетно откликалось на все эти новомодные для того времени идеи, будто групповой секс, как, само собой, и анальный, необходим для счастливой семейной жизни, ну и многое прочее то, что никогда не было нужно мне и вызывало у меня, скорее, отторжение. Ей не хотелось гармонии и спокойного счастья. Она, юный филолог, считала, что покой и счастье – «есть вещи несовместные». Всё, что всерьёз занимало её – это незнающее меры наполнение собственной пизды новыми впечатлениями и острыми ощущениями. Короче, она меня бросила.

В общем, своим поступком она как будто сказала мне: «Мне наплевать на тебя и на твои мечты, и на всю твою картину мира. Мне наплевать, что я – твоя жена. Мне наплевать, что тебе не удастся сделать этот мир лучше, показав своим примером, что можно всю жизнь любить одну женщину и не изменять ей. Мне наплевать на весь этот твой пафосный бред. Я не с тобой. Я с ними. Я хочу, чтоб меня ебло множество самых разных мужчин; чтобы животные вопли восторга вырывались из моей юной груди, чтобы я извивалась змеёй во всепоглощающих оргазмах; я хочу, чтобы сперма врывалась одновременно мне во влагалище, в анус и в рот! Мне не нужен твой уродливый мир, где все просто любят друг друга и никто не причиняет никому боли и не делает зла. Это скучно! Это не сексуально! Я так не хочу! Да, я не спорю, Максюшка, ты – очень хороший, но… именно это сверх всякой меры и заебло меня! Прости, я больше не хочу быть с тобой!».

И я ушёл из её жизни.

– М-да… Прям, ёпти, страдания юного Вертера! Меня вот что заинтересовало, – в несколько замедленном темпе речи вновь заговорил во мне Микки-Маус, – вот ты сказал, что, мол, она же не виновата, что Бог создал тебя не таким, какой ей подходит. Что-то вроде того. Так?

– Ну да. – согласился я.

– Хм-м!.. – усмехнулся он, – А почему ты всё-таки упорно считаешь, что тебя создал Бог?..

Этот его вопрос поставил меня в тупик. Нет, не в том смысле, что я не знал, что на него ответить или, более того, сам не размышлял об этом множество раз. Нет, он поставил меня в тупик тем, что показался чем-то совершенно не имеющим никакого отношения к нашему разговору: будто Микки-Маус задал мне его специально, чтоб сменить тему, чтоб сбить меня с толку, а значит, – раз он способен на такой мерзкий поступок после всего того, что я сейчас ему рассказал и о чём, не без внутренней боли, заставил себя сейчас вспомнить, – вся моя жизнь ещё ужасней, чем она представлялась мне ещё минуту назад, и вообще вся судьба моя – это какая-то сплошная нелепица, и ничем, кроме трагической случайности, её никак при всём желании не назовёшь. А раз это, в свою очередь так, то, выходит, действительно Микки-Маус, похоже, прав: такой хаотический бред и маразм не может иметь к Богу ни малейшего отношения.

Тогда взял слово Пилот № 34:

– Мой Господин, одной из 72-х частей коего я являюсь, действительно часто повторяет одни и те же ошибки. Он вечно относится к Сущностям, каковые полагает существующими за пределами Себя Самого, значительно лучше, чем к нам, своим верным пилотам, бесстрашным операторам его слишком Человечьей Душонки. Но…

– Никаких «но»! – отрезал Микки-Маус, – У нас слишком мало времени, чтобы слушать каждого из 72-х Операторов. Народное Быдло готовится к Реваншу! К Реваншу и Реставрации! Оно собирает Огромную Армию Тьмы, тьмы собственного невежества. Совсем скоро эта Тупая Армия, как гигантское цунами, как пресловутые Гог и Магог, налетит на нас, и от нас не останется ничего: ни крупицы Плоти, ни крупицы Духа и никаких воспоминаний о том, что мы вообще существовали когда-либо. Да, это неизбежно. Но… у нас есть ещё три минуты. За это действительно очень малое время Макс должен рассказать нам о том, как он был счастлив во второй из своих трёх разов. Только пусть говорит Капитан № 7, идёт? – и он снова как-то подозрительно улыбнулся.

– Хорошо. – сказал я.

Конечно, в голове вертелся ещё вопрос, а как же тогда рассказ о моём третьем случае счастья, если уже меньше чем через три минуты всё кончится навсегда – и всё как всегда из-за этого проклятого Быдла! – но, будто прочитав мои мысли, Микки сказал так:

– В этом и состоит Сущность Выбора! Ты не можешь его не сделать, хотя что бы ты ни выбрал, ничего не изменится! Так что не еби Муму, – опять улыбнулся он, – время уже пошло…

В этот момент я действительно услышал пока ещё отдалённые раскаты какого-то леденящего душу небесного грома и, подумав мельком, что это ещё хорошо, если всё кончится через три минуты, а не прямо сейчас, начал свой рассказ:

– Я увидел её издали и сразу понял, что это Она…

Сказав эту первую свою фразу, я немедленно пожалел об этом, потому что сразу понял, что сейчас Микки-Маус опять ухмыльнётся и скажет, что начало моей истории, мягко выражаясь, неоригинально. Но он почему-то промолчал. «Может он просто бережёт моё же время?, – подумалось мне, – Ведь я же знаю его без малого всю жизнь, и за весь этот срок понял о нём лишь одно: от него можно ожидать чего угодно; чего угодно, разумеется, ему, а ему может быть угодно что угодно…» И менее чем за секунду прокрутив всё вышенаписанное у себя в голове, – пилоты мои обрадовались было, как мальчишки послевоенного времени обрадовались бы настоящему кожаному мячу, но неимоверным усилием воли я у них его сразу отнял, – я подумал, что в моём теперешнем положении разумней всего продолжать свой рассказ…

Это было довольно трудно, потому что рассказать предстояло о чувстве счастья, некогда пережитого именно как по сути физическое ощущение, а для этого было необходимо сконцентрироваться, чтобы хоть в малой степени пережить это вновь – ведь иначе никак не получится убедительного рассказа! – а у меня на это уже менее трёх минут, да ещё и минуты эти – гарантировано самим Микки-Маусом – последние в моей жизни, и вместо того, чтобы хоть в эти самые последние минуты пожить наконец какой-то полной жизнью, я почему-то должен, мучаясь и нервничая, вспоминать о том, как я был счастлив, да ещё и конкретно о втором разе, хотя, если б не это досадное недоразумение, я бы может с большей охотой вспомнил сейчас о чём-нибудь другом. Да и мало ли о чём вообще можно с кайфом  вспомнить в последние минуты жизни, которая почему-то вот-вот должна волею Судьбы оборваться, и всё как всегда опять лишь из-за этого проклятого Быдла, которое ещё и, блядь, почему-то бессмертно, в отличие, опять же, от меня.

– Номер Пилота! Быстро! – завопил вдруг благим матом Микки-Маус и принялся лупить меня по щекам, будто я только что был без чувств.

– Какого пилота?

– Того, что сейчас в тебе говорил! Быстрее! Мы ещё можем поймать его! – кричал Микки-Маус, продолжая трясти меня за плечи и нет-нет, да бить по щекам.

Вдруг промелькнули те самые два роковых мгновения…

 

 

Одно из них было мгновением Всеобъемлющего Грохота и Абсолютного Света, а второе было мгновением Абсолютной Тьмы, Пустоты и Безмолвия…

В мгновенье же следующее всё стало опять точно так же, как было всегда, то есть два мига назад.

Мы с Микки переглянулись. Он улыбнулся первым. Первым же и заговорил:

– Я знаю, о чём сейчас ты подумал. Ты среди прочего скорей всего вспомнил, как три минуты назад я сказал тебе, что через три минуты Быдло налетит на нас, как цунами, как Гог и Магог, и от нас не останется ни крупицы ни плоти, ни духа, а сейчас вроде мы сидим с тобой и беседуем, как будто ничего не произошло.

Я кивнул.

– Должен тебя, хочешь, расстроить, хочешь – обрадовать… Всё-таки всё свершилось!.. Те два мгновения и были нашим Абсолютным Концом. Могу тебя поздравить: нас действительно больше нет. Да, конечно, ты сейчас, наверное, думаешь, что раз это так, а это именно так, то, стало быть, во-первых, в этом нет ничего страшного, а во-вторых, это уже не раз происходило с каждым из нас, и несмотря на то, что думая так, во многом ты прав, всё-таки ты неправ. Да, нас больше нет. Да, в этом нет ничего страшного, но… это так только лишь потому, что все страхи остались там; там, где мы оба были когда-то живы; там, где ты ухитрился всё-таки проебать те последние три минуты своей жизни, когда ты мог рассказать мне о том, как во второй раз был совершенно счастлив… Нас обоих больше нет. Нет тебя, который мог бы об этом мне рассказать, и нет меня, который действительно хотел тебя выслушать…

Он замолчал. Я тоже чувствовал, что что бы я сейчас не сказал, это будет не то.

Наконец он встал и, протягивая мне руку, сообщил, уже без своей коронной лукавой ухмылки:

– А в том, что дальше всё будет как прежде, и ничего страшного не произошло, ты всё-таки самым роковым образом ошибаешься…

И я тоже протянул руку ему навстречу, по-прежнему не чувствуя себя в силах что-либо произнести вслух. Руки наши встретились, сжали друг друга, обняли друг друга всем своим телом, телом наших ладоней и…

 

 

– Видишь, как хорошо, что у тебя наконец появилась возможность выспаться! – шепнула Русалочка № 2 Пилоту № 13, который раньше был Пилотом № 12, но к этому моменту успел потерять себя снова.

– Ну хорошо! – сказал Пилот № 13 Русалочке № 2, – Я скажу то, о чём из хорошего к тебе отношения все эти годы молчал, жалея тебя, никчёмную дуру, отравившую всю мою жизнь!..

Русалочка № 2 напряглась и попыталась отстраниться, но Пилот № 13 взял её обеими руками за бесстыжее лицо и продолжал своё зловещее шипение:

– Ты вспомни; нет, ты вспомни, вспомни, как я был мальчиком, лежащим на берегу Балтики; я лежал на животе, ногами в сторону горизонта, и море ласково набегало на меня своими слабосолёными балтийскими волнами. Ты уже тогда лгала мне! Ты лгала мне, что ты – немая. Я был маленький мальчик, а ты была уже сформировавшейся сукой! Как ты смела лгать мне? А? Я тебя спрашиваю! Ты лгала, лгала мне, что ты немая! Зачем ты лгала мне, маленькому мальчику с добрым сердцем? А? Зачем ты лгала мне? Ты думала, уже тогда будучи законченной сукой, что у меня сердце, как и у тебя, из собачьего дерьма и, поняв, что ты не любишь меня, хоть и нуждаешься в моей опеке и помощи, я сразу брошу тебя, как несомненно на моём месте поступила бы ты, если бы я нуждался в тебе? Так? Отвечай, это так? Что ж ты молчишь? Ведь мы же оба знаем, что ты не немая! Когда каждый вечер ты без умолку несёшь мне какую-то полную хуйню – всегда одну и ту же! Новую ты придумать не в состоянии! Тебе тупо не хватает на это мозгов! – ты же не делаешь вид, что ты немая! Хотя там это было бы как раз к месту! Что ж ты молчишь теперь?..

Вместо ответа Русалочка № 2 сначала зарыдала, а потом, схватившись за сердце, и вовсе бухнулась в обморок.

По дороге в обморок она ударилась головой об угол стола, а потом ещё со всего размаху об пол. Так что её дорога в обморок оказалась в прямом смысле дорогою на тот свет.

Пилот № 13 стоял над трупом Русалочки № 2 и ровным счётом ничего не понимал.

В этот самый момент в дверь квартиры позвонили.

«Откройте! Полиция!» – донеслось с той стороны.

«Картина ясная!, – сказали те же люди, а это действительно были полицейские, через пару минут, бегло осмотрев место происшествия, – Банальный кухонный бокс со смертельным исходом».

– Я не убивал! Я не убивал! – закричал Пилот № 13.

– Не волнуйтесь, следствие разберётся! – было ему ответом.

 

 

– А ты думал, какая я? – спросила Ольга Велимировна, поглаживая меня внизу живота. Я в это время поглаживал её грудь.

– Я не верю, что это происходит на самом деле. – сказал я вместо ответа, – Я всю жизнь хотел тебя. И я внутри весь дрожу; каждый раз, когда говорю тебе «ты». Я снова хочу тебя. Я ничего больше не хочу, кроме того, как хотеть тебя снова и снова. Я хочу всегда быть с тобой, всегда быть в тебе. Я хочу, чтобы эта ночь никогда не кончалась.

– Да… у «этого» не может быть продолжения. – согласилась со мной моя Ольга; моя на эту единственную ночь, у которой не может быть продолжения.

Мне хотелось сказать вслух «Господи, ну почему это так!», но я знал, что этого нельзя говорить. И вообще всё, что проносилось у меня в голове в качестве вариантов для произнесения вслух, казалось мне глупостью. Поэтому я молчал.

«Какая странная штука секс… – думал я, – Вроде, с точки зрения биологии, это нужно для продолжения рода… Но у нас с Ольгой точно не может быть никаких детей. У неё уже взрослый сын. У меня дочь и сын. Маленькие. И никто никогда вообще не должен знать об этой ночи, у которой не может быть никогда продолжения. Да и сама она, эта ночь, нереальна, невозможна, не существует… в этом Времени. Но я никогда никого так не хотел, и я никогда ни с кем не был так счастлив физически, ни с кем я не чувствовал себя настолько Одним. Почему этого никогда не может быть с теми, с кем могут быть дети? Впрочем, тут всё прозрачно. Какие могут быть дети у тех, кто – Одно? Чтобы были дети, надо быть разными, бесконечно разными и чужими. Чем дальше друг от друга родители, чем меньше они – Одно, тем лучше у них получаются дети».

Я думал обо всём этом и одновременно понимал, что о чём бы я сейчас не думал – всё это – бесконечная чушь, в сравнении с тем, что сейчас я чувствую Ольгу. Чувствую её тело каждой клеточкой своего. Каждой своей клеточкой ощущаю каждую её клеточку. И… чувствую, что это одно и то же. Все мои клеточки – это и есть её клеточки. Я – это Она. А Она – это Я. И про нас действительно никак нельзя сказать «мы», потому что… мы с ней – Одно. И пусть эта Ночь не может иметь продолжения. Есть Космос, состоящий только из неё одной; космос, где нет других дней и других ночей, нет других людей, нет меня и нет её, а есть только Одно: я и она…

И я снова крепко-крепко прижал к себе Ольгу.

– И как всё-таки ты отважился описать эту ночь до того, как это произошло? – спросила она, когда мы отдыхали в следующий раз, – Ты не боялся описывать это заранее? Ты не боялся, когда описывал эту нашу сегодняшнюю ночь, что этого никогда не произойдёт именно из-за того, что ты позволил себе написать сценарий заранее? Ты не боялся, что я рассержусь, прочитав это, и никогда тебе этого не прощу?

– Да, я рисковал. Я понимаю. – ответил я, – Но… я просто очень верил, что Ты… не рассердишься. И… получается, что вера моя была истинной.

Мы оба улыбнулись, и я снова начал целовать её шею, плечи, груди, спускаясь всё ниже и ниже…

 

 

– Дело было так, Микки. Мила выбросила меня из своей жизни действительно только потому, что у неё, не по моему поводу, бешено зачесалась пизда. И ровно три года я не находил себе места.  Даже попробовал было снова жениться и немного-немало походя действительно сломал одной красивой девочке жизнь; по крайней мере, тоже не на один год. Правда, я лишил её девственности, которая к тому времени уже довольно долго была ей в тягость. Но мне всё это было неважно. В голове всё равно сидела Мила. Да ещё мы и виделись иногда.

По иронии судьбы, родившись совершенно на другом конце города, во второй раз она вышла замуж за человека, учившегося со мной в одной школе, и стала моей соседкой. Иногда мы встречались случайно, иногда заранее договаривались, что вместе погуляем с её дочкой не от меня, мирно спавшей в те времена в коляске. Как только я видел Милу, у меня сразу наступала эрекция. Это правда.

Как-то раз я даже чуть не выебал её снова. Её дочери Машке было, наверное, года полтора (теперь ей уже 18 J). У меня дома никого не было. Мила пришла ко мне в гости со своим ребёнком, уложила её в одной из комнат на дневной сон, мы выпили с ней по бокалу «Хванчкары», и она легла на диван, где постепенно принялась ласкать себя и в конце концов разделась.

Поглаживая себе то грудь, то промежность, Мила одновременно внимательно наблюдала за производимым на меня эффектом, и оный производимый эффект вполне её удовлетворял. «Смотри, – говорила она что-то в этом роде, – после родов у меня стала совсем другая фигура!»

Короче говоря, бог знает, чем бы это всё могло кончиться, но не успели наши гениталии как следует увлажниться в предвкушении полузабытой ныне, но некогда частой близости, как проснулась маленькая Машка, вероятно почуяв своим дочерним сердцем неладное. Её плач вернул Милу к реальности. Она наскоро оделась, схватила Машку на руки и, прижимая её к себе и успокаивая, всё приговаривала: «Прости, прости, прости меня, пожалуйста!»

В конце концов, они обе ушли восвояси, столкнувшись в дверях с пришедшими ко мне репетировать музыкантами «Другого Оркестра».

С тех пор, как мы расстались, миновало уже три года, но я всё ещё не мог изгнать её из своего сердца, в отличие от неё, с такой изумительно обаятельной лёгкостью изгнавшей из своего сердца меня.

– Как же ты любишь всё-таки распускать всяко разные высокопарные нюни и наполнять все свои рассказки пузырящимися розовыми соплями! – воскликнул до поры помалкивавший Микки-Маус.

– Пожалуйста… Микки, дай мне всё же закончить. Я помню, что всё это, в любом случае, уже жизнь после жизни, но всё же… Пожалуйста…

– Давай-давай… – лукаво улыбнулся он, как будто разрешая то, что и так не мог запретить.

– В самой глубине своей души, я продолжал верить, что всё-таки где-то на свете живёт Женщина-для-Меня, как я окрестил её в своём тогда только-только написанном первом романе «Псевдо». Но надежда постепенно уже начала покидать меня. Однако же временами я, напротив, довольно остро ощущал, что ЖДМ, если можно так выразиться, всё-таки где-то рядом и, возможно, я уже вот-вот встречу её.

Однажды на Никитском бульваре наш тогдашний директор Серёга Хризолит сказал мне, на минуту войдя в некий транс, предварительно заявив, что у него есть некий же дар предвидения; сказал, что ему почему-то видится, что в ближайшее время ко мне придёт Настоящая Любовь, которая перекроет всё, что у меня было до этого. «Хорошо бы, чтоб это оказалось правдой…» – немного небрежно ответил я что-то в таком духе, но в глубине души стал ждать этого с новыми силами.

Совершенно неожиданно для себя я снова зачем-то подал свои рассказы на творческий конкурс в Литинститут – третий раз в жизни – и сделав это, в общем-то, просто так, прикола ради, и из принципа положив первым в свою подборку рассказ, который, наверно, можно назвать философско-метафизическим осмыслением темы инцеста, внешне представляющий собой нечто среднее между порнографией в разделе «Himulations» и латиноамериканской короткой прозой ala Кортасар и Борхес.

И тут вдруг выяснилось, что я прошёл конкурс, меня берёт к себе в семинар некто Киреев, завотделом прозы «Нового мира», и в августе мне предстоит сдавать вступительные экзамены, за которые я, совсем недавно тогда свалив с филфака, имел все основания всерьёз не беспокоиться.

«Может быть там я и встречу наконец Женщину-для-Меня?» – невольно как-то сразу подумал я и, поверишь ли, Микки, это совершенно невероятно, но, представляешь, всё так и произошло!

– Ничего удивительного!, – загоготал он, – Сам себя накрутил и сам же попался! – и он снова пискляво (на то он и мышь!)  захихикал. Но я решил на сей раз не отвлекаться на его подначивания, не терять нити собственных размышлений, не сбивать самого себя с толку и продолжать как ни в чём не бывало:

– Я увидел её издали и сразу понял, что это Она! (Можете представить себе, какой смех разобрал на этой фразе Микки-Мауса, но я твёрдо решил не обращать больше  на это внимания и на сей раз рассказать всё. В конце концов, да бог бы с ним, с Концом Света! Хотя бы рассказать это себе самому!) Это было совершенно невероятно! И в первую очередь, невероятно именно потому, что всё действительно происходило именно так, как мне того и хотелось! Нас же всегда более всего и поражает соответствие реальности нашим ожиданиям! Хотя бы потому, что так почти никогда не бывает! А тут оно именно так всё и было!

Я пришёл на собрание абитуриентов перед началом экзаменов, то есть собрание тех, кого, в принципе, уже сочли вполне сносным писателем, и мне там, в общем, в той или иной мере, все не понравились… И тут вдруг… я увидел Её!..

Нет-нет, Микки, это очень важно! Я вдруг увидел её и не поверил своим глазам. «Это она! Это она!, – стучало моё сердце, – Не может быть! Не может быть!, – стучал мозг, – Не может быть, чтоб я оказался так прав! Как же это так, что я оказался так прав, так прав!»

Я хорошо рассмотрел её, но относительно издали. Я уже сидел где-то ближе к задним рядам, а она, кажется, шла от кафедры, где взяла какие-то дурацкие бумажки-анкетки, в мою сторону по дурацкому же коридорчику между массивами креслиц J.

Она была маленькая. В смысле, невысокого роста. Кажется, в лосинах и какой-то просторной блузе – тогда, в 1995-м, лосины ещё вполне можно было носить; особенно, девушкам, подчёркнуто равнодушным к условностям.

У неё были длинные светлые волосы. Просто длинные светлые волосы без каких-либо уладок, заколок, хвостов, пучков и прочего.

Нет, Микки, не надо ничего такого думать, что я специально искал женщину старше, чтобы там расправиться с какими-то своими потаёнными комплексами. Нет, нет и нет. Да и может ли какая-либо женщина быть старше любого мужчины, когда Бог создал её Второй! Но сейчас не об этом…

– Да-да, – с готовностью подхватил он, – вернёмся к нашим баранам!

Мне, конечно, захотелось было как-то ему возразить, не спускать ему колкости о баранах, но я побоялся сбить самого себя с мысли, и потому продолжил, сделав вид, что ничего ужасного не произошло («А может и впрямь ничего и не произошло?» – подумал я, когда решил, что сейчас продолжу, как ни в чём не бывало).

– Нет-нет! Нет, нет и нет! Сначала я почувствовал, что это Она, а потом уже увидел, что она старше! Но я не знал, что она старше меня почти на 10 лет. Я думал, что лет на пять, как Ленка.

– Стоп-стоп!, – улыбнулся Микки-Маус, – А кто у нас Ленка? J

– Лена – это моя вторая жена. Ну так вот…

– Смешно… – задумчиво произнёс Микки-Маус, – ну-ну, продолжай…

– И она тоже не поняла, что я младше её настолько. У меня была борода, тоже относительно длинные волосы и умные глаза. Она думала, что я младше её лет на пять.

– Она тоже сразу поняла, что ты – это Ты? – снова поддел меня Микки-Маус.

– Я не знаю, – честно ответил я, – но она заметила, как я смотрю на неё, и на первом же устном экзамене мы познакомились, а перед вторым уже ходили вдвоём курить на близлежащий Тверской бульвар, а на третьем уже и вовсе держались исключительно вместе…

– Я всегда говорил, что ты вообще очень любишь всякие розовые пузыри! – снова вставил своё слово Микки-Маус.

– А потом, – продолжал, в свою очередь, я, – мы уже почти каждый день говорили вечерами по телефону; якобы о современном искусстве, музыкальном академическом авангарде, коим последним оба же, каждый в меру тогдашних своих представлений, практически занимались; и я уже даже был один раз у неё дома, а она один раз была у меня, а потом, потом, короче, после итогового собеседования меня взяли в этот ёбаный Литинститут, а её… нет. Ей снизили балл за то, что у неё уже было одно высшее образование, и… она не прошла.

– Давай всё-таки ближе к делу, а? – попросил Микки-Маус, который уже давно стал проявлять признаки нетерпения.

– В общем, кажется, это был первый вторник сентября. Я снова приехал к ней в гости в её волшебный Зелёный Город. Мы, конечно, по своему обыкновению, поговорили немного с ней о современном искусстве. Без этого, хоть ты и мышь, сам понимаешь, нельзя. А потом она вдруг села ко мне на колени, лицом ко мне; так, что мой лобок почувствовал дыхание её Двери…

Я прижал её к себе, как некое сокровище, которое искал всю свою, не слишком длинную на тот момент, жизнь, и мы поцеловались впервые…

– Ути-пуси!, – засмеялся Микки-Маус, – Ну прямо «Вам и не снилось!»!..

– Заткнись, пожалуйста, и послушай. – тихо сказал я и продолжил, – Короче, она ещё не знала, вернётся ли из командировки её муж, с которым она только что развелась, чтобы выйти замуж за какого-то немца, именно сегодня. Она склонялась к тому, что скорей всего нет. «Ты останешься?» – спросила она меня в какой-то момент. «Да, конечно…» – ответил я. «А твоя мама волноваться не будет?, – пошутила она и тут же сама нарочито важно продолжила, – Нет-нет, я понимаю. Ведь ты был уже два раза женат, а я пока только один раз была замужем!» Мы оба засмеялись. И мы пошли с ней гулять. Пошли с ней на некое зеленоградское озерцо, где один раз уже были, когда я приезжал к ней впервые, несколько дней назад. И вот там-то, на этом озерце, Микки, в меня во второй раз в жизни вошло Абсолютное Счастье.

– Оу-оу! – улыбаясь прихрюкнул он и, надув щёки, хлопнул себя по ним так, чтобы воздух вышел с малоприличным звуком.

– Мы сидели на прибрежном холмике; я прямо на траве, а она у меня на коленях; такая хрупкая, маленькая, лёгкая, любимая, близкая; такая, ну-у… как Русалочка. Совсем удивительная, совсем моя девочка, совсем Моя Девочка Единственная… «Моя Девочка Единственная» – это примерно то же, что ЖДМ, Женщина-для-Меня; и то и другое употребляется поочерёдно в романа «Псевдо», как и слово Бог – то с большой, то с маленькой букв. Я тогда только-только его написал, потому что Ольга Велимировна, прочитав как-то все четыре цикла моих рассказов, сказала мне по телефону зимой, в самом начале 1995-го года, что по её мнению, у меня уже накопилось достаточно материала, чтобы попробовать написать роман. Вот я и попробовал. Вот я и написал. И как раз его машинописный вариант буквально в ближайшую субботу перед тем самым описываемым мной первым вторником сентября всё того же года прочитала ЛисЕва, сидящая сейчас у меня на коленях.

Бог его знает, скорей всего, именно когда она читала его, она и решила для себя, что всё-таки переспит со мной… – ненадолго я замолчал, потому что задумался вдруг, а что это только что было, в смысле, последняя фраза; зачем слетела с моего языка только что эта взрослая мерзость; что, я опять сам себя испугался? Испугался, что буду смешон этой противной мыши? Для чего? Зачем я это сказал?

– Да, не стоило этого говорить, согласен, – пропищал Микки-Маус, – мало того, что это выбивается из стиля твоего повествования, так ещё это и просто как-то подловато и, словом, немужественно. Но, впрочем, особо тоже не бери в голову, потому что, в любом случае, нас с тобой уже нет на том свете, и всё равно это всё уже жизнь после жизни – так что не напрягайся, хотя, повторюсь, согласен, что в тех, прежних, рамках это выглядело не слишком, я извиняюсь, кузяво…

– Да уж… И всё как всегда из-за Быдла! – не удержался я.

– Теперь уж неважно… – сказал он.

– Да, теперь-то уж да. – сказал я.

– Ну так что? – спросил он.

– В смысле? – спросил я.

– Валяй, рассказывай дальше.

И тут я опять вдруг глубоко осознал, насколько же всё в этом мире (неважно, на этом ли свете, на том) условно. Кто из нас Микки-Маус, кто из нас я, кто истинный я из моих пилотов, и важны ли вообще пилоты настолько, чтоб придавать их крайне ограниченной деятельности слишком уж большое значение – всё это настолько неважно, настолько мелочно, настолько случайно, настолько произвольно, настолько скучно, настолько несущественно, настолько бессмысленно, что не имеет никакого значения, нет никакой разницы, и нет никому никакого резона искать тут истину; тут – это в вопросе о том, я ли рассказываю что-либо Микки-Маусу или что-то рассказывает мне он – в любом случае, это всего лишь как некое напряжение в электроцепи, и нет никакой разницы, что называть минусом, а что плюсом – электричество всё равно будет вырабатываться – на том ли свете, на этом – никакой разницы между «этим» и «тем» на самом деле не существует – всё это может иметь значение, лишь когда мы воинственно заблуждаемся насчёт того, кто есть мы вообще или даже, что мы вообще есть. Один сказал о чём-то другому или наоборот – всё одно, кто-то что-то кому-то сказал, то есть просто нечто прозвучало. Но и это тоже без разницы – прозвучало ли, прогремело, прошелестело – просто волна, просто сигнал, просто возбуждение единого поля, просто тупое движенье вперёд…

Так я, короче, тоже стал Микки-Маусом…

Купить

"живую" 

книгу:

2