Макс Гурин

 

 

 

 

ПОВЕСТЬ О МИККИ-МАУСЕ,

или

ЗАПИСКИ УЧИТЕЛЯ.

 

 

 

 

 

Сюрреалистическая мистерия с элементами жанра философского диалога.

 

 

 

 

 

 

Часть вторая

«Скерцо для Цуццикерсца»

(2)

Фауст-патрон, лёжа внутри собственного ствола, размышлял по своему обыкновению, насколько же размыты всё-таки грани между всеми событиями, явлениями, да и даже самими по себе физическими предметами, а о духовных сущностях лучше и вовсе не думать. Сколько раз он не покидал этот мир, мир собственного полого ствола, сколько раз не разрывался на мельчайшие осколки собственного смертоносного тела, ему так никогда ещё не удалось перестать быть самим собой: сверхсущностью, несущей гибель кому угодно, но только не себе самому.

В тот же миг, когда он взрывался, невольно унося чью-то беспутную жизнь, он снова оказывался в стволе; уже другой вроде бы Фауст-патрон, но в сущности всегда тот же самый, потому что сам по себе он был лишь в частных случаях рассмотрения (рассмотрения себя теми, кому он неизменно, по роду самой своей профессии и призвания нёс бескомпромиссную гибель) физическим предметом, но главный же аспект его бытия заключён был в неоспоримом факте его бытия Идеей Себя Самого. Поэтому Фауст-патрон был бессмертен.

То, что чисто внешне выглядело как смерть его физической оболочки, было на самом деле всего лишь его работой, которую со спокойным повседневным усердием выполнял он множество раз за сутки, да и регулярная смерть на деле всегда оборачивалась смертью вовсе не для него, а для других. Для любых других, кроме него. Ведь кроме него, решительно все во Вселенной были «любыми».

Был только он, Фауст-патрон и ещё одно совершенно абстрактное Нечто, каковое могло, повторюсь, в ином контексте рассмотрения выглядеть для кого-то, в общем-то, чем угодно, но для него это всегда по-любому было Чем-то, чему он обязан был нести смерть.

– Забавно выходит… – медленно проговорила довольно раскрасневшаяся после секса и постепенно приходящая в себя Ольга, – Я снова испытала с тобой оргазм, и опять ты должен теперь попасть в мир иной! Это просто входит у нас в привычку, мой друг… – и она опять рассмеялась.

– Угу, – мрачно усмехнулся и я, – бред навязчивых состояний.

– Ну, ты не грусти! Кто его знает, может там тебе будет лучше? Может теперь ты встретишь наконец своего Микки-Мауса, да и потом, я думаю, что как-нибудь, уж не знаю как, но мы ведь и там с тобой ещё поебёмся, надеюсь, ко взаимному удовольствию…

– Не исключено… – так же мрачно согласился я. И, испугавшись, что она может обидеться, добавил скорее из вежливости, – я бы очень хотел этого…

– Ты врёшь, мой друг… – с нехарактерной для неё грустью в голосе сказала Ольга и начала одеваться.

– Может быть ещё чашечку кофе? – спросил я, когда она уже собралась уходить.

– Нет, Макс, я уже не успею. Через пять минут на твою студию упадёт метеорит, а погибнуть на сей раз должен лишь ты один.

– Ты же вроде говорила, что это будет Фауст-патрон? – улыбнулся я, внутренне радуясь тому, сколь достойно и, как это зовётся у быдла, по-мужски, мне удаётся в последние минуты жизни держаться со своей бывшей учительницей, ставшей моей  довольно запоминающейся любовницей.

– Всё так и есть. Просто это один из частных случаев его проявления…

Она застегнула шубу и, на прощание чмокнув меня в щёку, ушла…

 

 

Новый мир неожиданно оказался несколько затейливей предыдущих. Так, например, Быдло довольно часто беседовало там само с собой, каковой уровень рефлексии был для него совершенно недостижим прежде, в мирах иных, предшествующих.

С одной стороны, поначалу мне это даже понравилось и удивило скорее приятно, но постепенно, к вящему моему сожалению, вскрылась подлинная причина этого, как я ошибочно полагал вначале, нового явления: этот мир состоял из Быдла практически целиком! И именно поэтому, кто бы и с кем там не разговаривал – это всегда и был, в сущности, разговор Быдла с самим собой…

Быдлом был в этом мире и я. Был им и Микки-Маус. Быдлом были мои родители, да и все мои предки. Фантастическим быдлом были все мои пассии, и разговоры, которые все мы бесконечно друг с другом вели, были только тупой говорильней с похохатываниями, улюлюкиваньями, конским гоготом мужчин и блядскими «хи-хи» женщин.

Так что, в принципе, там вообще невозможно было ни с кем ни о чём разговаривать, а писать все и вовсе давно разучились. Нет, не в том смысле, что исчезла сама письменность – нет, у так называемых людей нового мира сохранялась ещё способность прочитывать названия товаров в интернет-магазинах, надписи и цены на этикетках – но способность выражать свои мысли развёрнуто и в письменной форме постепенно утратили все.

Да и сами мысли были не мысли, а так, какая-то ерунда. Говорю же, мы все были быдлом! И… в общем-то не то, чтоб особенно о чём-либо горевали. Словом, все, кто быдлом были, жили-были не тужили…

Да, Микки-Маус там был. Но он тоже был быдлом. И я был быдлом. И поэтому мы с ним совершенно не интересовали друг друга. Скажу больше, все мы вообще там ничем не интересовались. Так, разве что смотрели себе телевизор по вечерам, да и то – только чтоб убить время. Там вообще больше никто ничем не занимался: все только смотрели телевизор, на экране которого тоже ничего особенного не происходило, в будни пили слабоалкогольные лонг-дринки, в выходные же всерьёз напивались и, знай себе, под настроение спаривались. А настроение для этого возникало достаточно часто, потому что, как известно, когда нихуя не делаешь, сразу, именно от нечего делать, начинаешь хотеть ебаться…

Ольга там тоже была. И тоже в детстве учила меня в литературной студии. Но после того, как и в тот мир ворвалась чёртова Перестройка, судьбы наши сложились значительно бестолковее, чем в предыдущих жизнях.

В отличие от прошлых разов, мне так и не удалось слезть с героина, хотя при этом я совершенно не считал это какой-либо проблемой, поскольку у меня как-то всё время откуда-то брались деньги, и в материальном плане я был совершенно небеден. Ольга же бросила все свои филологические изыскания и стала «индивидуалкой».

Однажды я наткнулся на её фото на одном из сайтов подобных услуг и немедленно подъехал к ней в «небольшую, уютную квартирку» в Крылатском…

Я не стал сообщать ей, кто я, а узнать меня было трудно – шуточное ли дело не видеться почти 20 лет! Я сказал, что меня зовут Андрей. Если она и заподозрила что-то, в любом случае выдавать себя было так же и не в её интересах. Да мы и встретились для другого. Я просто положил на стол деньги и… напихал ей в рот. Должен отметить, что в сравнении с нашими соитиями в прошлых жизнях, мастерство её выросло. Я остался очень доволен глубоким минетом, и она даже позволила мне сделать ей фистинг.

Не знаю, насколько она была искренна – всё-таки что с проститутки возьмёшь – но стонала она весьма симпатично, извиваясь на моей довольно часто и резко входящей в неё правой руке… В какой-то момент я даже почувствовал себя опытным укротителем диких зверей – столь животные крики вырывались из её горла, пятью минутами ранее так искусно приласкавшего мой восторженный и поистине благодарный член…

Погиб тот мир тоже совершенно по-дурацки: в один прекрасный день просто взорвалось Солнце, и всё в мгновение ока исчезло, даже не успев вызвать ни у кого ни возражений, ни сожалений.

И вот когда наконец все мы стали несуществующей пустотой Вечности, где не существовало и Времени, Микки-Маус заговорил со мной снова…

 

 

Не могу сказать, что я слышал его – ведь у меня не было больше тела. Не могу сказать и того, что говорил Он уж прямо со Мной – ведь больше не было и моего духа. Ни моего духа, ни святого – никакого…

Вселенная была бесконечна, но при этом она была Абсолютной Точкой… Малой до такой степени, что несмотря на то, что Точкой она всё же была, всё-таки её не существовало… То есть она была в бесконечное число раз меньше любой из самых малых частиц предыдущих миров. И вообще она не была частицей. Она была только точкой. Точкой Абсолютного Несуществования…

Чтобы понять, как это может быть, достаточно слегка проанализировать словосочетание, к примеру, «точка кипения». С одной стороны, точка кипения у различных жидкостей безусловно есть, но есть она только в  том смысле, в каком была бы вещественным микропятнышком некая точка, отмеченная нами в нашем же воображении на условной, и так же существующей лишь в нашем воображении, числовой шкале. Вот примерно в этом смысле и существовала та Абсолютная Точка, в которую обратился 21-го декабря 2012-го года тот один из самых примитивных миров, где мне доводилось реализовывать свою бессмертную душу, и в рамках каковой Точки мне и случилось услышать Микки-Мауса вновь…

– Вот ты всё время хочешь представить себя как умного, тонкого,  культурного, интеллигентного человека, а на поверку всё время оказывается, что тебя интересует только какой-то жёсткий секс в извращённой форме. Всё бы тебе напихать в рот уважаемой даме в возрасте или и вовсе разорвать её своим членом на части. При этом в реальной жизни ты ведёшь себя подчёркнуто асексуально и если вдруг кто-то заигрывает с тобой, ты мастерски делаешь вид, что ничего не замечаешь и сразу переводишь разговор на другую тему. Жена от тебя секса не допросится, а меж тем, когда никто не видит, ты мастурбируешь часами, пытливо вглядываясь в незнакомые тебе пёзды интернет-порнозвёзд. Мне вот просто интересно послушать, как ты сам это себе объясняешь? – и Микки-Маус лукаво прищурился.

– Ты хочешь сказать, что у тебя, обычно такого занятого, есть время, чтобы слушать именно об этом? – попытался поддеть его я, но не потому, что хотел поддеть, а чтобы он так подумал, а мне бы таким образом удалось скрыть в первую очередь от себя самого, насколько же я реально рад вновь его видеть, слышать и чувствовать; быть, словом, самим собой…

– Оу! Теперь у нас времени сколько угодно! Ведь Ход Времени временно остановлен! Пока ты не расскаждешь мне всё, что я считаю своим долгом из тебя вытянуть, Новая Вселенная не начнётся. Так что не оттягивай Большой Взрыв! В конце концов, это элементарно невежливо, да и вообще как-то слишком нескромно. Даже с поправкой на пикантность теперешней ситуации… – и он снова улыбнулся своим излюбленным способом.

«Боже, как я скучал по твоей улыбке!» – пронеслось у меня внутри. Микки как будто услышал это и лукаво погрозил мне хвостом с таким видом, с каким матери грозят пальцем своим маленьким сыновьям, если те случайно застанут их неглиже.

– Знаешь что, – сказал я наконец несколько раздражённо, – я отвечу тебе. Я отвечу, но как бы в вольной форме!

– Пожалуйста-пожалуйста… – кивнул мне Микки-Маус и непринуждённо почесал себе пах. Однако это не выглядело чем-то неприличным, поскольку мы вообще находились с ним как бы в межвселенье, а когда ты находишься в предшествующей какому-либо из миров Абсолютной Точке Абсолютной Пустоты, многие условности теряют смысл.

– Я понимаю, Микки, куда ты клонишь, – начал я свой лирический монолог, – ты хочешь подвергнуть осмеянию мою бессмертную душу на том основании, что я очень много мастурбирую, а секс с реальными женщинами скорей неприятен мне. Но… мне это кажется странным и, мягко говоря, нечестным! Нет ли тут слишком очевидной самоподставы с моей, разумеется, стороны? Может мои слова, а также мысли, чувства и творческие деяния, выглядят расходящимися с так называемыми делами только из-за того, что сколько бы я не дрочил хуй, я всё равно остаюсь чистым и искренним человеком, который выглядит чудовищем в глазах Неизбывного Быдла лишь потому, что решается, презрев собственный страх, говорить вслух и сообщать о себе то, о чём другие молчат, как они сами любят говорить, из благоразумия, но на самом же деле из трусости, свойственной попросту слабакам и тупицам! Если б они были честны с собой так же, как честен с собой я сам, то наверняка выяснилось бы, что они значительно хуже меня, как говорится, во всех отношениях!

То есть, Микки, смотри, получается, что я выгляжу чудовищем только потому, что я честный и смелый? Или может хуй не дрочил Христос?

Но тогда не надо мне говорить о его человеческой природе! О том, что, мол, она занимает в нём столько же места, сколько, согласно какому-то там из первых Вселенских Соборов, Божественная!

Ты вот сам, скажи мне, никогда не думал  том, что миры кажутся самим себе тем, чем они обычно кажутся, лишь потому, что в них во всех осознанно скрывается правда? Прекрасное кажется Прекрасным лишь потому, что в тот момент, когда оно таковым кому-то кажется, в рот тех, кому она не кажется таковой, автоматически начинает поступать раскалённое олово, и голоса их не могут никак прозвучать. То же происходит и с Безобразным, которое выглядит таковым в глазах Быдла лишь потому, что в момент, когда совершается таинство Называния Безобразного Безобразным, раскалённое олово сжигает изнутри тех, у кого иное мнение по этому поводу. А ты упрекаешь меня в том, что я много дрочу! Ведь ты упрекаешь меня не в этом, Микки! Ты упрекаешь меня в том, что я не стесняюсь этого!

Тех же, кто дрочит потихоньку, хотя может и не меньше меня, ты почему-то не упрекаешь! А к тем, кто и вовсе ходит по шлюхам или спаривается в обеденный перерыв со своими сослуживицами, у тебя и вовсе нет никаких претензий! Напротив, именно их ты обыкновенно и ставишь в пример, как отличных семьянинов, успешных людей, хороших отцов и всякое прочее!

А что до секса с реальными женщинами, который  действительно очень тягостен для меня уже многие годы, то попробуй сам мне ответить, тупая ты мышь, как можно это любить, если он не даёт мне того Главного, для чего я вообще родился на свет, для чего я рождён Мужчиной? Как можно любить в Сексе Секс, эту тупую животную еблю, которая одна-то только всерьёз и интересует женщин? Как можно любить то, что приносит тебе не радость, а из разу в раз только горькое разочарование во всём том, к чему ты всей своей бессмертной душой стремился с самого детства, из жизни в жизнь?

Ведь мы, мужчины, ищем Единения Душ, Слияния Ян и Инь, а женщины ищут только оргазмов, денег и собственной выгоды! Как можно это любить? Нет, любить это нельзя. Это можно лишь ненавидеть – отсюда и тяга к извращённым формам: поставить на колени, напихать в рот, выебать в жопу, но… (после этого моего «но» Микки-Маус именно что вопросительно улыбнулся, будто бы говоря: «Ну-ну, договаривай, договаривай!..») …но это, знаешь ли, всего лишь, как говорится, «жестокость порождает жестокость». Ведь получается так, что Женщина забирает у Мужчины всё, что у него есть, не давая взамен ничего; даже того, что сама она считает такой незначительной (по причине её принципиальной нематериальности) малостью как душевное тепло!

Вот примерно так, Микки, я себе и объясняю всё то, о чём ты изволил меня спросить! – закончил я наконей свой лирический монолог.

– Хм-м, – хмыкнул он и спросил, – а что же ты тогда не уходишь оттуда, где тебе так плохо? – и он опять улыбнулся, но на сей раз уже испытующе.

– Как почему? – искренне воскликнул я, – Потому, что так поступают только трусы и слабаки!

– Да? – нежно переспросил меня Микки-Маус, – А может наоборот? Не забывай, что ты так говоришь во многом потому, что тебя так воспитала мама, а у неё, во-первых, была своя корысть воспитывать тебя именно так, а во-вторых, её отец, твой дед, вёл себя в похожей на твою ситуацию иначе, чем ты, но ни трусом, ни слабаком его не считала почему-то даже брошенная им с тремя детьми твоя бабушка…

Мы оба замолчали. Но мне всё же не удалось об этом всерьёз задуматься, потому что вдруг, как это всегда и случается, ни с того ни с сего грянул очередной Большой Взрыв. На сей раз совершенно без участия Быдла. Совершенно сам. Совершенно сам по себе.

 

 

«Бам. Бам-бам. Бам-бам-бам… – сказало в ответ на это событие Пластмассовое Жестяное Ведро, – Ах-ах-ах, опять все в неизбывной тоске!..»

«Это Истина-а!..» – прошелестел волосами на жопе пахучий Внутренний Ветер.

Мир снова был создан, то есть всё снова пришло к тому, чтоб ничто никогда ни к чему не пришло; пришло к тому, чтобы вообще всё было неважно и несущественно, но при этом всё равно почему-то было.

Этот дурацкий мир говорящих жестяных ведёр, мир тупых животных в обличье людей, мир внутренних бригантин; мир, где никому ни с кем ни о чём не удаётся договориться; мир, где строго два раза в год, на Рождество и на Пасху, славят самопожертвование, а во все остальные дни тех, кто понял подвиг Христа «слишком буквально», считают неудачниками даже их родные и близкие; мир, где нельзя констатировать очевидное, если ты, конечно, не хочешь попасть в сумасшедший дом для принудительного лечения – весь этот мир был создан заново! Микки-Маус создал его вновь. Такой же ужасный, как все предыдущие, только ещё хуже…

Признаюсь вам честно, я поначалу не понимало его. И только через много-много лет меня как-то раз совершенно случайно и вроде бы безо всякого повода посетила вдруг довольно странная для меня самого, но зато единственная дающая объяснение его поступку, мысль. «А что если, – подумал я вдруг, – Микки-Маус не считает ни этот, ни любой иной мир ужасным? Вдруг он, напротив, находит всё это Прекрасным, а мир нынешний, который кажется наихудшим мне, ему как Художнику представляется наиболее совершенным и зрелым Творением?».

Как только эта мысль пришла мне в голову, я сразу понял, что это единственное разумное объяснение…

Нет-нет, вы поймите меня, пожалуйста, правильно: я говорю сейчас совсем не о всей этой хуете со злым Богом манихейцев, богомилов, нынешних сатанистов и прочих еретиков. Это-то нехитро, и об этом я тоже много раз думал, но только всегда сам же и отметал, поскольку очень уж это не вязалось с реальным образом Микки-Мауса, которого, уж вы меня простите, я знаю довольно давно и неплохо. Нет, ни о каком уж прямо Злом Боге тут и речи не может быть! Напротив, он очень добрый, но… просто он… просто он… просто он… просто он считает Добром иное, чем я… Но кто сказал, что прав именно я, а не он?..

Вот, например, из жизни в жизнь я делаю то, что считаю Добром лично я, а из этого постоянно проистекает какая-то хоть и весьма многоликая, но всё же, называя вещи своими именами, хуйня. А вот Микки-Маус из мира в мир совершает то, что мне кажется Злом, а успех его всё прочней и масштабней!.. Так и кто же из нас лучше разбирается в том, что есть Добро?..

И в какой-то момент я даже спросил его об этом, как это «здесь» называется, напрямую:

– Микки, ты создал этот мир таким, потому что действительно считаешь, что именно ЭТО и есть ХОРОШО?

– Я? – рассмеялся он мне в ответ, – Ты действительно думаешь, что этот мир создал я?..

Признаюсь честно, такой своей реакцией он, как это «здесь» называется, поставил меня в тупик, сбил меня с толку, вывел из себя, выбил из колеи…

– Ну как же! – попытался я восстановить в памяти тот момент, – Мы беседовали с тобой в Предвечной Точке Абсолютного Отсутствия, обсуждали корни моих несчастий, попутно привлекая материал истории моей семьи, а потом грянул Большой Взрыв, и всё стало так, как стало теперь, то есть так же, как бывало всегда, только, с моей точки зрения, ещё хуже…

– Да помню я, помню… – согласился со мной Микки-Маус, – Но только почему ты решил, что всё это сделал я?

– Гм-м… – сказал я, – но тогда кто?

– А я не знаю-у! – развёл он руками в пространстве и улетел.

 

 

Но всё же новый мир был какой-то иной, чем все остальные. Во всяком случае, каким-то иным в этом мире был… я.

Так, например, когда Микки развёл рукам и улетел, я вдруг поймал себя на том, что думаю об этом нечто иное, чем всегда. «Ну лети-лети… Ещё не факт, что это ты улетел, а не мне перестало вдруг быть с тобой интересно… Будет необходимость, ты прилетишь опять. Да и вообще все эти полёты твои весьма условны, как и вообще всё во всех мирах, какие ты только не создавал. Где бы ты не летал, всё равно ты летаешь только внутри меня…» – примерно так, примерно так я вдруг начал думать. И мне самому было совершенно всё равно, что я стал так думать. И вообще было всё равно, думаю я или нет; на том ли я свете или на этом; жив ли я или нет; да и вообще я ли я или это кто-то другой…

Как-то вдруг оказалось, что между всем, между всем-всем абсолютно, можно поставить знак равенства. И то, что именно между всем абсолютно – это и есть единственное, что абсолютно вообще…

Да, объяснить кому-либо, что между счастьем и несчастьем на самом деле нет никакой разницы, как и между бытием и небытием, совершенно не представляется возможным, но вместе с тем нет так же и никакой разницы, видит ли кто-либо мир так же, как ты, или нет. Если тебя никто не понимает, то это совершенно никак не мешает тебе быть счастливым. Скорее даже наоборот. Хотя может и это тоже слишком скоропалительное утверждение. БОльшая правда, пожалуй, в том, что нет никакой разницы, счастлив ты или нет. И уже тем более, нет никакой разницы, что думают об этом другие. Да и о каких других может вообще идти речь, если даже Микки-Маус летает только внутри меня? И с кем бы у меня не было секса, и у кого бы не было секса со мной – это мастурбация… J

Мы думаем, что мы спим с кем-то, но на самом деле мы просто спим… Только Ольга способна это понять… потому что мы с ней… одно и то же лицо…

Никто не создавал этого мира. Ни этого, ни какого-либо иного. Никакой из миров так до сих пор и не создан. И не создан он именно потому, что нам с Микки-Маусом кажется, что это-то как раз и хорошо… Как хорошо, что ничего нет, Господи!.. Ты слышишь меня, Микки?..

– Это для тебя имеет значение? – будто бы спросил меня он.

– Это ты или ты – пилот номер семь? – тихо улыбнулся будто бы я.

– Это я, Ольга… – прошептали жёлтые трупы когда-то зелёных листьев в сквере возле Церкви Большого Вознесения.

– Ольга? – переспросил я.

– Когда-то здесь рос один дуб… – продолжали жёлтые трупы зелёных листьев, – По иронии судьбы его звали… Сатанаил… Но для его внутренней жизни это не имело никакого значения. На свете ведь немало людей по имени Николай Романов, но это ещё не значит, что хоть кто-то из них – царь всея Руси. Так и с дубами… – чуть вкрадчиво продолжали мёртвые листья, ранее представившиеся мне Ольгой, – Ты не смотри на нас так пристально, не ищи сходства с Ольгой так в лоб, – неторопливо напевали мне они далее, – ведь мы – мёртвые. Это важнее того, что мы – листья. Листьями мы были при жизни. А теперь мы – и Ольга, и ты сам, и любое другое явление. Бывшее явление. Раскручивай, раскручивай нас нежней, наш добрый следователь, царь себя самого в бесконечности повсеместного отсутствия всех никогда несуществоваших миров. Послушай, просто послушай нас, мёртвых, потому что именно мы – прекрасны. Он понимал нашу красоту. И она её понимала. Послушай… Когда-то Ольгу звали Натальей… На этом месте, где сейчас стоишь ты, он впервые взял её за руку… И было это под сенью Сатанаила… Ибо там, где сейчас стоишь ты, тогда стоял он… Сатанаил… Старый и гордый дуб… Но не потому он был гордый, что был он Сатанаил. Для него быть Сатанаилом значило не больше, чем для какого-нибудь Васи или Володи быть Васей или Володей. Но когда Александр под его сенью взял за ручку Наталью, исход уже был предрешён. Только вот дуб не знал, не мог и представить себе, что это связано с тем, что его, старого дуба, имя – Сатанаил… Это ведь нетрудно понять, – улыбнулись трупы листьев, – сам подумай, тебе самому легко было бы догадаться, что весь мир обречён на неизбежную гибель только и исключительно из-за того, что тебя, например, зовут Макс?..

Я в ответ слегка усмехнулся; как обычно больше из вежливости…

– Вот и ему тоже такое не могло прийти в голову. Но маховик уже был запущен. Клеопатра уже взошла на престол в его сердце, сердце Александра, и с каждым днём он внутренне становился всё более юн; всё больше готов к той главной в своей всё укорачивающейся жизни ночи, которая только в мире потустороннем – то есть в том, какой вы, живые, ошибочно воспринимаете как реальный – выглядела как раннее утро на Чёрной речке, утро дуэли. Но нет, уж мы-то, мёртвые, знаем правду. То не дуэль была, нет. То было восхожденье его на ложе к Царице Мира, мира истинного, мира сердца его, а дуэль – это так всё, для отвода глаз. Не всем просто на пользу знание правды…

– А вот вы знаете, – перебил я всё-таки мёртвых листьев, – я вот гулял тут на днях с маленьким сыном в коляске, и ко мне подошли два ангела в блёклых крутках. Они шли по улице и ржали как кони, обсуждая что-то своё. Не прерывая своего гогота, они подошли ко мне и спросили, так же продолжая ржать, хочу ли я знать, как всё обстоит на самом деле. Я тоже заржал вместе с ними, и они, с хохотом же, вручили мне какую-то свою прокламацию, где ясно написано, что никакие мёртвые вообще говорить не могут. Это просто демоны себя за них выдают.

– Ты – странный… – сказали мне в ответ на это бывшие листья, – В каких-то обкуренных отморозках тебе видятся ангелы, а в жёлтых осенних листьях то трупы листьев зелёных, а то и вовсе какие-то злые духи…

– Да, я – странный… о’кей… – согласился я. Я ведь постоянно, из жизни в жизнь, с этим сталкиваюсь: какие-то жёлтые листья, воспользовавшись каким-нибудь моим очередным «интересным положением», сначала вешают мне всякую мистическую лапшу на уши про каких-то инфернальных дубов по кличке Сатанаил, а потом выясняется, что я же ещё и странный. Да-да, я хорошо знаю этот приём.

– Дальше-то будешь нас слушать?.. – осведомились у меня, извиняюсь за выражение, мёртвые листья.

– А у меня есть выбор? – усмехнулся я.

– Ну-у, это уж лучше знать тебе самому, – усмехнулись жёлтые трупы, – если ты, конечно, правильно понимаешь, кто теперь есть ты сам… – присовокупили они в конце.

– Интересно, что это имеете вы в виду, гадкие мёртвые листья! – относительно игриво, чтоб они не поняли, насколько вообще иначе, чем они, я вижу и чувствую мир, или хотя бы поняли это как можно позже, как бы воскликнул я.

– Хм… Хорошо, будь по-твоему, мы принимаем твою игру и твой вызов… – сказали листья, как будто в ответ скорее на ход моих тайных мыслей, чем на мои слова, – Помнишь, тремя днями ранее, когда мы беседовали впервые, мы представились тебе Ольгой?

«Боже! Какие беспрецедентные ложь и наглость!, – внутренне поразился я, – С тех пор, как мы беседуем, не прошло и трёх минут, а они смеют утверждать, во-первых, что эта наша беседа не первая, а во-вторых, будто то, что было только что, имело место три дня назад!» Но из вежливости я снова решил промолчать.

– Видим, что помнишь… – снова улыбнулись листья, на сей раз снисходительно, – Да, мы действительно тогда были Ольгой, подобно тому, как сама Ольга была когда-то Натальей, но теперь ситуация поменялась… Теперь мы больше не мёртвые листья; не мёртвые, да и не листья вообще. Мёртвые листья теперь… (в этот момент я вдруг увидел перед собой постепенно вытягивающееся лицо самого себя; скользнув по себе взглядом, я видел так же, что моя рука потянулась к карману куртки за сигаретами) …мёртвые листья – теперь ты… Ты можешь не слушать нас, воля твоя, понятно, но теперь ты знаешь правду… Твоё нежелание слушать нас дальше – это, на самом деле, потеря интереса к себе самому. Хотя отчасти мы понимаем тебя: что нового можно услышать от мёртвых листьев… которыми ты теперь стал…

– Ну хорошо, – я решил во что бы то ни стало не терять самообладания, хотя возможно со стороны это и выглядело немного абсурдно, если не сказать сильнее, для человека, который только что превратился в кучу жёлтой осенней листвы, да ещё и посреди зимы, – ну хорошо… допустим, я – теперь жёлтые осенние листья, но может вы, Максим Юрьевич, будете так любезны хоть напоследок и хотя бы напомните мне, на каком дереве мы, листья, прежде росли?

– Некогда на этом месте рос старый и добрый дуб по кличке Сатанаил, – сообщил мне Максим Юрьевич, – По всей видимости, вы росли либо на нём, либо… на каких-то соседних деревьях…

 

 

– Ну вот… полагаю, ты и сам всё видишь… Мне уже трудно тут к этому что-то ещё добавить. – сказал я Микки-Маусу, когда всё во Вселенной повторилось ещё где-то сорок раз и наконец кончилось немного иначе, чем во всех предыдущих случаях.

– Ты про листья что ли? – спросил он меня таким тоном, будто вообще делает мне одолжение, слушая мой ответ на свой же вопрос.

– Ну да… – согласился я.

– А знаешь, почему на сей раз ты не стал перегоноем, как это всегда происходило ранее после того, как Сатанаил превращал тебя в ворох осенних листьев посреди холодной зимы? Ведь это было его ветвей дело; надеюсь, ты понимаешь! – заговорщицки подмигнул мне Микки.

– Ну-ка? – изобразил я заинтересованность, истратив на это очередное проявление собственной вежливости примерно половину всех оставшихся у меня жизненных сил.

– Это очень просто! – с готовностью принялся он мне объяснять (что у него вообще в голове, подумалось мне ещё, только что изображал безразличие, а тут вдруг так оживился!) – В этот раз тебе удалось избежать столь печальной участи потому, что данное мироздание в области людского речевого языка базируется на иных представлениях о том, какие фонетические сочетания хороши и благозвучны, а какие уродливы и неприятны на слух. Вот эти вот все бесконечно повторяющиеся алефы прежних миров признаны, мягко говоря, некузявыми. Что бы то ни было веское в теперешней Вселенной вообще несовместимо с фонемой «а»! Понимаешь?..

– Пока, признаться, не очень…

– Смотри сюда, это очень просто! – и Микки схватил мою руку, перевернул её ладонью вверх и принялся водить по ней языком, продолжая тихонько пришепётывать, – Гордый дуб больше не может называться Сатанаилом. Это более некузяво. И в этом-то всё и дело, вся соль и вся фишка. То, что раньше называлось Сатанаилом теперь называется… Цуццикерсцем, а коль это так, то ты, оставаясь Максом, неуязвим для него! Но только пока ты – Макс! – и он, погрозив мне пальцем, продолжил, – Таковы, понимаешь, законы сложения и взаимодействия Небесных Фонем; если Сатанаил называется Цуццикерсц, то Макс Гурин может чувствовать себя в абсолютной безопасности! Но только в том случае, если он действительно Макс. Ты, кстати, действительно Макс? – походя решил он уточнить.

– Уж что-что, а это-то так! – ответствовал я, – Я действительно рождён в день одноимённого святого, 29-го января.

– Это хорошо, – похвалил Микки-Маус, – а документы об этом имеются?

– Паспорт, свидетельство о рождении, водительские права… – с гордостью перечислил я.

– Неплохо… Неплохо… – задумчиво проговорил Микки-Маус, – Неплохо… – повторил он опять, – Тогда Цуццикерсц нам не страшен! Знаешь что, пойдём-ка со мной! – он схватил меня за другую руку и потащил за собой куда-то на чёрный двор…

 

 

Я так и знал, что всё будет именно так. Жопой, как говорится, чувствовал. Это ведь только в предыдущие сорок раз всё было искажено и изгажено до такой степени, что наказывалось только Добро. Теперь, в сорок первом, адовы круги завершились, и, значит, рано или поздно придётся отвечать за свои поступки… Да, рано или поздно – это-то я понимал, но только почему-то не думал, что это случится так скоро.

– То есть, ты хотел сказать «рано»? – переспросил Микки-Маус.

– Ну да… Пусть так…

– Нет, милый мой. Это не рано и не поздно. Как раз в самый раз! – воскликнул он и легонько подтолкнул меня к… Ней.

О да, из темноты арки, соединяющей сквер близ церкви Большого Вознесения и один из чёрных дворов неприятного московского центра, на меня выступила именно она, Шевцова Ольга Велимировна в белой шубе из морского котика-альбиноса…

Она двинулась на меня, а Микки ещё и подтолкнул меня к ней – так что мы, в общем, непреднамеренно обнялись. Обнялись, казалось, случайно – так, просто, чтобы друг друга удержать от падения, уберечь друг друга от случайного столкновения мужского и женского лбов – но совершенно неожиданно для себя самого я вдруг не растерялся и просунул её в рот свой язык, то есть, как сказали бы в прежних мирах, поцеловал её в губы. Поначалу, так сказать, в губы рта, если быть совсем точным, чтобы, в свою очередь, не возбуждать кривотолков и не давать поводов к разночтениям.

– Я вижу, мой друг, фауст-метеорит не причинил тебе никакого вреда! Что ж, пожалуй, я этому рада. Ну ты и пройдоха, мой друг… – она ласково улыбнулась.

Я молча смотрел на неё и ждал приговора.

– Видишь ли, я давно хотела задать тебе пару вопросов. Скажу больше, я и послала за тобой Микки-Мауса. С некоторых пор он – мой должник. Да, ты прав, мой друг, настало время платить по счетам, время отвечать за свои слова. Не думаю, чтоб ты был особо удивлён. Я всегда считала тебя одним из самых своих способных учеников, а понимание того, что за всё надо расплачиваться – это и вовсе много проще всего того, к чему мы с тобой приходили в процессе наших занятий.

– Оля, ты сказала, что с некоторых пор Микки-Маус – твой должник. Может, ты сперва объяснишь, что ты имела в виду? – с трудом держа себя в руках, точнее, не выпуская из своих объятий Ольгу, спросил я.

– Я скажу тебе, не спеши. Но сначала ты ответь мне на мои вопросы. Сейчас держать ответ твой черёд!

– Хорошо. Спрашивай. – был вынужден согласиться я. Тем более, что Микки-Маус давно уже недвусмысленно наставил на меня совершенно недекоративный обрез, несмотря на то, что приклад его и был раскрашен под «хохлому».

Ольга высвободилась из моих объятий, отошла на пару шагов назад, расстегнула свою белую шубу, приложила правую руку к низу живота и сказала:

– Я бы хотела знать, в общем и целом, какие произведения ты включил в свой курс литературы, когда работал учителем, и в каком ключе и кому конкретно ты их преподавал?..

Я снова подошёл к ней вплотную, изо всех сил изображая полное презрение к наставленному на меня обрезу, медленно-медленно коснулся ладонью внутренней поверхности её правого бедра, и рука моя, постепенно увеличивая давление, так же медленно поползла под тёмно-бордовой Ольгиной юбкой всё выше и выше. Одновременно, так же неспеша, я начал и свой рассказ:

– Признаюсь вам честно, несмотря на то, что я действительно учился на филфаке в Педагогическом, как и абсолютное большинство моих соучеников, я вовсе не рассматривал себя как будущего учителя. Как рок-звезду, или же звезду академического авангарда ala какой-нибудь там Штокгаузен, а лучше и то и другое сразу, да и плюс к тому же великого русского писателя (потом я учился и Лите), чтобы вообще в мире не осталось бы таких стульев, на каких бы не сидел я – это да, в таких ракурсах мне будущность виделась и казалась вполне заслуженной. Однако чудес не бывает. Провидение – это провидение, и спорить с ним трудно. В конце концов, после некоторых своих действительных, хотя и не прогремевших на весь мир, успехов на вышеперечисленных творческих поприщах, годам к 30-ти, совершенно для себя неожиданно и поначалу, как говорится, постмодернистского прикола ради, угодил я в одну частную школку… Тоже, к слову, созданную людьми, которые изначально видели себя совсем в ином свете: кто – театральным режиссёром, кто тоже писателем, кто художником, кто естествоиспытателем на уровне немного-немало Дарвина – в общем, как-то так. Но когда страна наша обратилась в ничтожество под натиском Перестройки, и общий культурный уровень катастрофически упал, поскольку лукавая демократия провозгласила, ничтоже сумняшись, тотальное равенство между мнением по ряду основополагающих вопросов мироздания людей действительно культурных и мнением об этом же вороватого быдла, отродясь не имевшего никаких в жизни интересов, кроме шкурных, первым пришлось всё бросить и заняться воспитанием своего потомства лично, чтобы дав своему потомству Свет и Меч Знания, оградить его, таким образом, от тупорылого и нахального быдла.

Так возникла та Школа. Возникла, в сущности, потому, что началась, называя вещи своими именами Культурная Война. И хорошим людям пришлось всё бросить и тупо пойти на фронт… вместо того, чтобы стать известными писателями, известными режиссёрами, художниками и так далее. И вместо нас всерьёз известными режиссёрами художниками и писателями как раз и стали представители тупорылого быдла. Вы и сами, Ольга Велимировна, всё это хорошо знаете, да и все мы, люди культурные, это знаем… Так что я не понимаю, к чему тут миндальничать и сыпать эвфемизмами, а просто говорю как есть, как все мы и чувствуем: наше место заняло тупое бездарное быдло. Впрочем, я отвлёкся…

Так вот. Так уж получилось, что, видать, в Пед(е) учился я неспроста; Бог это как бы запомнил, и в конце концов оказался я в школе. Сначала как преподаватель рок-ансамбля, а потом уж и вскрылось, что по образованию я – учитель словесности; как Стинг, если не ошибаюсь. Я учил дошкольников читать (и, надо сказать, всех, кого учил, научил), преподавал в начальных классах русский язык, но вот литературу и относительно старшим я долгое время преподавать опасался.

Наш директор – он же в душе, как и я, великий русский писатель – как-то предложил мне было ещё в самом начале моей карьеры учителя вести у подростков курс современной литературы, но при первом же предварительном разговоре в курилке выяснилось, что он имеет в виду скорее Хэмингуэя и Селлинджера, чем Паланика, Бегбедера, Буковски и уж, конечно, не Лимонова и Сорокина. Он тоже, будучи человеком прозорливым и деликатным, понял, что я вижу предмет как-то иначе, чем он, и искренне разулыбавшись друг другу, мы эту тему тогда замяли.

Я был этому рад, потому что действительно не понимал тогда, как преподавать литературу, да ещё и современную, да ещё и без упоминания своего собственного литературного имени J. Уж лучше, думал я, не хватая звёзд с неба, тихо преподавать себе русский, избегая излишне острых углов, а свободное время, благо у учителей его сравнительно много, посвящать труду писательскому, труду родительскому и своим вечным «Новым Праздникам». И посвящал я это своё условно свободное время всему этому столь рационально и вдумчиво, что в конце концов «Новые Праздники» стали крутить по радио, а меня позвали работать аранжировщиком в довольно известную студию звукозаписи. И на этом фоне школка, конечно, быстро померкла…

Потом прошло ещё несколько лет. По ряду причин мне в этой довольно известной студии многое надоело, равно как и вечно новые «Новые Праздники», и я ушёл отовсюду, где-то на пару лет превратившись в домохозяйку и занимаясь вялотекущим написанием философских трактатов в процессе ожидания своего ребёнка со всевозможных учебных занятий. И поэтому, когда меня совершенно неожиданно позвали в ту же школку преподавать литературу тем самым девицам, которым я же когда-то в начальной школе преподавал русский, я, опять же постмодернистского прикола ради, но вместе с тем вполне радостно, согласился.

За это время, которое для меня за всеми моими взрослыми делами пролетело совершенно незаметно, некогда маленькие-маленькие девчонки, в свою очередь, изменились довольно сильно, успев превратиться в девочек-подростков с хорошо просматривающимися так называемыми вторичными половыми признаками. Но это-то, как вы, мой цветок, мой друг, понимаете, как раз сущая ерунда. Главное, что в отличие от меня, которому и в начале наших отношений было за тридцать, они совершенно изменились внутренне, став попросту без пяти минут взрослыми людьми. И пришла, таким образом, к ним счастливая пора овладеть бесценным культурным наследием предков; в нашем с ними случае, на материале классической русской литературы. Да, я, что называется, решился, презрел свой былой страх и взялся за дело… 

Первое произведение, которое мы начали разбирать, выбирал не я. Его и так задали им прочитать перед первым уроком, который должен был у них вести я, и была это «Пиковая дама» Пушкина. Девушка, которая вела у них литературу до меня, скорее всего остановила свой выбор на этом произведении из-за некоей присутствующей там заодно романтической линии, полагая, что данный материал, упавший на благодатную почву девичьего пубертата, хоть как-то осядет в их неокрепших душах; хотя бы благодаря этому, но… я, как вы, мой цветок, понимаете, решил сделать акцент на другом; на том, что я вынес из этого произведения сам, перечитав его накануне урока и находясь при этом в том самом возрасте, в каком его автор покинул наш уродливый мир.

Это было забавное совпадение, увязав каковое с ещё одним – большинство девиц были 1999-го года рождения, то есть ровно на 200 лет младше Пушкина – мне в какой-то момент удалось весьма удачно разрядить обстановку и ненадолго перейти на личности, что, как вы знаете, всегда помогает далее в обсуждении уже непосредственной темы урока. В нашем маленьком классе – да-да, их было, когда никто из них не болел, пятеро; примерно столько же, сколько и в нашей с вами литературной студии – было две девочки искренне увлечённых психологией и философией, но ещё не отдающих себе в этом отчёта. Я знал об этом…

Короче говоря, суть нашей, внешне якобы общей концепции, к которой мы пришли в процессе беседы, сводилась к тому, что Герман сошёл с ума потому, что изменил самому себе. Это, в свою очередь, «мы» вывели из фразы, которую он произносит в самом начале: «Расчёт, умеренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усемерит мой капитал и доставит мне покой и независимость!» и, собственно, тех самых трёх карт, которые он открывает сам себе внутри своей же начинающей терять разум головы: тройка, семёрка, туз. Ну-у… тут, короче, понятно, что в «туза» оформляется то состояние, которое кажется ему идеальным в начале его пути к безумию и выражается в той начальной фразе словами «покой и независимость»; ну-у, то есть Единица, Алеф, Солнце и так далее. Но об этом мы уже, понятно, не говорили. Никакой прямой эзотерики на уроке – это был для меня чёткий внутренний принцип! Косвенно – пожалуйста! Косвенно и так всё эзотерично, умей лишь увидеть, врубиться, почувствовать. И короче, у нас пошло-поехало. То есть можно сказать, что у меня в голове всё поехало, по пути уже к моему собственному безумию…

Ночами я качал с торрентов старые, ещё советского периода, экранизации различных частей «Героя нашего времени» Лермонтова. Поведение Печорина, особенно в рамках, я извиняюсь J, княжны Мэри, вызвало настоящее живое негодование моих девиц. Как, мол, так можно, спрашивали их юные сердца – а я им в ответ зачитывал тот знаменитый монолог, ну-у, вы помните «…я чувствовал себя выше их – меня ставили ниже…», ну и так далее…

Поскольку наш директор (такой же велруспис, как и я, но на двадцать лет старше) был прав – девицы действительно представляли собой как будто совершенно иную цивилизацию, базирующуюся совершенно на иных представлениях о реальности, обходящихся без письменной культуры вообще, равно как и без истории, без географии и прочего, но… с достаточно живыми при этом умами – объём того, о чём я чувствовал необходимость им рассказать, превышал мыслимые пределы. Кроме прочего, я испытывал некое чувство вины перед ними, ибо помнил, какими трогательными существами были они в первом классе, когда я вёл у них русский и чтение, а потом меня позвало главное в моей жизни – музыка – и я оставил их, уйдя работать совсем за другие деньги аранжировщиком, а они, оставленные мной, превратились в то, во что превратились, потому что всерьёз никому до них не было дела: одни были старшими в многодетных семьях, у других – родители были всегда слишком заняты собственным самосовершенствованием – словом, тут всё понятно. И я реально увлёкся всем этим.

Я рассказал им, что так уж вышло, что в России не сложилось своей философской школы, в отличие, например, от Германии и Франции. В России и литературы как таковой долгое время не существовало, не считая древнерусской духовной прозы, неизменно начинавшейся с обширного и комплексного самоуничижения автора. Поэтому когда Россия всё-таки наконец решила для себя, что она всё же скорее Европа, чем Азия, несчастной литературе пришлось отдуваться за всё сразу: и за сюжетно-беллетристическую хуету и за философию.

Мы обсуждали «Сильфиду» Одоевского, его же «Импровизатора», сравнивая последнего, конечно же, с «Египетскими ночами»; «Записки сумасшедшего» Гоголя и конечно «Красный цветок» Гаршина; «Иуду Искариота» Андреева, хотя, конечно, тут быстро стало ясно, что им пока по силам больше «Мастер и Маргарита».

Мне просто хотелось, чтобы они поняли несколько важных вещей, которые можно свести и к одной: не верь глазам своим; по крайней мере пока уму и сердцу их только кажется, что они что-то знают. Что есть реальность? А что не есть реальность? Никогда и нигде нельзя поставить точку. Нельзя поставить печать как в магазине и выдать на какое-либо произведение гарантийный талон! И «Сон смешного человека» – да, конечно! Обязательно! И «Гранатовый браслет» туда же, в то же девичье лукошко! J И, конечно, Желтков, лично на мой теперешний взгляд, неправ – любишь по-настоящему, так отлезь, гнида J,  и не еби замужней женщине мозг! – но дело ведь вообще совершенно не в этом! Не в этом. Не в этом. И ни в чём вообще…

Да, я хотел постепенно привести их, своих девиц – одних из них, когда они были совсем во младенчестве, я учил читать; в других, когда им было лет по пять, развивал чувство ритма при помощи всяких там детских ксилофонов, бубнов и барабанчиков – к стойкому пониманию того, что если ты что-то видишь, то это ещё вовсе необязательно то, чем оно кажется тебе на первый взгляд, и даже больше: ещё не факт, что всё это видишь именно ты – как-то так…

Потом у нас начался дополнительный предмет «текст», который мне разрешили вести по своему усмотрению, сохраняя лишь финальную цель: научить девиц писать изложения. И конечно вы, мой цветок, понимаете, чем мы там в основном занимались (к этому времени моя рука, в течение всего моего рассказа медленно, но уверенно поднимавшаяся вверх по Ольгиной ноге, как раз достигла её уже довольно влажной горячей двери; мой бывший Учитель внимательно посмотрела мне в глаза и едва заметно, но значимо улыбнулась).

Да-да, конечно же, первым делом я предложил им тот самый грёбаный «Фонтан» того самого Тютчева, который и сам-то есть ещё и не во всех жизнях, который про то, что все всё всем врут (Ольга снова хихикнула, то ли из-за Тютчева, то ли из-за того, что её клитору пришлось по душе одно из моих движений); вы же помните, конечно же, то наше достаточно частое упражнение, когда в коротком поэтическом тексте закрываются некоторые эпитеты, некоторые глаголы, некоторые рифмы, а ученикам предлагается на свой вкус восстановить первоначальный текст…

Да, то, что дым – влажный, им, в отличие от меня на том нашем с вами занятии, в голову не пришло, но в целом они справились неплохо. А когда мы реконструировали с ними есенинское – набившее оскомину у нас, но для них, как и всё почти прочее, нечто первичное и так непохожее на грёбаный русский рэп – «Не жалею, не зову, не плачу…», одна из моих девиц и вовсе в какой-то момент додумалась было, что «весенней гулкой ранью», уподобленной юности лирического героя, проскакать можно, в символическом, опять же, значении, только на РОЗОВОМ коне; особенно, если в этом закрытом слове три слога с ударением на первый, и при этом понимать, что в данном контексте «рань»  лежит в том же семантическом поле, что и «рассвет», «заря», «восход солнца», окрашивающий, ёпти-хуй, небо в такой вот каждый раз по-своему неповторимый, но всё-таки и впрямь примерно розовый цвет, но… испугавшись собственной смелости, собственной правоты, которая вдруг ещё и обернётся какой-нибудь лишней ответственностью J, она в последний момент заменила слово «розовый» на какую-то ерунду, которой я уже, увы, не запомнил.

В общем, как видите, мой цветок, я учил их примерно тому же, чему, по моему мнению, меня научили Вы. Я скажу вам, мой цветок, более: меня никто не научил большему, чем Вы! Да, на филфаке мне было скучно. Да, из-за Вас. Знайте это, пожалуйста! Мне очень хочется, чтобы вы знали об этом – говорил я, продолжая ласкать Ольгину вульву, всё увереннее теряя при том понимание, что же является большей правдой: то, что я только что говорил, о том, что моим главным Учителем безусловно является Ольга, или то, что я реально теряю разум и волю, чувствуя, как дышит под моими пальцами Горячая Ольгина Дверь.

– Что, совсем заплутал, горемычный? – засмеялся над ухом у меня Микки-Маус и одновременно уткнул мне в анус ствол своего расписанного под «хохлому» шутовского, но всё же заряженного обреза, – Давай-давай, – подбадривал он меня, – сделай с ней то, что хочешь; то, что всегда хотел; ну же, давай! Пошёл!

Ольга испытующе и неотрывно смотрел мне прямо в глаза… «С некоторых пор он – мой должник!» – буквально вспыхнула у меня в мозгу её недавняя фраза, показавшаяся мне вдруг ключевой. Это именно так и было, поймите вы меня хоть раз в жизни правильно! Как будто кто-то совершенно буквально залез ко мне в голову и бесстыдно громко и продолжительно пукнул в самом центре моей души: «Микки-Маус заодно с Ольгой! Но сама Ольга заодно с Микки-Маусом только на всякий случай! Её истинная цель – ты! Если она удостоверится, что ты заодно с ней, она пошлёт Микки-Мауса, не задумываясь ни на секунду!»

«Господи! Ну почему же ты опять ниспосылаешь мне такой трудный выбор!!!» – возопил кто-то внутри меня. Да, с одной стороны, вот она Ольгина Дверь, я чувствую её пульсирующее тепло, и именно этого тепла мне и не хватало всю жизнь, да и Микки-Маус, уткнувший мне в задницу свой хохломской обрез, хотя бы уже из-за одного этого в данный момент не вызывает у меня особой симпатии, но… но… но… это вечное сатанинское «но»!.. но… но… Но что же я могу с собой сделать, Господи, если я именно что жопой чувствую, что опять должен, просто обязан выбрать то, что так мало подходит мне и совершенно не отвечает самым главным моим мечтам и желаниям!..

Ольга продолжала всё так же неотрывно смотреть мне в глаза, едва заметно улыбаясь правой частью своего прекрасного личика, точнее правым уголком своего манящего рта.

– Оля… – начал было я говорить, но слова будто застряли у меня в горле. Так бывало на наших с ней давних уроках, когда я толком не умел ещё говорить. Нет, не в том, разумеется, смысле, в каком мы разговариваем на кухне или судачим о бытовых пустяках. Нет, я о другом. Она, прекрасная умница, задавала мне какой-то простой вопрос; просила, например, сформулировать коротко, ну, к примеру, эстетический идеал Автора, каким он предстаёт в том или ином стихотворении. Ну хотя бы вот:

 

Мне любить до могилы Творцом суждено,

Но по воле того же Творца,

Всё, что любит меня, то погибнуть должно

Или так же страдать до конца…

 

Она спрашивала меня и, доброжелательно улыбаясь, ждала долгими минутами, когда же наконец я перестану стесняться себя самого и пойму, что да, действительно, на самом деле, именно так, конечно же конь именно РОЗОВЫЙ!..

Теперь, спустя четверть века всё это повторяется вновь: подворотня, лукавая Ольга, моя рука у неё под юбкой, обрез Микки-Мауса, упирающийся в мой анус и… необходимость держать ответ…

– Максим, друг мой, ты вовсе не должен идти против собственной совести и делать выбор, о котором будешь потом жалеть… – пришла на помощь мне мой Учитель, видимо, оставив надежду на то, что её косноязычный Ученик заговорит первым, – Этот выбор делаешь именно ты. И никто не сделает его за тебя. И главное, о чём должен ты сейчас помнить, это то, что никто и ничто не принуждает тебя клеветать на себя, идти против своей совести или действовать вопреки собственным интересам. Это самое главное, о чём должен ты сейчас помнить… – Ольга снова улыбнулась, необыкновенно ласково и по-доброму.

Если бы такой вот улыбкой хоть раз в жизни меня одарила бы моя сложная мать, я бы, наверное, немедленно умер от счастья.

– Но… – продолжала она, улыбаясь, – я люблю тебя, мой друг, и хочу быть честной с тобой до конца. Если ты сейчас выберешь не меня, а Микки, ты никогда не узнаешь, почему он – мой должник…

Я резко оторвал руку от её вульвы. Одновременно с этим Микки-Маус убрал обрез от моего ануса. Он сделал это столь резко, что в первую тысячную долю секунды мне даже показалось, что он, напротив, всё-таки выстрелил мне в самую жопу Души, но… уже через миг мы снова сидели с ним на деревянной скамейке близ Церкви Большого Вознесения…

 

 

Я молчал. Он тоже молчал. Я не улыбался. Он тоже делал вид, что вообще смотрит в другую сторону; что вообще он не Микки-Маус, а случайный сосед по скамейке.

Тогда откуда-то со стороны аляповатого фонтана «Наталья и Александр» (о торжественном открытии коего к двухсотлетию великого поэта я даже вынужден был когда-то написать заметку по долгу службы штатного корреспондента информационного отдела «Независимой газеты») на нас двинулось нечто бесформенное, но как бы в скалистом пальто…

Да, скорей всего это был человек. Я бы даже сказал, животное. В том, собственно, смысле, что явно не растение и не минерал. Впрочем, в последнем я, к своему же удивлению, интуитивно сомневался и, как показало моё ближайшее на тот момент будущее, весьма ненапрасно.

Так или иначе, объект в скалистом пальто постепенно вплотную приблизился к нашей инфернальной скамье и сначала попросту молча сел между мною и тем, кто в течение последних пяти минут так натурально, скотина такая, и методично делал вид, что не только не является Микки-Маусом, но и вообще не имеет и никогда не имел никакого отношения ни к нему, ни ко мне, ни ко всей этой, изложенной на этих страницах, истории. Мы сидели втроём, нелепые, подле Церкви Большого Вознесения, как будто на скамье подсудимых, и молча болтали ногами в межзвёздном пространстве.

Так прошло полчаса. Наконец бесформенный незнакомец, всё так же не проронив ни слова,  взял меня за руку, встал с лавки и увёл меня из этого сквера.

Тот, кто никак не хотел признаваться в том, что он – Микки-Маус, остался сидеть там один. А может и нет. Я не знаю. Ведь мы же ушли. Может потом и он ушёл. Может быть, он и впрямь не был никаким Микки-Маусом, а только казался мне таковым по духовной незрелости – кто ж теперь, по прошествии стольких лет, возьмётся что бы то ни было всерьёз утверждать? Теперь, когда мир опять уже столько раз изменился…

Я смутно помню, конечно, о чём сразу после того, как мы тогда покинули сквер, говорил со мной Эверест – а объектом в скалистом пальто, конечно же, оказался именно он – иногда мне даже кажется, что я помню это не так уж и смутно, а наоборот весьма отчётливо и ярко, но большую часть времени своей бесконечной жизни я всё-таки не уверен в этом. Если вам интересно, я, конечно, могу поделиться с вами подробностями той нашей с Эверестом беседы, но я и сам иногда не могу поручиться, что он действительно говорил то, что, как мне тогда казалось, я слышу.

Он сказал мне, кажется, что я сделал правильный выбор – в том смысле, что выбрал не Ольгу – что именно благодаря этому я и узнаю теперь правду, вопреки тому, что она, лукаво уверяла меня в обратном; что ей только кажется, что Микки-Маус – её должник, а на самом деле всё совсем наоборот, потому что, де, тогда, на бильярдном столе, она сымитировала оргазм с ним и, ошибочно полагая, что это вообще всё проверка не для неё, а для нас, взяла с него клятву молчать, в то время как в действительности, получается, что это как раз она-то и лоханулась там, а не мы, и клятву молчать впору было как раз-таки брать с неё!..

И ещё что-то важное говорил мне в тот день Эверест; кажется, про то, что я сделал правильный выбор ещё и тогда, когда ушёл с ним, с Эверестом, потому что таким образом я избежал рассказа о том, как я был истинно счастлив третий раз в жизни, и хотя, на первый взгляд, ради этого всё и было затеяно, Микки-Маус как раз это – то, что Третий Случай Счастья остался нерассказанным – и оценил выше всяких похвал и, мол, да, он ещё до рождения моего говорил в кругу таких же, как он Микки-Маусов, что я – лучший его Ученик!..

И что-то ещё мне говорил Эверест, и ещё что-то; и всё время говорил, как я кругом прав; и вообще, сказать по совести, в тот вечер он, кажется, ответил на все вопросы, которые когда-либо всерьёз интересовали меня, но……. всё это уже не имело для меня никакого значения…

 

 

 

                                    4 октября 2011 (54-я годовщина запуска первого искусственного спутника Земли) – 28 марта 2012 (51-й день рождения Ольги).

 

 

Купить

"живую" 

книгу:

5