Макс Гурин

 

 

 

 

ПОВЕСТЬ О МИККИ-МАУСЕ,

или

ЗАПИСКИ УЧИТЕЛЯ.

 

 

 

 

 

Сюрреалистическая мистерия с элементами жанра философского диалога.

 

 

 

 

 

 

Часть вторая

«Скерцо для Цуццикерсца»

(1)

После того, как я вернулся в наш мир, первые лет семь я вообще не вспоминал о Микки-Маусе. Сначала я даже не умел говорить. И даже не понимал, зачем это нужно.

Где-то к концу первого года после моего возвращения я постепенно стал понимать, что такое речь и даже страстно захотел научиться говорить сам, но слова никак не давались мне. Я всё лопотал и лопотал, не зная отдыха и стараясь изо всех сил, но несколько полная женщина с толстой рыжей косой, которая постоянно была в то время рядом со мной и которая, как я уже постепенно понял, называется «мама», всё никак не понимала меня. Я сердился и в неистовстве бросался звеньями пластмассовой пирамидки.

Конечно, это не делало моё лопотанье для неё более понятным, но, долго ли коротко ль, в конце концов говорить я всё-таки научился.

Да, повторюсь, ни о каком Микки-Маусе первые годы я даже не вспоминал, как и о многом другом, то есть обо всём том, что со мной было до того, как нас с Микки убило народное Быдло.

Я не помнил ничего ни о Миле, ни о ЛисЕве, ни о чём другом. Всё как будто началось заново; всё выглядело так, будто я просто родился на свет, и никогда прежде тут не был. Я действительно был ребёнком, а в голове у меня поначалу был  какой-то странный серый туман. И уже конечно, очень долгое время я не помнил, как я здесь оказался. Всё как будто начиналось лишь с этих адских перегрузок в том страшном туннеле, который жестоко сдавливал меня своими стенами и толкал вперёд.

Уже потом, много лет спустя, я всё вспомнил. Очень, очень не сразу. Когда, например, я впервые увидел Милу, я, с одной стороны, сразу понял, что она будет моей женой – вот просто так точно будет и не может никак быть иначе – но сказать, что я уж прям что-то вспомнил – нет, этого сказать никак нельзя. Когда же я впервые увидел Ольгу Велимировну, то, конечно, она мне сразу понравилась, и я бесчисленное множество раз во время подростковых своих мастурбаций представлял, что вытворяю с ней нечто запредельно, на свой юношеский взгляд, неприличное (хотя с возрастом я и понял, что скорей всего ей бы понравилось то, что я делал с ней; да потом мы и впрямь с ней в одной из жизней стали любовниками) – да, это всё было, но понять, то есть вспомнить, как оно всё было на самом деле; отчётливо осознать, что на сей раз я родился на этот свет потому, что на том свете имел с Ольгой секс на бильярдном столе при большом скоплении любопытных завсегдатаев того ещё потустороннего кафе, что она сладко и бурно кончила, и стенки её истекающего адским соком влагалища стали волнообразно сжимать мой член, каковые сокращения постепенно перетекли в сокращения уже вовсе не вокруг члена, а вокруг моей головы, то есть я внезапно уже весь оказался во влагалище, но уже другой Ольги, той, что впоследствии внушила мне, что она называется «мама» – нет и ещё раз нет, всё это я понял только тогда, когда мне почти исполнилось 39, когда я пережил уже почти всех, кого когда-либо всерьёз уважал: Христа, Пушкина и других, не говоря уж о Лермонтове, Джимми Моррисоне и Курте Кобейне.

Конечно, понять такое непросто. Многие так и живут всю жизнь, не догадываясь, не зная истинной правды, истинной причины того, что отважно называем мы бытием. А если кому-то и удастся такое понять, то ему обычно делается, мягко говоря, страшно, и весь остаток жизни он, как правило, тратит на то, чтобы скрыть эту правду от себя самого, найти во внешнем мире, в беседах с людьми, в заботах о ближних, хоть какие-то зацепки, чтобы позволить себе считать, что это неправда, что всё это лишь показалось; мол, с кем не бывает или что-то в подобном роде.

В отличие от таких людей, я решил на этот раз так не делать. Да и плюс к тому мне стало казаться, что на сей раз я попросту не имею на это права, права на ложь самому себе…

 

 

Когда я понял, кто я на самом деле – понял, что я здесь уже не впервые, а самое главное – не впервые здесь именно Я – я поначалу не знал, что и делать.

Ещё в той, прежней, жизни я грешил тем, что часто не понимал, зачем вообще всё это надо: жить. И ещё в той жизни я мог играть в любую игру, правила каковых игр навевал мне первый встречный божественный ветер.

Добро: не делать другому больно – пожалуйста! А потом, хоп, правила меняются, и добром вдруг становится крушить святыни и ломать случайные судьбы во имя далёкой великой цели – тоже пожалуйста! Да и сколько угодно вариантов, но главное – всё пожалуйста! И всех можно оправдать! Хотя бы потому, что кто бы и чем бы не занимался – всё это по сути лишь варианты копанья в говне в поисках золотых зёрен, которых на самом-то деле и в природе-то нет – разве что в виде легенды о том, что быть может они существуют; быть может кому-то и повезёт, почему нет, но только если не копаться в говне, то ведь никак не узнаешь, правда это или нет, существуют ли золотые зёрна в действительности или это лишь сказка.

Поэтому не копаться в говне нельзя. Ведь то, что пока их никто не нашёл, не значит ещё, что их нет! Просто говна очень много! И пока его всё не переберёшь, истины не узнаешь.

А говна действительно очень много! Его как раз ровно столько, чтобы вместить всю историю человечества! И только когда последний человек на земле испустит наконец дух, можно будет увидеть, сдохнет ли он с зажатыми в окоченевших ладонях золотыми зёрнами или всё-таки с пустыми руками…

Да и то, как это можно будет увидеть, если он – последний человек мира! Нет, получается, что этого не удастся узнать никогда. Есть ли золотые зёрна в действительности или это лишь миф, лишь морковка, что вешают на палке перед мордой упрямых ослов, чтобы заставить-таки их продвигаться вперёд…

Да, повторюсь, всё это мне было известно ещё и в той жизни. Да и в этой, которая, как я уже говорил, за исключением мелких деталей была, как две капли воды, похожа на прошлую, в принципе, в общем и целом, я думал о природе вещей примерно то же, что и тогда. Отличие было только одно: в новой жизни не было Микки-Мауса…

На 39-м году жизни, когда я всё вспомнил, я вспомнил, что на самом-то деле он обязательно должен быть! Абсолютно точно! Никак не может быть по-другому! Я точно помню! И теперь я был в этом уверен. Уверен в том, что я точно помню, что он должен быть; что то, что я помню, я действительно помню… Но… Его не было!..

Его не было… Он точно должен был быть, но… его не было… И я, в силу вышеописанного строя своей бессмертной души, совершенно не понимал, что мне делать и надо ли с этим что-либо делать вообще.

 

 

Постепенно я вспомнил наш последний с ним вечер в потустороннем кафе. Постепенно я вспомнил, как сладко мне было в тёплом и влажном влагалище Ольги. Постепенно я вспомнил, как одновременно нежно и страстно оно, влагалище Ольги, стало сжимать мой член и… постепенно я совсем потерял покой…

Что же, что же произошло после того, как я весь целиком попал в плен к влагалищу собственной матери? Что не получилось у Микки-Мауса? Может Ольга просто ему не дала? Или может она не успела кончить в отпущенный срок?

В принципе, это весьма вероятно. Да, конечно, нельзя забывать, что ведь всё-таки Микки – мышь, и неизвестно, обладает ли Ольга настолько развращённым воображением, чтобы находить это аспект сексуальным.

Другое дело – я. Тут всё довольно просто. Она знает меня ещё с периода моего пубертата, когда я был так трогателен и забавен. Плюс к тому, вся эта катавасия с «Египетскими ночами» – едва ли в этом не было её тайного лукавого коварства. Да и вообще, можно ли озадачить подростка вопросом о цене за ночь с Прекрасной Царицей, которая ещё и существенно старше, то есть сексуальней, и ни разу, хоть мимоходом, не представить себя на Её месте, а меня на месте юноши, согласившегося принять смерть только ради того, чтобы среди прочего напихать ей, царственной особе, в её сладкий рот!..

Нет, вряд ли, думал я. Да, кстати, и муж её несколько младше неё. Да, думал я, скорее всего Микки-Маус не возбудил её настолько, чтоб она разрядилась за такой малый срок. А значит, он попросту не успел вернуться в наш мир, и Быдло убило его по-новой, и теперь он на каком-то ещё более том свете, чем тот.

Короче говоря, время шло, а я только понапрасну ломал себе голову, так ничего и не зная наверняка и нисколько не приближаясь к разгадке. Короче говоря, в конце концов я понял, что мне ничего больше не остаётся, как разыскать Ольгу. Конечно, если я хочу вернуть Микки-Мауса или… или хотя бы узнать, что с ним произошло.

Ещё в предыдущей жизни, как только я овладел интернетом, я пытался её найти. То есть ещё до того, как в одной из жизней мы стали любовниками. Там, в одной из жизней, где мы в конце концов стали любовниками, я так и не нашёл её через сеть. Мы просто в какой-то момент случайно встретились в метро: просто как бывший ученик и бывшая учитель.

То был довольно удачный день. В том смысле, что я неплохо выглядел, что для такого затюканного всякой бытовой быдляцкой хуйнёй человека как я, увы, редкость. Однако такие дни, когда я сам себе нравлюсь и вообще ощущаю себя, как говорится, в ударе, хоть редко, но всё же случались со мной. Во всяком случае, в той жизни, где однажды мы встретились в метро и через некоторое время стали любовниками.

Ольга узнала меня не сразу. Возможно, она не узнала бы меня вовсе, но я, не желая испытывать её терпение, сразу представился. Наши лица озарились радостью постепенного узнавания прежних, почти забытых черт. Мы уже начали о чём-то говорить, но делали это несколько машинально, в то время, как продолжали изучать всё-таки несколько изменившиеся за семнадцать лет, что мы не встречались, лица друг друга.

Просто если б мы делали это молча, мы бы оба испытывали неловкость. Словом, в той жизни всё получилось более-менее просто и как бы само собой.

Мы обменялись номерами мобильников, а дальше, сами понимаете, дело мастера боится: я знаю, как разжигать желание в женщинах, которые меня старше, при помощи sms-переписки. Где-то через месяц Ольга, разумеется, сам от себя такого не ожидая, отдалась мне в студии звукозаписи, где я тогда работал.

Но… всё же это была другая жизнь, чем теперь. И ныне я далеко не всё о ней помню. Я, например, не могу вспомнить, был ли в той жизни Микки-Маус; был ли он в ней хотя бы в виде проблемы, как в этой, в которой его хоть и нет, но я только о нём-то и думаю.

И я, например, не помню, как я попал в ту жизнь, где мы с Ольгой в конце концов стали любовниками. Несомненно, моя мать и в той жизни была моей матерью, и её тоже звали Ольгой, то есть так же, как мою Клеопатру, но вот чтоб помнить, что перед тем, как начались мои роды, я имел секс с Ольгой на бильярдном столе в потустороннем кафе, как, например, я отчётливо помню это про жизнь настоящую – нет, в той жизни я ничего такого не помнил. Ни о том, как родился, ни о том, был ли там вообще Микки-Маус. Но… зато в той жизни мы с Ольгой всё-таки стали любовниками, а в нынешней я никак не могу её отыскать! И даже не уверен, что я хочу, чтобы мы стали любовниками и здесь.

То есть, Ольга прекрасна – спору нет, и я бы с огромным удовольствием по разу переспал бы вообще со всеми Клеопатрами Мира, но… в этой-то жизни мне в первую очередь необходимо найти Ольгу затем, чтобы спросить её, что же произошло с Микки-Маусом. А секс… Ну-у, в общем, конечно секс, да ещё и с Ольгой – это прекрасно (как и сама Ольга! J), хотя… хотя, конечно, в этой жизни, в отличие от предыдущих, я слишком хорошо помнил, чем он может закончиться…

Словом, в этой жизни секс с Ольгой не был самоцелью. Как говорится, желательно, но… необязательно. Другое дело – вопрос о Микки-Маусе.

И я начал искать Ольгу. Я понимал, что сейчас у меня больше шансов, чем 12 лет назад, когда я сам только открыл для себя интернет. Ведь за эти годы его открыли для себя даже наши родители, а Ольга старше меня всего на десяток лет!

В той жизни, где мы стали любовниками, мне, помнится, так и не удалось найти её в сети, но зато всё получилось как бы само собой и без виртуального мира. В этот же раз она нужна была мне в первую очередь именно в письменной форме, потому что мне нужна была её самая что ни на есть живая душа, её я истинное, которое всегда ускользает при так называемом живом общении.

Таким уж был на сей раз внешний мир, что буквально всё в нём было перевёрнуто вверх дном, с ног на голову, шиворот-навыворот: то, что принято было называть здесь живым общением как раз и не было никаким общением вовсе, потому что тут всегда всё почему-то так получалось, что при живом общении вместо того, чтобы общаться, во всех как будто вселялся какой-то злой дух, и все как бы переставали быть самими собой, а поскольку это, к сожалению, было всегда взаимно, то выходило, что общаются друг с другом не те люди, которым вроде и впрямь было что друг другу сказать, а те, кто вселялся в них, как только они открывали рты. Именно-именно! Как только они – да и я в новой жизни не был, увы, исключением – открывали рты, так и сразу переставали быть самими собой.

И поэтому в данном мире, где мне пришлось проживать свою последнюю жизнь, никому ни с кем не удавалось толком пообщаться. От этого все были невероятно несчастны, и это неизбывное несчастье с каждой секундой только усугублялось, но когда кто-либо – полный, казалось бы, внутренней решимости наконец изменить эту невыносимо тяжёлую ситуацию – открывал рот, чтобы выразить то, что действительно чувствует, он тотчас же переставал быть самим собой и говорил что-то такое, чего совершенно не хотел говорить и о чём секунду назад даже не помышлял, собираясь сказать нечто совсем иное. И это конечно было настоящим проклятьем нового мира, куда я попал после соития с Ольгой в потустороннем кафе.

Все ощущали примерно одно и то же, но никто не мог ни с кем поделиться своими мыслями или чувствами; все, в равной мере, были космически одиноки и несчастливы, но никто не допускал мысли, что любой другой испытывает то же самое. Ведь чтоб поговорить об этом, пришлось бы обязательно открыть рот, а при открывании рта все люди в новом мире переставали быть самими собой…

В этой моей новой жизни, которая каждый раз вливалась в меня со всей «предшествующей» мне культурой и политической историей, был даже один поэт – в предыдущих жизнях его вроде бы не было; во всяком случае, я не помню его, хоть и во всех своих жизнях я был филологом и во всех из них был интернет – по фамилии Тютчев, который так прямо и писал: «Мысль изречённая – есть ложь!».

Вы можете спросить, а как же ему удалось такое сказать? Выходит при открывании рта у него каким-то волшебным образом получилось, вопреки законам данной природы, остаться самим собой? Нет, отвечу я вам, это было бы совершенно невозможно! Но фокус в том, что он осуществил подобное высказывание, не открывая рта. Он не произнёс его, не изрёк, как он сам пишет, а… написал! Потому эта его мысль  верна абсолютно для теперешнего мира, что она не является изречённой, так как Тютчев её не изрёк, а именно записал.

И именно по этой причине мне и нужна была Ольга в письменной форме! Потому что она действительно была мне нужна! И мне нужна была именно она! Её живая душа! Именно живая, в то время, как в данной жизни у всех людей в момент устной речи душа немедленно умирает…

А если я буду общаться, думал я, с Ольгой мёртвой, то она не станет со мной говорить о Микки-Маусе. В лучшем случае, изобразит якобы доброжелательное недоумение. Поэтому я и продолжал свои поиски в сети. Да, в другой жизни, помнится, мы обошлись и без этого, но… зато я вообще не помню, чтоб там важен был Микки-Маус, а теперь так, как тогда, нельзя, потому что я наконец всё вспомнил!

В этой жизни нельзя было разговаривать, если конечно иметь цель доискаться до правды! Даже по телефону. В этой жизни тот факт, что у меня отменная память на цифры, и я всю жизнь помню её телефон (а то, что все номера, начинавшиеся когда-то на «200», теперь начинаются на «600», я тоже, конечно же, знал) нисколько не могло мне помочь. Поэтому я продолжал прочёсывать сеть… Просто не было других вариантов… То есть вообще!.. То есть никаких!..

 

 

Я искал Ольгу в facebook(е), искал во В_Контакте, искал даже  в «Одноклассниках», хоть там её и заведомо не могло быть, поскольку такая уж это сеть – для дебилов и быдла; и нечего искать тут алмазов в жопе, как говорится, и лить всякие сопли, что, мол, нельзя вот так походя обижать незнакомых людей и прочий бред, который всем нам внушали с детства, но лишь с одной целью: чтобы мы сидели себе тихо и не выёбывались.

В общем-то, я и в кое-каких прежних жизнях давно уже начал подозревать, что вообще вся мораль создана искусственно и лишь затем, чтобы в зародыше ограничить свободу волеизъявления тех, кто по своим способностям стоит значительно выше других. Так или иначе, «Одноклассники» – социальная сеть для безликого быдла, и никаких людей там нет в принципе – только одно безликое быдло, я повторяю – и посему никого там даже при всём желании обидеть нельзя, потому что, я повторяю, людей там нет, а быдло обидеть трудно, ибо оно настолько тупое и, я повторяю, безликое, что даже не понимает, когда его обижают. Быдло можно только убивать, чем мы и занимались с Микки в минувшей жизни, но тоже, как вы помните, не особо успешно, потому как быдло ещё и бесконечно, как сама якобы внешняя Вселенная. Но… на всякий случай я искал Ольгу и там.

Мало ли, думал я, вдруг её занесло туда по неопытности, а потом она, паче моего чаяния, забыла, например, «удалиться» оттуда. Но конечно её там не оказалось. Немудрено. Ольга слишком умна и талантлива!

В процессе поисков Ольги я кого только не нашёл! Я нашёл даже Иру-ЛисЕву и, обменявшись с ней парой-тройкой «записочек», перестал понимать, что я вообще некогда в ней находил. Такая вот бренность сущего! J Ути-пуси, ёпти-хуй, нахуй-блядь, как выразился бы наверняка мой друг Микки-Маус, по коему я к моменту начала активных поисков Ольги уже очень основательно соскучился.

В тех же «Одноклассниках» я наткнулся как-то на фото Милы в нелепом головном уборе и мантии преподавателя какого-то стэйтсового университета, но всё с таким же несколько большеватым носом, как и во всех прочих жизнях. В facebook(е) я набрёл как-то и на свою вторую жену Лену, которая тоже активно мне не понравилась. Словом, все некогда значимые женские лица вновь, как бы невзначай, промелькнули передо мной, как, поговаривают, бывает перед смертью, хотя я лично, сколько не умирал, ничего такого, честно признаться, что-то не припомню.

Зато во всех своих жизнях у меня была и есть такая особенность: почти каждую минуту всё, что уже успел я прожить, и так проносится внутри меня, и в каждое мгновение своей жизни я могу вспомнить почти любое другое своё мгновение, начиная с очень раннего возраста.

Поначалу, лет до 30-ти, я устойчиво помнил себя где-то с лета своих трёх годов, то есть именно как совершенно чёткую последовательную цепочку событий, включая разговоры взрослых друг с другом, простирающуюся с того времени по любое другое мгновение уже моей взрослой жизни. Потом, когда у меня родилась дочь, я вспомнил и более ранние фрагменты, то есть как бы мой внутренний системный администратор получил доступ к некоторым папкам, которые, с одной стороны, были внутри всегда, но с другой – до поры были скрыты. А когда родился сын, я и вовсе вспомнил, как бросаюсь фрагментами пластмассовой пирамидки, до глубины души раздосадованный, как водится, тем, что внешний мир не понимает меня. Наверное потому, что ровно все мои жизни и так всегда у меня перед глазами – реально на всём своём протяжении – передо мной ничего так особенно не проносится, когда приходит пора умирать. В общем, так или иначе, мне никак не удавалось отыскать Ольгу.

Лишь однажды мне встретилось упоминание о её недавно вышедшей книге стихов, но самих стихов нигде не было.

Мне вспомнилось, как множество лет назад, мы говорили с ней о причинах, по которым некогда она перестала писать. «Просто у меня возникло ощущение, что я всё сказала…» – невероятно обаятельно сообщила она и, как-то одновременно и грустно и самоиронично улыбнувшись, немедленно перевела разговор на другую тему.

Выходит, за прошедшие двадцать с лишним лет  ей появилось, что сказать вновь? Забавно. Хотя и логично. Если это, конечно, она, а не какая-то иная Ольга Шевцова.

Интересно, о чём же её стихи, думал я. Может о Микки-Маусе? Или о сексе со мной на бильярдном столе? Мне захотелось раздобыть эту книгу, но я не понимал, как это сделать, потому что в большие книжные магазины она не поступала, а в сеть её почему-то никто не слил. Впрочем, тоже неудивительно – другое поколение! В Эпоху Перемен 10 лет – всё-таки разница. Да и потом, а вдруг это вообще не она? Чёрт возьми, ну как же всё-таки разыскать Ольгу!

А может она ещё умнее, чем кажется, хотя и так дурой её не назовёшь ни при каких обстоятельствах: разве что, если б она была моей женой, но такого я что-то не припомню ни в одной своей жизни. Может она тоже знает, что в этом варианте реальности правда никогда не может быть сказана вслух, и именно поэтому она и избегает письменной формы вообще, чтобы даже не иметь соблазна когда-либо сообщить мне, как всё было на самом деле после того, как она кончила со мной на том свете. Вдруг всё, что случилось потом между Ольгой и Микки-Маусом настолько ужасно, что об этом действительно лучше никому больше не знать!

Эта мысль изрядно меня расстроила. Ведь если это так, то нет никакой разницы, найду я её или нет – она всё равно изо всех сил будет утаивать истину. Но… тут я даже подпрыгнул от собственно находчивости – может быть эту истину можно у неё тупо выпытать? Ну да, просто похитить её, увезти куда-нибудь в лес и пытать там до тех пор, пока она не скажет мне правду. Интересно, а чего она боится больше всего? Какие у неё наиболее чувствительные болевые точки? Каков её болевой порог? На каком этапе она начинает кричать? Что надо делать с её физической оболочкой, чтобы её крик перешёл в нечленораздельный вопль сумасшедшей боли на грани потери сознания? Как быстро она потеряет человеческий облик и потеряет ли его вообще? А вдруг нет? Вдруг она останется человеком до тех самых пор, пока я не замучаю её до смерти, и мне, таким образом, так и удастся добиться от неё правды о Микки-Маусе?

И тут я понял, что тогда должен я буду сделать. Я должен буду последовать за ней. И оказавшись с ней на новом том свете, мы уже вместе сможем разыскать эту упрямую мышь!

Точно! Я так и поступлю! Для этого даже не придётся причинять Ольге боль. Ведь я всё-таки всю жизнь её люблю! Надо просто всё-таки уломать её провести со мной ночь – одну-единственную за всю жизнь, как мы всегда и хотели – и когда нас накроет третий оргазм, я соберусь с силами, достану из под подушки гранату, зубами выдерну чеку, и положу её ровно между нашими животами…

Я ведь помню, как это бывает: ровно два мгновения! Одно мгновение Абсолютного Света, одно мгновение Абсолютной Тьмы и… тю-тю… мы оба опять на том свете!.. А там с нас и взятки гладки!

 

 

– Ну сам представь себе, что бы ты чувствовал, если б тебе… – тут Ольга на секунду задумалась, – ну хорошо, допустим, в задний проход, запустили мышь? – и она сказочно обаятельно засмеялась. Она так умеет. Ещё когда подростком я представлял себе всякие штучки с ней, она всегда именно так – употребим тут дурацкое слово «обворожительно» – смеялась; ну-у, когда, например, я в своих отважных юношеских мечтах запускал палец ей во влагалище, а руки её меж тем были связаны за спиной.

Её вопрос неожиданно озадачил меня. Я помнил, конечно, что в Китае издавна существовала даже такая казнь, когда в задний проход приговорённому к смерти запускалась голодная крыса, каковой тоже ничего, в свою очередь, не оставалось, как в буквальном смысле прогрызать себе путь ко Спасению сквозь внутренние органы жертвы китайского правосудия. Но – одновременно с этим думал я – то какая-то мерзкая голодная крыса, а то Микки-Маус – это ведь совершенно явно не одно и то же!

– А она пушистая? – решил уточнить я, чтобы лучше себе это представить.

– Ну-у… – задумалась Ольга, как будто припоминая нюансы той давней истории, – пожалуй, что да.

– А усики у неё есть? – спросил я.

– Да ну тебя, извращенец! – сказала Ольга и опять рассмеялась.

– Оля, – назвал я её по имени и невольно на мгновение покраснел; я всегда, во всех своих жизнях, немного смущаюсь, когда наши отношения с ней заходят столь далеко, что называть своего бывшего учителя по имени-отчеству становится неуместно, – знаешь, наверно я всё-таки не могу себе этого представить. Ну, – я хмыкнул, – хотя бы в силу, я извиняюсь, гендерных отличий.

– Понимаю тебя, мой друг…

(Когда Ольга произносит это словосочетание «мой друг» или как когда-то на занятиях, дабы утихомирить разошедшихся подростков, «друзья мои», я всю жизнь не могу избавиться от ощущения, что она говорит это на французском. Нет-нет, серьёзно-серьёзно, она говорит «мой друг», а на самом деле звучит это как «mon ami»!)

Она снова слегка игриво улыбнулась:

– Так ты, конечно же, хочешь знать, успела ли я испытать оргазм с Микки-Маусом в оставшиеся пять минут после того, как я испытала его с тобою, мой друг?..

 

 

Короче говоря, в один прекрасный день, а если быть точным, то в феноменально мерзкий и отвратительный, воспоследовавший за тем, как мне, уже не помню в какой раз, исполнилось 39; когда я по нашему семейному обыкновению поругался с женой (мы всегда страшно ссоримся в мои дни рождения, потому что она – на самом деле никакая мне не жена), порвал в сердцах довольно ощутимую для нас сумму денег, чтобы показать ей, дуре и стерве, что я ссал и срал на все моральные нормы этого мира, для того и придуманные, чтобы такой неординарный и яркий человек, как я, вечно безысходно мучился с такой дурой и стервой, как она – так вот, как раз на следующий день после того, как и в этой жизни меня настигло-таки 39-летие; когда я сидел, мучимый адским похмельем в детской музыкальной школе, ожидая пока закончатся занятия у моей дочери-первоклассницы и потихоньку пописывал эту грустную повесть, ко мне и пришёл этот в высшей степени неожиданный, но вместе с тем вполне сам собой разумеющийся sms…

Номера телефона – по крайней мере, в привычном смысле – не было. Выглядело это немного-немало так: +7 911 ЭВЕ РЕ СТ.

Сам текст сообщения был таков:

ЗВЕЗДА ТВОИХ СНОВ У ТЕБЯ В РУКАХ. ВНУТРИ МЕНЯ ЗАВЕТНАЯ ПЕЩЕРА ИМЕЕТСЯ. ТАМ ПРИКОВАНА ОНА В НЕГЛИЖЕ К ТРЕТЬЕМУ СТАЛАГМИТУ СЛЕВА. ЕСЛИ ИНТЕРЕСУЕШЬСЯ ИСТИНОЙ, НАЙДИ СПОСОБ ПОКИНУТЬ ДОМ СВОЙ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. ТОРОПИСЬ. НОГИ ЕЁ ШИРОКО РАЗВЕДЕНЫ В СТОРОНЫ. ОПАЗДАЕШЬ ТЫ ЕСЛИ, ДРУГОЙ СТАЛАГМИТ, ЧТО СЕЙЧАС УЖЕ МЕДЛЕННО ВХОДИТ В ЕЁ ВЛАГАЛИЩЕ, ПРОРАСТЁТ СКВОЗЬ НЕЁ ЦЕЛИКОМ. ТВОЙ ГОРНИЙ ДРУГ ЭВЕРЕСТ. ПОСПЕШИ!

Больше никаких данных не было. «Сообщение не отправлено» – сказал мне мой мобильник, когда я попытался ответить. Я проверил, не кончились ли у меня на счету деньги. Оказалось, что их хоть отбавляй. Я отправил sms ещё раз. Результат был тем же, то есть нулевым.

Я снова и снова вчитывался в текст в поисках хоть какой-то зацепки, но всё же никак не мог понять, куда же я конкретно должен пойти или поехать сегодняшней ночью. Не на реальный же Эверест мне нужно вот так вот влёгкую взойти в поисках необходимой пещеры! Я даже не скажу так на вскидку, на территории какой страны находится ныне эта грёбана Джомолунгма – ведь в этом мире всё так быстро меняется!..

И тут я получил новое сообщение. Оно тоже было с незнакомого номера, но уже с не такого странного. Обычный «билайн», только неизвестно кому принадлежащий. «Боишься трудностей?» – спрашивали меня, да ещё и поддразнивали в конце тупым жёлтым смайликом. «Зая, ты хто?» – написал я в ответ, но итог был тот же: «сообщение не отправлено».

«Чёрт подери! Сейчас уже придёт с «фортепьяно» моя дочерь, а я тут совсем ничего не понимаю, чувствую себя чем-то вроде напольной кафельной плитки, да тут ещё и весь этот бред с непонятными sms-ками, вечноголой Ольгой и какими-то сталагмитами, врастающими ей во влагалище! Господи, какой же это всё ужас! Мрак, мрак беспросветный! Полная несчастий абсолютно бессмысленная моя жизнь!» – кричал я внутри самого себя.

«Как мы всё-таки любим себя жалеть, да?» – пришёл новый sms уже с другого незнакомого номера.

И тут меня осенило! «Микки, это ты что ли, сука ты ёбана, гандон рваный, поебень ты кошачий!» – спешно набрал я сообщение, но и его не удалось отправить… Однако моя собственная неожиданная догадка как-то вдруг и впрямь окрылила меня…

 

 

А ночью всё, кстати, получилось как будто само собой.

Я, как и многие люди, даже из числа быдла, имею порою обыкновение хотеть среди ночи ссать. Так было и на сей раз.

Я, почти не открывая глаз, но продолжая сквозь сон поражаться тому, какой сегодня странный был день, начиная буквально с того, что сидя в музыкальной школе в ожидании своей дочери, я трижды слышал у посторонних людей такой же звонок в мобильниках, как у меня, и такой же сигнал прихода sms, хотя ранее этого почти никогда не случалось; вот, говорю, я сполз с кровати и побрёл в темноте мимо огромного чёрного зеркала нашего шкафа-купе по направленью к сортиру. Но тут произошло нечто исключительно странное.

А может и не странное, а, напротив, совершенно закономерное – смотря, что считать Законом, я полагаю; вопрос, блядь, приоритетов, как тоже можно сказать при определённых обстоятельствах и в соответствующем настроении.

Короче говоря, не успел я войти в сортир, поднять сиденье и вытащить из трусов (да, в последние годы я вынужден спать в трусах – ведь у нас двое маленьких детей!) член, как стало совершенно очевидным, что я вовсе не у себя в сортире, а в полумраке той самой пещеры, о которой говорил Эверест. «Ищите женщину – значит, ищите снег…, – почему-то вдруг пронеслось у меня в голове, – Звезда твоих снов у тебя в руках!» «Точно! Вот же она, ключевая фраза! Я же и есть Эверест! И эта пещера внутри меня! Что же я голову-то себе понапрасну ломал!» – понял вдруг я.

Ольга по своему обыкновению обворожительно похохатывала, нисколько не смущённая постепенно заполняющим её сладкое влагалище сталагмитом.

– Макс, – обратилась она со смехом ко мне, – я же знаю, что всю жизнь время от времени ты хотел меня. Хорошо, мой друг, я пересплю с тобой, но у меня будет одно маленькое условие…

Я молча слушал её, восхищённо пожирая глазами её прекрасную наготу. Пещера тем временем постепенно превратилась в мою студию звукозаписи. На Ольге вдруг оказались обтягивающие голубые джинсы и футболочка, под которой без труда угадывались два её напряжённых соска. Голос её звучал из наушников, а сама она, поигрывая бёдрами, стояла у микрофона. Я нажал красную кнопку записи.

– Условие простое, мой друг… – и Ольга снова рассмеялась мне в уши, да ещё и с дилэем на обработке, – После того, как я с тобой пересплю, ты умрё-ошь… – пропела она своим небесным голоском.

– Подожди, – попытался я уточнить, не выходя из режима записи, – но ведь это смотря когда! Я же в любом случае рано или поздно опять умру, и когда бы это не случилось, это произойдёт после того, как я пересплю с тобой.

– Это я пересплю с тобой, а не ты со мной! – со смехом же возразила мне Ольга и добавила, – Самый хитрый тут, да?

И она обвела язычком вокруг своего манящего ротика.

«Господи, как же я хочу тебя, с-сука! Я просто бы пополам тебя разорвал своим членом! И дальше бы ёб! Ёб, ёб бы тебя в самую твою лукавую душу!» – подумал я, но вслух не сказал. Сказал вместо этого так:

– Ольга Велимировна, встаньте-ка, пожалуйста, на колени и сделайте мне минет! Потом я кину вам две-три палки и, в принципе, да, в принципе, я готов хоть сразу после этого умереть…

– Хорошо, мой друг… – согласилась Ольга и, опустившись передо мной на колени, принялась расстёгивать мне ширинку…

Купить

"живую" 

книгу:

4