Макс Гурин

Роман, написанный в общественном транспорте

 

(На правах исповеди)

Купить

"живую"

книгу:

Вообще же, не ебаться четыре года, тем более, будучи молодым мужчиной, а таким я тогда и был – дело, я вам доложу, нешуточное. Ведь когда я «завязывал»,  мне только через десять дней должно было исполниться 23 года, а к 8-му марта 2000-го мне было уже 27. Таким образом, вначале этого воздержания мне было чуть больше двадцати, а к его окончанию – уже ближе к тридцати. И, как известно, одно экстраординарное не может не порождать другого.

Короче, дело было так. (Да, похоже на первые «Новые праздники» - та же невозможность начать, невозможность отправной точки. У Архимеда были те же проблемы, если помните. Библиотека эмоций. Всё, что вокруг «дайте точку опоры»; всё, что вокруг желания сдвинуть Землю.)

Я заранее горячо хочу извиниться за свою честность и искренность. Конечно, многие имена буду я заменять – не проблема, но тут вот какое дело: кое-какие подробности моего внутреннего отношения к некоторым событиям собственной жизни, в которых участвовал не только я, могут стать некоторой, извиняюсь за выражение, новостью для этих самых помимо-меня-участников. За это я искренне прошу у них извинения.

Что может извинить меня с моей собственной точки зрения? Пожалуй, то, что если наши мнения об одних и тех же ситуациях и взгляды на одни и те же события и расходятся, то я, видит Бог, никого не вводил в заблужденье осознанно и никогда не говорил обратного тому, что на самом деле тогда думал об этом. Разве что просто о чём-то там некогда просто не зашла как-то речь. (Такой вот себе «Чук и Гек»). А речь не зашла о чём-то, по поводу чего ныне может у нас обнаружиться расхожденье во мнениях (Коран-forever!), исключительно потому, что людям, которых непосредственно касались эти истории, просто не пришло в своё время в голову, что для меня что-то там могло, на самом-то деле, быть и выглядеть так-то и так-то, и исключительно вследствие этого своего, по сути дела, легкомыслия, они просто не задали мне вовремя простого и ясного вопроса: «Скажи-ка, де, Макс, а уж не кажется ли тебе, что…». И, если б подобный вопрос был мне задан, я ни в коем случае не стал бы им врать. Но… такого вопроса мне задано не было.

Тут можно, конечно, сильно весьма призадумкаться, а нет ли и моей вины в том, что некоторые люди принимают меня не за того, кем я являюсь со своей точки зрения на себя самого. Но, во-первых, я ещё раз повторяю, что я никогда никого не вводил в заблуждение преднамеренно, а во-вторых, почему призадумкиваться должен один только я? J

Так вот. В конце концов мне всё-таки удалось слезть с героина, на коем я, суммируя оба своих захода, просидел примерно полтора года (подробно вся эта история изложена в моей клаустрофобической поэме «Я-1».

И вот для закрепления своего успеха, мне показалось продуктивным синтезировать в себе новую любовь. Мне и впрямь очень захотелось снова влюбиться, потому что… я заебался страдать. И поскольку захотелось мне этого искренне, то, в общем-то, это у меня получилось. С лихвой.

Влюбиться я решил, ничтоже сумняшись, в то, что было поблизости. А поблизости была не кто-нибудь, а великолепная и удивительнейшая девушка Тёмна, в которую я уже однажды, и небезуспешно, пытался влюбиться, но тогда меня отвлёк героин, что, собственно, в том числе и изложено в романе «Новые праздники-1».

Когда же героин отступил, забрав с собой практически всю мою Иру, за что я и поныне ему благодарен (да и вообще, на всё Воля Божья. Тут смайлик, недоумённо разводящий руками и одновременно стыдливо краснеющий. Знаете, бывают такие J), Тёмна снова показалась мне потрясающей девушкой: умницей и красавицей (кем она и является объективно). И мы снова собрали команду, и всё пели, пели эти грёбаные мои песни, и была она, как обычно, и без меня-то вся в своих сложных личных переживаниях, и в тот период у всех у нас не было денег, и я ничем не мог ей помочь, и ей как-то даже пришлось ехать к нашему тогдашнему барабанщику Игорю Маркову (ещё ранее, кстати сказать, бывшему трубачу «Бригады С» и «Ногу свело»), у которого тоже в тот период практически не было денег, но зато… был огромный мешок картошки с родительской дачи, каковою картошкой он и поспешил поделиться с Тёмной, узнав о её «беде»; и да, наверное, похотливое воображенье его тоже рисовало какие-то там картины, когда он ожидал её в гости с «рабочим визитом», потому как все вы, надеюсь, знаете, что существуют на свете люди, не хотеть с коими разок-другой переспать – есть нечто противоестественное для самой человеческой природы, и Тёмна, вне всякого сомнения, принадлежит к их числу (кстати сказать, Марков тоже J).

А поскольку я реально ни с кем не... спаривался J четыре года, то я выруливал наши с ней отношения как-то очень нервно и медленно, но после стольких жизненных, мягко говоря, неурядиц, мне нравилось, что Тёмна, короче говоря, время от времени причиняет мне душевную боль. Я отвык от этого, а, честно признаться, только это-то я и считаю Любовью. Остальное, по совести сказать, – мастурбация. И это, по-моему, очевидно.

Вообще, Тёмна совершенно волшебная! И хотя уже много лет мы – друзья, и, честное слово (вот вам крест +) уже много лет друг от друга ничего не хотим (в этом плане), то есть, даже я (тут лукавый пристыженный смайлик), мне нравится о ней писать, потому что она... удивительная девочка. И когда я пишу о том времени, я как будто люблю её вновь.

Впрочем, справедливости ради, нельзя не заметить, что так обстоят у меня дела со всеми девочками, в коих я некогда был влюблён (кажется, у неё всё так же со всеми мальчиками J). И когда я говорю, что я действительно очень люблю свою жену (хоть иногда я готов её просто-напросто придушить, что тоже, конечно, взаимно J), то это тоже чистая правда. До такой степени чистая, что смайлик, пожалуй, тут неуместен (тут смайлик).

И вот вроде бы полюбил я таки Тёмну всем сердцем в ту далёкую весну 2000-го года, но что-то «дело» никак не двигалось. Вообще, наверное, основная проблема наших с ней отношений всегда была в том, что каждый из нас себе казался грязнее и хуже, чем казался другому; отсюда рождалась элементарная боязнь что-то в другом испортить. При том, что, на самом деле, в том, каким каждый из нас виделся себе сам, была некоторая сермяжная правда, и портить нам с Тёмной друг в друге было особо уже нечего, потому как всё, что можно было испортить, испортили в нас уже совершенно другие люди. Тем не менее, так мы и обольщались на счёт друг друга, потому как обольщались и на свой собственный счёт, а человеку вообще свойственно воспринимать себя умнее и опытнее, чем на самом деле он есть. Свойственно, конечно, порой и обратное – спору нет. Кому что и смотря, на каком жизненном, блядь, этапе J.

А может, короче, и в чём-то ином была проблема наших отношений с Тёмной – не знаю. Какая, собственно, разница, если главное – это повсеместное разрушение субъектно-объектных отношений вообще, устранение грани между любыми из человеческих «я», и, в конечном счёте (что неизбежно, если грань между «я» и «не-я» будет устранена (а это, в свою очередь, будет точно!)) превращение Вселенной в точку! А дальше Точка уже сама разберётся, как ей быть дальше. Тут смайлик. На всё воля божья. Воля Точки. (Смайлик делает вид, что извиняется.)

А может быть и есть разница, в чём именно состояла проблема наших с Тёмной отношений. С пятой стороны, а была ли вообще какая-либо проблема? (Пешкову поклон.) Не было никакой проблемы. Всё было как надо. Всё вообще всегда складывается наилучшим образом, но… не с точки зрения человека (кроме одного случая), и это нормально, потому что Человек с точки зрения Бога – что камень, что ветер, что река, что равнина, что звёзды в небе – так, один из кусочков неделимого сущего.

Что же до «одного случая», так это я просто-напросто о том, что есть всё же вариант (единственно верный, кстати J) воспринимать всё, что складывается, как складывающееся именно наилучшим образом. Для этого нужно всего лишь одно (тут смайлик) – чтобы точка зрения Человека совпадала с точкой зрения Бога. А для этого требуется уже совсем пустячок – чтобы точка зрения Человека совпадала также и с точкой зрения Камня и Ветра. Но не с тем, что думают обо всём этом Камень и Ветер по мнению человека, а с тем, что они думают на самом деле. Однако камни не думают. Следовательно, человека быть… Тут смайлик.

Следовательно субъектно-объектные отношения должны быть нивелированы или, если угодно, преодолены.

(Как правило, меня не понимают лишь те, кто просто глупее меня. Не всегда надо городить огороды, чтобы сказать очевидное. Тут смайлик.)

Так ли, иначе ли, но (оно же – однако J) моя новая любовь, синтезированная мною самим по отношению к Тёмне, которая всегда была и остаётся объективной красавицей (поскольку сейчас она, как и я, без пяти минут медийное лицо, со  мной, ввиду очевидного, с лёгкостью согласятся многие), дарила мне радость, эдакий новый праздник, потому что Тёмна дарила мне некую сложную внутреннюю боль, которая, как я вам уже докладывал, и является основным движущим нервом любой любви. Тут кто-нибудь толстопузый и умный (тем более претендующий на подобную роль) может мысленно воскликнуть: «Ага! Попался! Всё-таки синтезированную!» Но, нежно похлопав подобного критика по пузу, я могу искренне ответить только одно: да, синтезированную, но, во-первых, синтезированную не кем-нибудь, а мной, а, во-вторых, синтезированной является, извините, любая, извините, любовь, и лишь немногие люди, которых впору назвать смельчаками или Истинными Людьми, отдают себе в этом отчёт. Смельчаками же их можно назвать потому, что сам факт осознания этого – есть максимально допустимый вызов Человека себе самому, поскольку, на самом-то деле, это вызов, который бросает ему Бог (который при этом Ребёнок – какой с него спрос? Тут смайлик.) – следовательно, это даже не вызов, а, скорее, «призыв». (Тут смайлик, решившийся было застрелиться, невольно пускает пулю в свой собственный глаз, потому что после нескольких осечек, не переставая то и дело жать на курок, заглянул своему пистолету в ствол J.)

С Тёмной, короче, всё было странно. То мы играли с ней в шашки до рассвета, после чего она вдруг говорила: «Ой, а вот есть такой-то и такой-то удивительный человек!» Давай позовём его в гости – ты не против?» И приходил очередной удивительный человек. Я в конце концов уезжал домой, и едва успевал доехать, она, как чувствуя, немедленно мне перезванивала, и мы долго и трогательно болтали уже по телефону. В ходе этих уже утренних разговоров Тёмна обычно рассказывала, какой, в свою очередь, удивительный человек я.

Нет, у меня никогда не вызывало это тупого мужского негодования. Синтез удался мне на славу. Это была настоящая любовь, настоящая боль – единственное, что я, конечно, ни на секунду не забывал, что всё это со мною не в первый раз, и, если совсем честно, то и не во второй. И как всякий влюблённый, я полагал, что только мне доступно истинное понимание глубины Тёмниной души и что, мол, её можно и необходимо понять, ибо она меня, наверное, элементарно проверяет, а как, мол, иначе в нашем жестоком мире и всё, короче, такое J.

В итоге все были счастливы. Меня устраивал результат синтеза (как я теперь понимаю (тут смайлик крутит собственным пальцем у собственного виска)), потому как мне была необходима тогда искренняя духовная боль без наркотиков (по поводу невольного, но крайне удачного самоубийства предыдущего смайлика некоторым толстопузым дарованиям я уже всё объяснил несколькими абзацами ранее), а Тёмне, каковая в ту пору имела в очередной раз нескладывающиеся толком интимные отношения с совершенно другим человеком, необходим был, если можно так выразиться, секретный полигон, на наличие коего в большой политике столь выгодно иногда намекать и для чего я в тот момент подходил идеально. Короче говоря, мы были в то время друг другу нужны. А что тут удивительного – я всегда говорил, что Бог работает оптом. Да и был ли бы Богом он, если б разменивался на розницу? Смайлик ли тут? (Почти поклон Пешкову.)

То Тёмна звонила мне в четыре утра и говорила примерно следующее: «Я устала пить пиво с Таким-то (удивительным человеком J)! Пойдём погуляем!»

– Я не могу, к сожалению, поймать до тебя «тачку». – был вынужден говорить я.

– Я приеду сама. Через полчаса. – говорила Тёмна. (Когда мы будем старенькими нам будет нравиться это вспомнить. Извините за выражение J. Наше поколение – первое, для которого Время не существует. Это так, к Слову.) И я вставал, шёл чистить зубы, застилал кровать и выходил на улицу.

Как правило, Тёмна приезжала не одна (хоть и не всегда), а с тогдашней женой нашего тогдашнего басиста, которую тоже звали Тёмной, и которая тоже играла на бас-гитаре. Басист наш работал в охране таможенного терминала «Останкинский». Некоторое время там работал и я, но потом нас с Вовой, так звали басиста, «приняли» с героином, а поскольку завязка с этой работой принадлежала его маме, то мне пришлось уйти. Вова же до некоторых пор оставался. Охранникам там каждую смену выдавали по полтора литра азербайджанского, но хорошего J коньяка в пластиковых бутылках из под лимонада, дабы нам было интересней держать в секрете тот факт, что в одном из ангаров хранятся не только турецкие джинсы.

Работал Вова сутки через трое, и раз в четверо суток его юная супруга оставалась одна в пустой квартире, что вызывало у неё, по молодости лет, панический ужас. К чему это я? Да к тому, что с этим коньяком в бутылках из-под кока-колы Тёмны обычно и приезжали.

Короче говоря, мало того, что 8-го марта 2000-го года я «развязал» со своим половым воздержанием (об этом позже) и вовсе не с Тёмной, так в конце мая, устав от всего этого безобразия и игры ещё в трёх коллективах, помимо своих «Вечных хлопот», я и вовсе полетел на неделю в Гренландию. Но об этом тоже, пожалуй что, позже. Скажу лишь, что ночь на 2-е июня 2000-го года была последней ночью моего там пребывания, а уже в ночь на 3-е я наконец переспал с... Анной.

 

 

VII.

 

Внутри меня есть нечто, что говорит мне, как надо делать. (В какой-то мере Бог – всегда инкуб. Согласно христианской и, в частности, православной бытовой доктрине, Мужчина – Бог, Женщина – Церковь Его, но Мужчина сам по себе является Женщиной Бога, потому что… он – его Сын. J)

Иногда люди избегают слушать то, что я им говорю на так называемые общие, то есть главные темы. Я говорю о людях, относящихся ко мне мягко говоря хорошо в реальной жизни. Просто когда я говорю что-то наиболее для меня важное, они – в основном, это женщинки – мило улыбаются (как внешне, так и внутренне), будто бы говоря: « Да-да-да, всё понятно. Договаривай скорей, раз уж это тебе так нужно – всё равно я люблю тебя не за это, а за то, что иногда ты говоришь, а главное, делаешь то, что мне действительно нравится, устраивает».

Вообще женщины, конечно, существа удивительные, и моё сравнение Женщины как таковой в первых «Новых праздниках» с Серебряным Копытцем Бажовским, пожалуй, всё-таки весьма правомерно – ведь есть в них в целом что-то совершенно дурацкое, но, вместе с тем, невероятно забавное и притягательное.

Так, например, если Женщине что-то неинтересно, она никогда и не подумает поискать причину в себе. Если рядом с ней нет грамотного Руководителя или если она, скажем, не была в прошлой жизни мужчиной, ей и в голову не придёт подумать в том направлении, что, возможно, что-то неинтересно ей сейчас именно потому, что Бог счёл необходимым временно ввести её в заблуждение (Коран-forever) для того, чтобы в ходе этих своих (своих-своих – чьих же ещё! Не боговых же! J) заблуждений она оказалась бы наконец уже перед настоятельной, необоримой, необходимостью поработать уже над собой в том или ином направлении. В то время, как если бы она СВОЕВРЕМЕННО проявила чуть больше внимания к тому, что некогда она с такой лёгкостью от себя отмела и что показалось ей столь неинтересным (а ведь корень потери интереса к чему-либо всегда лишь в притуплении нашего собственного внимания), ей, весьма вероятно, и не пришлось бы так впоследствии мучиться. (Поэтому, независимо от вашего пола, будьте осторожны с тем, что кажется вам незаслуживающим вашего пристального внимания…)

Однако Женщине неблизка (неинтересна J) идея Бога в принципе. Что-то такое есть для неё в этой идее, что, как ей кажется, сверх всякой меры сковывает её. В том же, что определение этой самой меры является личным делом каждой отдельно взятой гражданки (как мы знаем из предшествующих глав, отдельно вообще никого брать нельзя, но… женщины не знают этого J) глубоко уверена любая из них. Отсюда и их ложное ощущение постоянно совершаемого ими снисхождения до выслушивания жизненно важных для мужчины сентенций.

Однако меня лично это нисколько не обижает. Я же говорю, они все – потрясающе трогательные (тут смайлик), такие смешные зайчики (некоторые и впрямь солнечные!), так надувают губки и морщат носики – как на таких обижаться? – смешно. Кроме прочего, кто, как не я, пишет от их лица песни, в которых содержится то, что им (по их же признаниям) всегда хотелось высказать, но только вот никак не удавалось сформулировать свои мысли в виде, доходчивом и до других. И потом, кто, как не я, знает, что в тех ситуациях, когда ты ведёшь себя как Мужчина (в представлении Женщины (то есть, в представлении Мужчины, упрям и бессердечен, как Женщина J)), самые сильные из них становятся слабыми и кроткими; бегут за нами, как собачонки, и вообще становятся беззащитней падающих осенних листов...

Только, видит Бог, я не могу долго вести себя, как баба, по моим представлениям, то есть быть Мужчиной с точки зрения Женщины. Ведь быть Мужчиной с их точки зрения – по сути дела, означает всего лишь быть ещё капризнее и упрямее, чем она, то есть быть Женщиной. J И это отлично, кстати, согласуется с моими многолетними наблюдениями за знакомыми «мачо» – мало с кем из них можно всерьёз иметь какие-либо дела, кроме, собственно, ИХ дел. Но женщины не знают этого. Обычно их отношения с «мачо» заканчиваются нелучшим для них образом. В первую очередь, по их же ощущениям.

Это происходит с ними как раз потому, что в момент выбора того из путей, который в итоге привёл их к страданию, они не считали для себя необходимым обращать драгоценное своё внимание на то, что на первый взгляд не выглядело в их глазах таким уж интересным, но зато гарантировано не вело их к теперешней ситуации, когда они оказались в совершенно непереносимых для себя обстоятельствах…

 

 

VIII.

 

Строго говоря (строго ли, впрочем? – ну да не суть), все наши (во всяком случае, устные, хоть и подозреваю, что правда страшнее J) высказывания можно поделить на два вида. Основным признаком в данной бинарной классификации, в данном случае, выступает наше самопозиционирование по отношению к адресату нашего же высказывания.

Всё, что мы говорим, включая и нашу лексику, и нашу систему аргументации, и, само собой, интонации, тому, кого мы воспринимаем как Нечто, находящееся на предшествующем нашему этапе развития (то есть, так или иначе, называя вещи своими именами, – ниже) существенно отличается от того, что мы лепечем тому, кого либо реально считаем более преуспевшим (Коран-forever) в том или ином деле, либо находим для себя выгодным занимать такую позицию. В чистом виде это не встречается только на первый взгляд, то есть только в тех случаях, когда, либо лень, либо недосуг всерьёз поразмыслить, а как же на этот раз.

Стоит ли говорить, что при таком раскладе, а он именно таков, совпадение нашего мнения об иерархии того или иного разговора с мнением того, с кем, собственно, мы и разговариваем – скорее исключение, чем правило. Поэтому, как правило, всё, что мы говорим – чушь. J И это единственный вид взаимности, который достижим при так называемом личном общении.

(Тут смайлик вертит пальцем у собственного виска и вдруг с нарастающей скоростью начинает крутиться вокруг собственного пальца. Когда скорость увеличивается в достаточной мере, мы и вовсе теряем его из виду. Указательный ж перст его до поры остаётся в поле нашего зрения …)

 

 

IX.

 

Всё, чего я хочу; всё, что мне важно; всё, что мне интересно – это максимально эффективное управление максимально сложной Системой.

Нужно мне это, однако, лишь для того, чтобы Вселенная в том виде, в каком она существует на сегодняшний день, мягко говоря, изменилась бы до степени максимальной неузнаваемости, то есть, называя вещи своими именами, перестала бы существовать, потому что само наличие в мире всей этой незыблемой чуши вроде актива/пассива, управления/подчинения и, наконец, субъекта/объекта делает этот самый мир категорически непригодной средой обитания как для Человека, так и для Бога, а это уже серьёзно, поскольку без Бога в себе Человек существовать не может, как не может существовать без Человека Вселенная (то есть без Наблюдателя. Тут смайлик).

Ни в какой человеческой личности нет ничего такого, что оправдывало бы причинение каких-либо неудобств и лишений другой человеческой личности (даже несмотря на то, что все мы - всего лишь плод фантазии друг друга и  существуем лишь друг у друга в головах, и это, в свою очередь, точно так). Этого не следует делать хотя бы потому, что наша же голова первая этого нам и не простит, потому что кроме всего прочего в головах у нас сидит Бог, хотим мы того или нет (а у кого не сидит – того самого следует посадить в тюрьму. Тут у смайлика вырастает нимб, а в попытке взглянуть на него глаза его вылезают на лоб, словно он вовсе не смайлик, а заживо сваренный рак) .

Однако существует несколько причин, исключающих нормальные человеческие отношения в принципе, то есть исключающих  возможность даже при самом никого ни к чему не обязывающем разговоре ничего не повредить в собеседнике.

Во-первых, не существует людей, считающих себя глупее других. Во-вторых, нет людей, у которых есть совесть. В-третьих, людей… нет вообще.

Помните про вымерших динозавров? На самом деле, это о людях. Претензии же теней смешны даже смайликам…

 

 

X.

 

Лучший мир – это точка. А лучшая точка – это её отсутствие. Так вОт…

 

 

XI.

 

Правда – страшная. Только поэтому её и не любят. И рады бы любить, да… страшно. Так вОт…

 

 

XII.

 

«Да, я знаю, что мужчины, когда им сложно, предпочитают просто выпить!» – сказала мне на заре наших отношений Элоун (он же, по сути дела, закат, хоть и общаемся мы + –  и до сих пор) с интонацией, какой обычно говорят нечто важное для себя, но то, что, по ряду причин, на самом деле хотят выдать за нечто малозначительное, чтобы таким образом дать понять тому, с кем ты говоришь, что тебе и впрямь интересна его история, провоцируя его тем самым на продолжение монолога, что нужно тебе, на самом деле, для того, чтобы твой собеседник (как правило, мужчина J) уже наверняка вверг бы себя в ситуацию, принимать решения в которой уже точно придётся не тебе лично. Так вОт…

 

 

XIII.

 

Так вот. В тот раз я тоже очень старался, но всё-таки где-то к концу мая 2000-го года оченно заебся. (Об это можно прочесть тут.) И хотя я уже давно зарёкся ездить куда-либо с маминым детским хором и действительно уже несколько лет следовал собственному зароку, тут показалось мне вдруг, что уж этот-то раз как раз именно такой и есть, когда допустимо исключение, поскольку временно сменить обстановку необходимо до такой степени, что для этого можно и с маминым хором… в Гренландию съездить.

Сказано-сделано. Почему бы, и в самом деле, не поделать немного нечто себе несвойственное? J

Накануне Тёмна опять сказала мне что-то крайне неприятное, но что, каюсь, теперь я уже, конечно, не помню. Факт тот, что водки я, разумеется, выпил.

Мы сидели на лавочке с другой Тёмной, женой басиста, и были в одинаковом положении. Мир казался нам несправедливым. Её обидел её тогдашний супруг, меня обидела Тёмна, и поэтому мы сидели с ней на лавочке в сквере на «Китай-городе», грустили и пили водку. Мне было 27, ей – 21, но нам обоим в то время ещё казалось чудовищно несправедливым, что в ответ на искреннюю любовь, нежность и реальную заботу о другом человеке в девяноста процентах случаев ты получаешь от него по лицу ссаной тряпкой. Да, тогда это ещё казалось странным.

В итоге водки мы попили с ней хорошо и тут уже я не помню: то ли мы целовались с ней, то ли нет, не помню. Наверное, всё же разок поцеловались в метро. Потому что само ощущение поцелуя с Тёмной-младшей я помню, и очень даже ярко, а того, чтоб я действительно это делал, почему-то не помню. Странная штука. Кроме этого, я потерял свой рюкзак, в котором лежали три специально купленные мною в тот день книжки, что собирался я подарить перед отъездом в Гренландию Тёмне-певице, поскольку мало того, что, как я уже докладывал, не понимал тогда, почему в ответ на доброе отношение всегда получаешь ссаной тряпкой по морде, так ещё и полагал, что это можно исправить путём ознакомления человека с некоторой информацией. Третьей книжки я не помню, но остальными были «Крестовый поход детей» Воннегута и «Анатомия человеческой деструктивности» Эриха Фромма (хотя, возможно, третьей книжкой была «Пена дней» Виана J. Скорее всего).

Меня это так раздосадовало, что на следующее утро я занял денег, снова пошёл в магазин, снова купил эти книжки и всё-таки подарил их Тёмне.

Дальше не помню уже почему, но в итоге я опять надрался, вернулся домой, случайно разбил свою любимую пепельницу и лёг спать. Наутро нам предстояло ехать в аэропорт и лететь, собственно, с маминым хором в Гренландию.

Да, я просто устал играть в четырёх командах, устал от проблем с Тёмной и просто нуждался в «перезагрузке». Гренландия подходила для этого.

В семь утра за нами должна была заехать мамина переводчица, муж которой любезно согласился отвезти нас всех в «Шереметьево».

 

Помимо дежурного «доброго утра» и представления друг другу по имени, состоявшегося ещё в машине, первыми словами Элоун, обращёнными ко мне лично были следующие: «Максим, там Вас, по-моему, ищет Ваша мама…» и очень вежливая улыбка после. Это действительно было так. Моя мама в принципе человек нервный, а когда она с хором – тем более. Что и понятно, даже если не быть, подобно мне, среди прочего, учителем. Она сама убежала куда-то на таможенном контроле и сама же немного потом заблудилась. Однако всё это неважно. Важно то, что мне понравился голос этой девочки и её интонации. Впрочем, не подумайте ничего излишнего. В голове прочно сидела Тёмна, хоть сейчас, по прошествии многих лет, мне кажется неслучайным, что только что, как говорится, «на автомате», я написал всё же «в голове», а не «в сердце». Ну да не суть.

И мы прилетели себе в эту грёбаную Гренландию, и как-то неожиданно для себя сели вместе в автобусе, и как-то так вышло, что всегда в той поездке садились рядом друг с другом; и потом у неё порвался немного зонтик, а я ей его зашил, потому что шить – мой конёк. Не сказал бы, впрочем, что я мог бы соперничать с Эдуардом Вениаминычем в деле пошива штанов, но плюшевых собачек я в своё время шил весьма недурно, от этапа разметки и выкройки до финальной стадии пришивания носа и глаз.

В сущности, это поначалу трудно было назвать даже флиртом, однако всё изменили два последовательных эпизода.

Скажу сразу, Элоун – вовсе не alone. Она – великолепная жена и мать, прекрасный собеседник и вообще, как с особым цинизмом выражается Тёмна, «замечательный человек»! (Иногда она, впрочем, говорит «удивительный». Тут смайлик.) Существуют люди, которые изначально распространяют вокруг себя флюиды искренней доброжелательности. Я подчёркиваю, что искренней, а не той фальшивой улыбчивости, каковая, в сущности, и есть «американская мечта» в представлении обывателей по обе стороны Атлантики. Вместе с тем, сколь не выглядит это странным, от Элоун исходило нечто до невероятия сходное по своему заряду с энергетическим полем Имярек (молча всех посылаю к первым «Новым праздникам»), несмотря на то, что человеком, источающим флюиды искренней доброжелательности, последнюю назвать затруднительно (во всяком случае, если ставить перед собой цель быть правдивым. У смайлика снова краснеют щёчки). 

Мы стояли на лестнице, ведущей на платформу  гренландской пригородной электрички. Мы – это целая туса маминых училок, Элоун, да я. Кажется, полилог шёл о чём-то, касающемся верного направления нашего движения, то есть, проще говоря, туда ли мы пришли и в ту ли сторону нам ехать. Элоун особого участия в этом разговоре не принимала, но, как это свойственно взрослым людям, изо всех сил демонстрировала своё искреннее участие в сей, в сущности, беспредметной беседе, каковые тоже, в свою очередь, весьма свойственны взрослым людям. Она стояла сантиметрах в двадцати от стенки, а за её спиной, на перилах, вмонтированных в стену параллельно углу наклона лестницы, лежала моя рука. И тут она вдруг оступилась и, казалось бы, неминуемо должна была бы соприкоснуться с моей рукой, но… с быстротой реакции змеи я… убрал её.

Элоун, конечно, не упала (прежде чем отдёрнуть руку, я так же мгновенно оценил обстановку и понял, что в любом случае ей ничего не грозит – иначе я бы не убрал свою руку), но посмотрела на меня по меньшей мере изумлённо. «Почему ты так поступил?» – спросила она и улыбнулась (на «ты» мы перешли где-то в конце второго часа знакомства). К описываемому моменту я уже много чего успел порассказать ей и про Иру-Имярек и про Тёмну. Она тоже мне кое-что рассказала, какие-то свои истории, ну да не суть – ведь она рассказывала их мне J.

Просто всё просто. Разговоры в дороге с симпатичной особой противоположного пола всегда как-то к чему-то располагают, например, к откровенности, тем большей, чем более ты уверен, что встреча эта – чистая случайность. К этому времени, времени отдёргивания руки, я уже довольно часто ощущал сладко-болезненные импульсы того самого биополя, каковое ранее я всегда воспринимал как биополе Имярек. Однако… сие невероятно, но факт – это было биополе Элоун.

Уже потом, как принято писать, много лет спустя, я понял простую вещь (тут смайлик), что на самом деле никого из нас нет, и как кого зовут и кто там как при каких обстоятельствах действует, что говорит и что чувствует – не имеет решительно никакого значения, потому что с точки зрения Бога совершенно неважно – камень ты или ветер, человек или вакуум, – а точка зрения Бога – это единственная точка зрения, которой следует придерживаться таким двуногим тварям, как мы, если, конечно, не врать самим себе, а врать самим себе не следует уже потому, что врать нехорошо в принципе J.

Есть только импульсы внутри Единого Поля. Нет никаких Имярек, нет никакой Элоун и, тем более, нет никакого меня. Просто Бог-Ребёнок дважды посмотрел один и тот же мультик, а различия в этих двух мультиках, что на самом деле один и тот же, – это просто разница в его восприятии. Попробуйте сами дважды посмотреть одно и то же кино, и вы убедитесь, что это два разных фильма. (Смайлик-мальчик берёт за ручку смайлика-девочку.)

«Почему ты так поступил?» – спросила Элоун и улыбнулась совершенно необыкновенным образом. Я не помню, что я ответил дословно. Во всяком случае, я попытался в достаточно деликатной форме сказать правду, заключавшуюся, на тот момент, в том, что у каждого из нас с ней своя судьба и своя дорога, и я не чувствовал себя вправе к ней прикасаться даже случайным образом.

Через пару лет, когда я окончательно понял, насколько всё в этом мире «просто», я понял так же и то, что если бы в тот момент я действительно хотел, извиняюсь за это глупое слово, «соблазнить» Элоун, то, пожалуй, трудно было бы придумать что-либо более гениальное, чем то, что я в реальности сделал и то, что после этого сказал, но… (в том-то и очередная мудрость Господа нашего, равно как и Господа наших и ненаших миров), что всё это было сказано совершенно искренне с моей стороны, и у высказывания этого не было ни второго дна, ни тайного умысла. Я действительно сказал то, что думал, поскольку вообще тогда ещё довольно часто так поступал. (Смайлик-девочка выдёргивает свою руку из руки смайлика-мальчика.)

«Конечно, – усмехнулась Элоун, – ты предпочитаешь просто уклониться». Я что-то сказал, что не сделал бы этого, если бы была хоть малейшая возможность её падения. Словом, какую-то глупость.

А на следующий день мы снова куда-то долго-долго ехали на автобусе, много часов, снова сидели вместе и, казалось, столь же непринуждённо, как и прежде, беседовали. Она рассказывала мне что-то о своих детях и не только, я рассказывал ей про Тёмну и про «Вечные хлопоты», как про музыкальный проект, так и про роман.

– А о чём ты пишешь? – ещё в самом начале нашего знакомства спросила она.

– Как о чём? О любви конечно! О чём же ещё! – ответил я и опять же искренне, то есть без задней мысли (к сожалению, в наше «славное» время это нуждается в дополнительных пояснениях).

Потом вдруг, когда я опять что-то, по-моему, по её же просьбе, рассказывал ей ни то про Тёмну, ни то про Иру, она резко оборвала меня и довольно едко спросила: «Зачем ты мне про неё рассказываешь? Ты думаешь мне это интересно?..»

После этого вопроса, на который я, опять же, без задней мысли, не ответил, несколько минут мы ехали молча, а в горле у меня ехал хорошо мне знакомый ком.

Так оно и случилось. Третья в моей жизни любовь...

 

Конечно, при иных обстоятельствах, в иное время, в ином месте, на другом, блядь, этапе жизненного пути – всё это было бы невозможно, да и вообще вся эта поездка была сплошным исключением из правил. Из моих правил, из её правил. Из её ритма жизни, из моего.

Только это неважно всё. Важно, как и во всех любых прочих случаях только одно – что было, а чего не было; что случилось, а чего так и не случилось…

 

 

XIV.

 

Знаете что? (Ну щазз, будем ещё о модальностях рассуждать! Вот уж нет.) Конечно, когда кто-то с реальным, а не кажущимся, что принципиально, упорством всю свою сознательную жизнь выступает адептом какой-то «отвлечённой», на взгляд «балласта», идеи (насчёт «балласта» особам особо впечатлительным я лично переживать не рекомендую. Где-где, а тут выбор есть: быть тебе балластом или не быть; делать как все, как удобней, как проще или идти трудной дорогой Прямого пути (Коран-forevеr (Юный смайлик смущённо делает лужу))), то это всегда, вне всякого сомнения, имеет корень в его личной биографии и связанных с ней внутренних переживаниях. Однако никаких таких выводов о несерьёзности, в связи с личной подоплёкой, этой «отвлечённой» идеи отсюда вовсе не следует, да и не может следовать даже с точки зрения логики.

Подобные выводы немедленно делают только те, кому успешно промыла мозги «демократическая» пропаганда, коя является, на самом деле, пропагандой совершенно античеловеческой и, в отличие, от гитлеризма и сталинизма, реально фашистской идеологии. Гитлер и Сталин как раз с нею-то и боролись, но были стравлены друг с другом третьей заинтересованной стороной, потому что временная победа Антихриста тоже в планах Первоначала. Вот он и победил временно (смайлик в красном плаще с капюшоном точит топор).

Тут-то вообще всё просто. Мы живём во времена, когда Антихрист давно уже воцарился, а меня лично он не преследует лишь потому, что мне и кое-кому из моих нынешних и будущих друзей дан шанс на победу в вышестоящей инстанции (тут голова смайлика распадается на две части, разрезанная собственной же улыбкой).

Тут просто всё, повторяю. Уже скоро придёт то время, когда все люди (честно говоря, людьми называемые с благодетельною натяжкой) приверженные к материальным ценностям более, чем к духовным, будут аннигилированы в случае неиспользования ими ни одного из трёх шансов на Исправление.

Да, таких людей большинство. И да, это будет так.

Да, их не жаль. Сопли, присущие всем живым существам, в данном случае неуместны. Ведь у них был выбор! Разве они им воспользовались?

Время, когда можно было сказать «время близко», прошло. Наступило время, когда оно наступило…

Так вот. Из того, что любая «отвлечённая» идея, становящаяся во время, определённое Первоначалом, наиболее «реальной»  и важной во всей Вселенной, берёт своё начало во внутренних переживаниях своего основного адепта (именно адепта, а не отца! Отец у любой идеи один – Господь Бог, Единый и Неделимый!) – во всём этом нет ровным счётом ничего хоть сколько-нибудь эту идею компрометирующего.

Просто всё очень просто. Мало знать, что причинно-следственные связи существуют. Надо уметь их видеть, а самое главное – не путать одно с другим.

«Просто» «всё» очень «просто». В этом, и именно в этом разница между религиозным и атеистическим типами сознания, то есть разница между тем, что от Бога и тем, что от Дьявола. При этом весь ужас положения тех, кто следует тому, что от Дьявола, лишь в последнюю очередь в том, что все они будут аннигилированы, если трижды не воспользуются шансом на исправление. Прежде всего их трагическая ошибка в полагании  Дьявола самостийной независимой силой. Впрочем, у всех был выбор. Все ли его сделали? (У смайлика вырастает белая борода. Следующая за этим улыбка делается уже в бороду, но с таким видом, будто она росла там всегда.)

А разница именно в том, что одни (для простоты восприятия будем впредь называть их плохими) полагают, что что-либо происходит лишь потому, что некогда с кем-то что-то такое произошло и потом, уже под влиянием этого произошедшего, произошло далее что-то следующее.

Люди же религиозного сознания знают наверняка (для простоты дальнейшего восприятия впредь будем называть их хорошими), что что-либо происходит с кем бы то ни было лишь для того, чтобы в результате сложного комплекса взаимовлияний в мире в целом, во Вселенной, во всей совокупности параллельных миров, случилось то-то и то-то. Потому что на Всё Воля Божья. И потому… что Бог… работает оптом...

С одной стороны, в идее отказа от собственного «я» ничего нового нет. Ново здесь только то, что мне неважно, выглядит ли ЭТО или не выглядит чем-то оригинальным, и уж тем более несущественен для меня вопрос, в чьих глазах. Отказ от собственного «я» автоматически, да, подразумевает снижение интереса и к «я» чужому (во всяком случае, на уровне «отвлечённых» идей J (у смайлика снова краснеют щёчки), по той простой причине, что если это всё искренне, то искренность подобная ведёт человека к настолько глубокому пониманию вещей, что не может не стать очевидным, что никакого такого уж прям своего «я» ни у кого из людей и не было никогда отродясь. Да сами подумайте на досуге! Я вас уверяю, мысль эта, как впрочем, и всё, что я говорю, является абсурдной только на первый взгляд. Потому что… сказать по совести, говорю это не «я». (Смайлик плачет.)

Я… Да что я? Я бы, как именно я, хотел бы, к примеру, выебать всех девок этого мира. По разу. Каждую. И не только на данном синхронном срезе, как выражаются порой историки Языка, а… совсем всех. Начиная с Евы (точнее, даже с Лилит) и заканчивая последней Женщиной этого мира, живущей в конце времён. И это честно. Но… разве это я? Нет,  это не я этого бы хотел, но хотел бы этого страстно J.

Впрочем, всё это чушь даже не потому, что это невозможно физически, но потому, что это невозможно физически потому, что я и так представляю со всеми девками мира единое целое (равно как и с мужчинами, хоть и не об этом щаз речь), и желание моё всех их выебать абсурдно лишь потому, что, в сущности, это желание выебать себя самого, что невозможно, впрочем, лишь потому, что у Уробороса слишком умная голова, слишком много думает, слишком много умеет, слишком уверена в том, что то, что она полагает своим хвостом, является им на самом деле.

Просто мне очень долго было очень больно от взаимонепонимания с Ирой-Имярек. Я думал всё, почему, почему же так происходит. Почему? Почему? Ведь как, де, сначала было всё хорошо. Но на самом деле это не совсем правда… кое-что вспомнил. Вернёмся для начала к зиме 1995-го года.

Тогда жив был ещё «Другой оркестр». И, конечно, это был не столько музыкальный коллектив, сколько религиозно-философская школа. И лишь в последнюю очередь важно тут то, что, скажем, наш басист Вова (будущий муж бывшей своей жены Тёмны-младшей, роман с которой начался у него с того, что она, дурочка, стала его ученицей по бас-гитаре) откровенно позиционировал себя как, извиняюсь за выражение, сатаниста. Нет, безусловно всё это даже не то, что важно в последнюю очередь, а просто само по себе есть лишь дополнительный набор «фишек» для того, чтоб кое-что стало понятно тем, кому оно непонятно без этого. Хотя мне лично ясно, что если это «кое-что» непонятно кому-либо и так, то скорей всего такого человека, для простоты дальнейшего восприятия, можно смело назвать тупым, и изгаляться перед ним можно, конечно, и так и эдак, но, скажите мне, имеет ли это смысл из соображений даже чисто формальной логики?

Короче глаголя, дело всё не в этом, а в том, что просто (вообще всё просто, как вы уже знаете J) Другой Оркестр являл собой достаточно благоприятное поле для делания всяко-разных выводов и принятия стратегически важных решений. Но дело, повторяю, не в этом. Да и вообще, дело не в делах.

Просто с раннего детства мне всегда хотелось что-нибудь изобрести и желательно не-велосипед. (Тогда я был ещё юн, и не знал, что ничего кроме велосипеда изобрести невозможно. То есть, что бы ты ни изобрёл, это всё равно, так или иначе, будет велосипед. Следовательно, изобрёл его не ты J.)

Уже в четыре года я часами искал какой-нибудь максимально лёгкий предмет, включая выпавшие из расчёски мамины волосы, а то и вовсе мельчайшие пылинки, с одной предельно простой целью: найти что-то, что рано или поздно не падало бы на землю! Короче говоря, просто я всегда знал, что нечто самое главное в этом мудовом мире должен «изобрести» и «изобрету» именно я, и… «я» это изобрёл...

«Изобретение» оказалось парадоксальным. Я просто понял две вещи на тонком уровне: что никакого моего «я»  не существует в принципе, и что моё «я» – не моё.

Когда я это «изобрёл», всему миру стало кристально ясно, что то, что я изобрёл велосипед, совершенно не имеет никакого значения, потому что я его всё-таки изобрёл. Хоть и, в известном смысле, он был изобретён ещё в момент Большого Взрыва.

Я просто понял, что все мы – одно и то же лицо.

А те, кто этого не понимают – либо это ещё поймут, либо будут… аннигилированы, что, впрочем, ничего для них не изменит, аннигиляция их, потому что они и я, которого нет – одно и то же лицо.

Зачем же, спрашивается, тогда их аннигилировать в случае неиспользования ими трёх шансов на исправление/понимание?

Что тут скажешь? Сама постановка подобного вопроса изобличает в задавшем его человека, непонявшего того, что он только что прочитал. Я ли задал этот вопрос? Кто меня об этом спросил?

А так-то всё просто. J

Ещё к девятому классу, готовясь изначально, по своей дурости, на классическое отделение филфака (для тех, кто не в курсе – Древние Греция и Рим и, соответственно, греческий и латинский языки) я понял, что основным конфликтом в литературе (тогда я, по понятным причинам, мерил всё литературой, а не личным опытом, которого тогда попросту не имел) является конфликт между внутренним миром и внешним. Вот и всё! То есть любой из встречающихся в жизни конфликтов является лишь частным случаем проявления того самого единственного конфликта; в том числе, конфликта классического немецкого романтизма. Как я расшифровываю это сегодня, конфликта между тем, что о себе думаешь ты сам и тем, что думают о тебе другие. Или, если угодно, конфликт между тем, что видишь ты и тем, что видят другие. А если уж совсем честно, конфликт между тем, кто видит и теми, кто не видят. То есть конфликт между зрячими и слепыми и, в сущности, между светом и тьмой, между добром и злом. (Толстопузые критики могут смело пойти отлить – всё больше пользы Природе J) Таким образом, всё это частности конфликта между «Я» и тем, что этим же «Я» отчего-то полагается за пределами собственной сущности.

А ещё я просто думал, что Ира делает мне очень больно не специально, а потому, что, возможно, неверно истолковывает мои слова и поступки, а я, в свою очередь, возможно, неверно истолковываю её. И казалось мне, что если бы мы действительно были с ней Одним, то у нас не возникало бы поводов для причинения боли друг другу – ни осознанно, ни, тем более,  по недоразумениям, коих так много при несовершенстве тех информационных каналов, которыми мы вынуждены пользоваться в так называемой реальной жизни. Ведь действительно, как это мало! Какие-то несчастные звуки, слова, краски, прикосновения, запахи!

Да, мы слышим фразы друг друга, но мы не можем знать предыстории любой из звучащих фраз, кроме тех, что произносим мы сами. А эта самая предыстория любой, даже самой простой, фразы даже в сугубо бытовой лексике очень важна. Более того, именно она и важна.

Без знания предыстории любой из звучащих фраз, начиная с самого момента рождения того, кто её сейчас произносит, можно сразу оставить надежду на то, что мы понимаем то, что нам в действительности говорят, и, уж конечно, оставить надежду на то, что кто-либо поймёт то, что говорим мы.

И ведь это только слова! А что тут скажешь об остальном?..

Например, о чувствах...

Например, о любви…

XV.

 

Короче говоря, ночь на 2-е июня 2000-го года, стала для нас с Элоун временем X.

Это была ночь, когда по всем законам жанра (а жанр у нас всех один – мудовая жизнь человеков) я должен был с ней переспать, но… мы с ней не сделали этого. Не сделали, несмотря на то, что сколь не было это всё фантастично, в этой чужой стране, после нескольких дней знакомства и обоюдного острого желания, сама возможность сделать это физически была предоставлена Высшими Силами, соответственно, на высшем уровне. Нет. Мы этого не сделали.

Вместо этого мы сидели с ней друг против друга и, как в хорошем сентименталистском романе, глаза наши были полны слёз. Не знаю, к счастью ли или же, к сожалению, но совершенно в буквальном смысле.

Лишь один раз в жизни у меня был столь глубокий контакт с Женщиной (как видите, секс тут ни при чём). И было это с Ирой-Имярек на многократно воспетом мною озерце в подмосковном городе Зеленограде.

Было уже темно, и мы сидели у самой воды; Имярек сидела у меня на коленях, и мы считали с ней самолёты, взлетающие или идущие на посадку в «Шереметьево-2». И было не то, чтобы чувство, а абсолютная уверенность, что вся мистерия жизни, вся человеческая история, имели место лишь затем, чтобы, в ходе отработки всего комплекса всяких сложных взаимосвязей всего и вся, всё пришло к той минуте, когда некто «Я» и некто «Она» (именно так, а вовсе не пресловутое «я» и «оно» (смайлик делает лужу)) поняли, что всё в мире было лишь для того, чтобы… они это поняли; точнее сказать, постигли, ибо тут разница.

Безусловно, такое происходит время от времени с разными мужчинами и женщинами, но с кем бы из них это не происходило, это происходит всегда между одними и теми же сверхсущностными «Ним» и одной и той же сверхсущностной «Ней», и смеяться над этим могут лишь те, кому по тем или иным причинам не дано этого ни испытать ни постичь. Во всяком случае, в этой жизни.

В моей жизни это случалось дважды. Один раз с Имярек, второй раз – с Элоун. Да, в моём случае бомба попала в одну и ту же воронку дважды, что само по себе уже, мягко говоря, удивительно. Разница была в том, что в первом случае после этого, так называемого и, кстати, им и являющегося, максимального контакта мы всё-таки пошли к Имярек и, как поётся в песнях, любили друг друга до самого утра. Утром мы попили кофе, выкурили по сигарете и опять принялись друг друга любить.

Когда же бомба упала в ту же воронку вторично, взрыва не последовало. Мне было предоставлено право выбора, извлечь или не извлечь взрыватель.

Нет, я любил в ту ночь именно Элоун, а не Иру (и, к стыду своему, не Тёмну и даже не Анну), и моё сердцебиение входило в резонанс с сердцебиением именно Элоун, а не Иры, о которой я не знаю ничего, кстати, уже лет шесть, но… я любил её так же; так же любил её именно я; она любила меня так же, как Имярек (вы спросите, а откуда я это знаю. Оу-оу, да я вообще много чего знаю J) – словом, это был тот же день, что и в далёком сентябре 1995-го, хоть формально он и был обозначен как 2-е июня 2000-го. Это был один и тот же день в Жизни Мира… повторившийся дважды.

И, конечно, то, что это случилось дважды конкретно со мной – всего лишь несущественная деталь. Дело совсем не в человеке по имени Макс и не в женщинах по имени Имярек и Элоун. Дело в Сверхсущностях. И смеяться над этим может лишь тот, кому не дано этого постичь. Запомните это.

Мы не сделали этого из каких-то высших, конечно, на тот момент соображений, и она поняла меня адекватно, потому что, по сути, не сделал этого я.

Просто поняв, что право выбора есть именно у меня, а не у неё, я взял на себя ответственность не сделать того, что хотели мы оба, поскольку обоим нам было ясно, что это не адюльтер и, как иногда смеют говорить, «для здоровья», то есть от нехуй делать J.

Да, конечно, в течение последующих лет я множество раз возвращался мысленно к той ночи, и всякий раз эта ситуация виделась мне немного по-разному, но я точно знаю, как знал это я и тогда, истинным взглядом на ту историю был тот, каким я смотрел на это в тот самый момент, когда это непосредственно происходило. И это было взаимно.

Да, так бывает редко и, понимаю, многим представить себе это трудно, но… большинство мужчин и женщин, воспринимающих себя как людей, на самом деле, не являются ими. Ни ко мне, ни к Элоун, ни к Имярек это отношения не  имеет. И я знал в тот момент, что это важнейшая точка в моей биографии. Вторая важнейшая точка. Первая была с Имярек. Но… было одно отличие.

В первый раз, с Ирой, у меня не было выбора… Потому что… просто я тогда не был тем, кем стал к моменту знакомства с Элоун.

И я сделал выбор. То есть не сделал его. Как угодно. Она меня поняла. Я это знаю точно.

В обратном самолёте мы сидели рядом, стараясь не поворачиваться друг к другу, потому что когда наши глаза встречались, они сразу взаимно наполнялись слезами. Говорю же, хороший сентименталистский роман! J Смеётся над этим лишь тот, кому не дано этого постичь. Кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево, как говорится. Порою рассказывают, что это сказала Цветаева, которую, кстати, так любит Элоун.

Она мне сказала в самолёте, что хочет, чтобы я знал, что она ещё не встречала мужчины сильнее, чем я. Спасибо, Элоун… Любимая моя… И это стало моим внутренним знаменем на многие годы.

Её фразу, сказанную мне тогда, когда она оступилась на пригородном гренландском вокзале, когда я не поддержал её «конечно. Ты предпочитаешь просто уклониться» я вспомнил всерьёз только сейчас, в последние дни, когда начал описывать наше знакомство с ней в этом романе. Однако я думаю, что речь не идёт о её пророчестве, а идёт о том, что тогда, спустя всего несколько дней после той фразы, в ночь на 2-е июня 2000-го, она действительно поняла, почему я так поступил и поняла, что я прав. Во всяком случае, фраза, сказанная ею мне в самолёте стала итоговой.

В аэропорт «Шереметьево-2» (взлетающие откуда самолёты мы считали в сентябре 1995-го с Имярек) её муж, обещавший встретить её, опоздал.

Скорее всего, в одном их тех самолётов (думаю, в последнем по счёту), что считали мы тогда с Ирой, летели Элоун и я…

 

 

XVI.

 

Если что вдруг непонятно – спрашивайте. Хотите – пишите. Не хотите – не пишите. (la-do-mi@mail.ru)

Спрашивать меня нужно, чтобы не возникало потом между нами расхождений во мнениях (Коран forever!). А то скажете, мол, потом, что я чего-то, де, от вас утаил; чего-то вам не говорил; чего-то, чего, по вашему мнению, и предположить было нельзя или нельзя было от меня ожидать. По вашему мнению – нельзя, по моему – можно. Поэтому и говорю вам простым и ясным языком, непонятно что – спрашивайте. Чтобы не было потом бессмысленных и гнилых разговоров о том, что кого-то там я о чём-то не предупредил. Я, извините, всех предупредил. Обо всём. Если что-то неясно, переспросите. Пока ещё не поздно, хоть время и наступило. (Смайлик-девочка играет в «резиночку».)

Спросите меня ясно и коротко, уж не считаю ли я новым мессией себя. И я отвечу вам честно и искренне – да, считаю. С самого детства. И знаю это наверняка. (Где-то лет с тридцати.)

Спросите меня ясно и коротко, в чём же Истина? И я отвечу, во Мне.

Спросите, так кто же я? Любой из вас, отвечу я честно и искренне.

Так всё так просто, может кто-то из вас спросить. Но разве я говорил, что это просто?.. J

Но ведь такое может считать о себе всякий, скажете вы. Да, может, отвечу я, только что-то больше никто не считает, кроме, пожалуй, ещё одного человека, с которым мы, в сущности, составляем Одно… Да и потом, считать – одно, знать – другое.

 

 

XVII.

 

И недолго думая (то есть, на самом деле, подумав более чем как следует J), я решил привезти Анне в качестве сувенира из Гренландии прыгалки. Да-да, не смейтесь, самые обыкновенные заграничные прыгалки. Мне действительно очень ясно представлялось, как она прыгает себе через эту кислотного цвета резиночку, и с каждым прыжком её внутренняя боль утихает. Такой был период. В тот период. Очень это замечательно увязывалось всё в одну цепь: «Крестовый поход детей», «Анатомия человеческой деструктивности» и… прыгалки.

Я приехал из аэропорта «Шереметьево-2» домой с чёткой мыслью, что, пожалуй, никуда не поеду сегодня, ни к какой Анне; лягу спать и буду тихо грустить об Элоун, которая, де, никогда не станет моей. Но… не тут-то, разумеется, было.

Не успел я войти в квартиру, как выяснилось, что Анна, знавшая, что я прилетаю сегодня, звонила мне уже дважды. Короче, я пообедал и всё-таки к ней поехал, не забыв прихватить с собой прыгалки.

Там, у неё на кухне, ближе уже часам к двум-трём ночи, я неожиданно и выложил ей всю эту постигшую меня в Гренландии историю в режиме долгого лирического монолога в чуть замедленном темпе речи.

Анна, как и многие сильные женщины, любит, чтоб её покоряли в самых разных смыслах этого слова. Не знаю, впрочем, так ли это на сегодняшний день, но, думаю, что такие вещи с течением времени всерьёз не меняются. Во всяком случае, в тот день это у меня получилось.

Раньше просто я всё никак не мог внутренне смириться с тем, что всё так тупо.  По прилёту же из  Гренландии я начал сомневаться, а не так ли это всё на самом деле; то есть, а может всё-таки всё действительно тупо. И я начал именно что тупо последовательно проверять, тупо всё-таки всё или не тупо, и, как это ни грустно, худшие мои опасения подтвердились целой серией проведённых мною осознанных экспериментов.

В конце концов, я просто спросил Анну прямо, почему она опять отстранилась – ведь то, что её тело не против – очевидно. И мы, как говорят американцы, сделали это…

Врать не буду. Дело было не в том, что не считая моего эпизодического принципиального возвращения в мировой клуб сексуально активных граждан, произошедшего недавним тогда 8-м марта 2000-го года, я ни с кем не спал 4 года. Нет, дело в том, что я осознанно хотел сделать Анне ребёнка, быть всю жизнь с ней и этого ребёнка совместно растить.

Просто, сколь ни казался бы я некоторым, в некоторые периоды своей жизни, мягко говоря, экстравагантным и, извиняюсь за выражение, оригинально мыслящим человеком, я глубоко, а ныне и вполне убеждённо, консервативен и действительно являюсь адептом традиционных ценностей, независимо от того, идёт ли речь о Гиперборее и Атлантиде или же о семье и браке. И я действительно по-прежнему считаю, что идеал (разумеется, в изначально лишь временно допускаемой модели «реальности») – это один половой партнёр на всю жизнь. Да, на сегодняшний день у меня было, прямо скажем, немало женщин. Скажу больше, даже Истинная Любовь приходила ко мне не единожды – что уж тут скажешь о прочем. Но… я никогда бы не изменил бы своей первой жене (в которую, кстати, был влюблён с 12-ти лет и, отрывая «счастливые» билеты в троллейбусах, съедал их с мечтою о том, чтоб она стала моей женой, что, конечно, успешно, у меня получилось J, ибо было это делом благим), если бы она не ушла от меня (а впоследствии, кстати, и от второго своего мужа, – экая девочка-колобок J). Сегодня, с высоты своих хрестоматийных 33-х я могу сказать это вполне определённо.  

Но… Богу-Ребёнку было угодно, чтоб я прожил более интересную жизнь. (Ручки смайлика превращаются в крылышки. Он улетает с улыбкой самонедоумения.)

Короче говоря, сделать Анне ребёнка всё равно не вышло, но её мнение обо мне, короче, ухудшилось, ибо она со мной ничего подобного не планировала, и наша же первая ночь, хоть и не стала последней, но что-то, короче, типа того. По окончании этой самой первой ночи Анна попросила оставить её одну, и я поехал домой, грустить об Элоун, как, собственно, изначально и собирался.

Когда я вышел где-то в половине восьмого утра у себя на «Тверской», там уже  светило яркое-яркое уже летнее солнце.

Я пришёл домой и лёг. И не грустил. Потому что уснул. Потому что устал. И ещё потому, что нужно было спешить поспать. Потому что где-то уже к полудню нужно было спешить на студию; записывать Олегу Чехову клавиши для демки.

Я немного поспал и действительно пошёл на студию, где вполне благополучно всё ему записал.

А вот уже следующей ночью я уснул только под утро, потому что от так называемой грусти об Элоун, мне реально крутило суставы, и я испытывал те же непонятные ощущения в горле, что и во время героиновой ломки. Однако это ни в коей мере не было ею. То есть ломкой это было, но не героиновой. С этого «дела» мне удалось соскочить уже чуть более полугода назад к моменту описываемых событий, но… ощущения были точно такие же, и память о кумарях была ещё свежей. Сомнений не было. Это и была та самая пресловутая психосоматика, о которой столь многое слышалось прежде.

Тогда я и понял, что дело, конечно, не в героине и вообще не в химии ни в какой. Просто так уж реагирует мой организм на отсутствие жизненно необходимых ему компонентов. В ту ночь этим незаменимым, необходимым и абсолютно недостижимым компонентом была для меня Элоун.

Короче… я переломался…

А ближе часам к 7-ми и вовсе уснул. Врать не буду. Об Анне я думал мало. Впрочем, и она в тот период была влюблена вовсе не в меня. Это правда…

Стих третий.

 

Я так люблю Тебя,

что не хочу ничего говорить…

 

Ты не звонишь…

Пропала…

Мы – взрослые…

 

Мы всё сделали с Тобой правильно.

Всё сделали мы с Тобой правильно

на радость тем,

кто, возможно, не стоят того,

что сделали мы с Тобой ради них

(конечно, кроме твоих детей)…

 

Всё сделали мы с Тобой правильно

во имя тех,

кто никогда не узнает о том,

что исключительно ради них

мы убили свою Любовь,

сильнее которой еще ничего не испытывали

в таких разных жизнях своих…

Никто из нас не ждал Чуда.

Повторяю, МЫ – ВЗРОСЛЫЕ!

 

Никто из нас не ждал Чуда,

но оно по независящим от нас причинам явилось,

пришло, столкнуло нас один на один…

 

Дало оно нам (это Чудо) понять,

что мы немного-немало созданы друг для друга…

Только…

Только…

 

Только мало ли кто для кого там создан!!!

И мало ли, что людей, созданных друг для друга,

вообще на земле немного,

и если Судьба сталкивает их нос к носу,

то всё равно это не больше, чем «МАЛО ЛИ»!!!

 

Это то, чего другие

очень близкие и любимые нами люди

(мои, там, люди, твои… люди)

никогда бы нам не простили!

 

Мы убили свою Любовь,

сделали друг другу ABORT,

потому что это ЛИШНЕЕ в наших жизнях!

Это лишнее в жизни твоего мужа

(твоя любовь ко мне);

это лишнее в жизнях твоих детей

(наша с тобой Любовь);

это лишнее в моей жизни

и в жизни другой моей девочки

(моя любовь к Тебе,

с которой никогда никто не сравнится!)!!!

 

Мы убили свою Любовь,

потому что это ЛИШНЕЕ

в жизнях очень хороших,

милых и добрых людей,

которые никогда не узнают об этом;

которые никогда не поймут,

кто мы на самом деле…

 

Да и мы сами обязательно скоро забудем об этом,

потому что...

МЫ – ВЗРОСЛЫЕ…

 

 

24 августа 2000.

XVIII.

 

Можно спросить и такое: а тебе, мол, самому-то не надоело всё время писать о себе, постоянно жрать собственное дерьмо и гостеприимно предлагать его даже тем, кто не выражал особого желанья его отведать?

И на этот раз тоже отвечу вам честно, раз уж взялся волей-неволей за гуж: не ебёт.

Просто это меня не ебёт, надоело мне самому или нет J.

Так надо. Да и кто такой я? Да никто, блядь.

И собственное моё отношение к собственной жизни и деятельности не имеет ровным счётом никакого значения для пользы общего дела.

Прежде всего потому, что ничего чего бы то ни было «собственного» в этом мире сугубо не существует. (Смайлик прицеливается.)

Три тысячи раз прав Магомет, утверждавший, что на пророке не лежит никакой ответственности, кроме ответственности за ясную передачу Откровения. То есть, прав Бог-Ребёнок, утверждающий это его устами.

Потому что Бог прав всегда.

Даже пока он Ребёнок.

И ещё… Он работает оптом….

…И никогда не сидит без дела. (Смайлик засыпает, чтобы улыбнуться во сне.)

 

 

XIX.

 

Когда я проснулся, я понял, что у меня протекает крыша.

Она протекала всё время, пока я спал, и к моменту моего пробуждения, дощатый пол на террасе моей души разбух и, вследствие этого, вздыбился. Перемещаться по дому своей же души в одночасье стало делом не из простых. И я сел посреди террасы своей души на плетёное дачное кресло и медленно закурил.

Я понял, что на всей земле нет ни единого человека, которому можно было бы рассказать всё это, потому что, блядь, ни одна собака не воспринимает меня тем, кто на самом деле я есть. И вовсе, блядь, не наоборот.

В конце концов я вспомнил, что есть всякие люди, которые хороши и талантливы, но которых я пока знаю плохо, а хотел бы, для разнообразия, узнать лучше. Люди, которые младше меня, но тоже уже люди взрослые. В особенности, люди женского пола (смайлик-смайлик, я тебя знаю!). А людям, которые меня младше, в общем-то, нет никакой нужды ничего рассказывать о своих глубоких переживаниях, а вполне можно довольствоваться короткими остроумными замечаниями, которые уже по определению будут восприниматься как нечто значительное, как верхушка скрытого айсберга, ибо юные девушки вообще очень охочи до айсбергов. И многие из них до такой степени, что пресловутые айсберги эти мерещатся им порой буквально на пустом месте. В моём же случае, думалось мне, это и вовсе не будет обманом J.

Таким образом, я счёл себя достаточно заёбанным проблемами так называемых «взрослых женщин», чтобы позволить себе некий банальный отдых. (Смайлик надевает кепочку и выходит из дому.)

Я позвонил поэтессе Ире Шостаковской, которая в то время жила одна возле метро «Преображенская площадь», и, прямо скажем, несильно себя утрудив, напросился в гости, будучи почти уверенным, что там, как обычно, будет много народу и будет, возможно, относительно весело.

Я купил бутылку «Гжелки» и поехал себе, будучи почти уверенным в том, что встречу там юную художницу Дейзи.

Да, такое вот у неё странное имя. На самом деле, Дэйзи не то мулатка, не то еврей, во всяком случае очень необычная барышня (смайлик-девочка трогательно хлопчет (не очепятка) ресничками) или же, как это иногда называют, сефард. И это именно с ней недавним тогда 8-м марта я и вышел из своего четырёхлетнего «отпуска».

В принципе, это случилось случайно (осторожно, не тавтология), хотя я уже и тогда понимал, что случайностей не бывает.

Просто у меня опять были какие-то проблемы с Тёмной и вообще с музыкой, и вообще с миром, понятное дело. И я решил для разнообразия поехать к Кузьмину на «Авторник».

Когда-то я тоже входил в эту тусу и, в общем, входил в первую десятку первых членов так называемого Союза Молодых Литераторов «Вавилон», то есть задолго до Пащенко, Сенькова, Нугатова, до той же Шостаковской, которой просто к моменту складывания первичного «Вавилона» было чуть больше 10-ти лет. И вообще тогда в «Вавилоне» и было-то всего ничего хлопцев: сам Кузьмин, Славик Гаврилов, Вадик Калинин, Артём Куфтин, Женя Панченко, Олег Тогоев, да Белжеларский со своей Мариной Сазоновой. Ой, sorry, чуть не забыл Юру Сорочкина, более известного в нынешних литературных кругах как Станислав Львовский. Были там ещё и Лёша Мананников и Илья Бражников, но они, как уже тогда наиболее цельные личности, довольно быстро оттуда слились. Я поначалу не очень их понимал, но постепенно и мне стала слишком очевидна старая как мир игра Кузьмина, очень сложная и интересная в круге порождаемых ею побочных явлений, но предельно простая и даже примитивная в своём ядре.

Самовлюблённый, небесталанный при этом, конечно, еврейский мальчик, как водится, с мессианскими амбициями, рассуждающий о недопустимости компромиссов с более слабыми и подчинёнными, но более чем идущий на них в иных, закадровых, ситуациях; осознанно окруживший себя заведомо более слабыми и младшими, дабы иметь статус Учителя как бы «по умолчанию» – словом, вся эта безусловно очень эффективная хуйня, но очень быстро ставшая очевидной мне, в отличие от большинства тогдашних собратьев моих по перу (во мне ведь тоже, что греха таить, не без еврейского мальчика), но всегда лежавшей для меня в области запрещённых приёмов (см. стр. 5), то есть за границей дозволенного. И, короче, постепенно всё это меня подзаебало, и я так как бы тоже подслился оттуда, сохранив, в принципе, со всеми приятельские отношения.

Потом я и вовсе перестал за всем этим следить, но время от времени посещал эти собрания, поскольку среди этой братии у меня оставалось много реально близких друзей. И вот после одного из таких случайно посещённых мною мероприятий, я и переспал в первый раз с Дэйзи.

Короче говоря, хер бы с ними, с поэтами (Коран forever). По-любому, понятно  даже ежу, что я ехал туда, к Шостаковской, чтобы выебать Дэйзи снова, правильно полагая, что она немедленно тоже приедет туда, как только узнает, что к Шостаковской приеду я.

В конце концов, да, я решил, что я тоже человек, а коль скоро это так, то действовать примитивно и тупо как бы больше не западло. А уж куда тупее, если мне к тому времени было уже 27, то есть почти 30, а Дэйзи лишь 19, то есть не было и 20-ти. И уж, понятное дело,  то есть даже понятно ежу J, что что бы ни думала она о себе сама, скорее она вся была у меня на ладони, нежели я у неё.

И она конечно туда приехала, и мы с ней уединились, но… в остальных помещениях было слишком шумно и весело, и мы решили с ней элементарно повременить. Прямо скажем, просто подождали два дня, с воскресенья до вторника. И, конечно, понятно даже не самым умным J, я надеюсь, что человеку, не ебавшемуся из высших соображений 4 года, хоть и развязавшему в Международный Женский День именно с ней же, с Дэйзи, вся эта ситуация в целом, то есть позволение себе вести себя столь примитивно и тупо, уже сама по себе представлялась немыслимым ранее эксклюзивом.

Короче говоря, в то странное воскресенье мы с Дэйзи лишь потрогали друг друга «на чём стоит», а уже в ночь с ближайшего вторника на среду у нас получилось сполна, то есть много лучше, чем некогда 8-го, там, марта.

Тут нелишне несколько углубиться J. Дело в том, что на роль, блядь, «вавилонской блудницы» претендовали в своё время две женщины, с коими мне доводилось трахаться. И обе они обнаруживали в себе тем самым незаурядные способности к элементарному сопоставлению неочевидных сразу, но фактов, поскольку в обоих описываемых мною случаях они делали соответствующие о себе выводы, ввиду имения мною отношения к вышеназванному недавно Союзу Молодых Литераторов «Вавилон» (что на начальном этапе своего существования назывался в дань моде вовсе даже не Союзом, а… Товариществом, ну да это, положим, мелочи жизни J).  Ну и ещё, конечно, выводы оные делались двумя этими женщинами потому, что до меня обе эти реально прекрасные барышни выебли – полагаю, не без сакрального удовольствия – не одного «вавилоняна» J.

Первой подобной девушкой в ныне безнадёжно далёком 1995-м году стала Аня Абазиева (Ну а что, блядь? Правда, она и в Африке правда!), после серии соитий с коей у меня даже, прости меня, Господи,  начался уретрит, но я довольно быстро вылечился.  Главное же, что она стала моей первой женщиной в новогоднюю, кстати, ночь 1995-го в квартире у Иры и Серёжи), которую сделал женщиною не я, после двух моих официальных жён, доставшихся мне, к моему ужасу, девственницами. А ещё более важно, что после романа с Аней Абазиевой, от которого я довольно быстро отмазался, у меня возникло чёткое и острое желание стерилизоваться, дабы от меня, – уж неважно, кто блудница, а кто якобы нет, –  не дай Бог,  не родился Антихрист. J

Когда я, собственно, озвучил ей свою игривую мысль, что у нас с ней может родиться Антихрист под тем предлогом, что она, де, «вавилонская» блудница, а я внешне похож на Христа (да, тогда у меня были длинные волосы J), она заржала как абсолютно безумная, что и вызвало у меня сомнения в том, а не правда ли это всё. Ведь это только обыватели всю жизнь смотрят кино про таких, как мы J. (Смайлик взрослеет. Он больше не ссыт в штанишки. У него серьёзнеет мордочка, и он начинает сосредоточенно расстегивать ремешок.)

Второй же была Дэйзи, любившая помимо меня самого Кузьмина, то есть отца-основателя «Вавилона», а в более давние времена она любила того, о ком я недавно сказал, что именно  с ним составляю  Одно (хотя, конечно, не только с ним, справедливости ради), и кто, собственно, и привёл её, собственно, в «Вавилон», о чём неоднократно на моей памяти сожалел, не забывая при этом не то, чтоб уж приговаривать, но незримо обозначать, что да, на всё таки Воля Божья… (Смайлику грустно. Он очень извиняется и ступает блевать.)

 

 

XX.

 

Я должно стать Единым, потому что таков замысел Творца, чью волю на данном историческом этапе осуществляю его же волею я.

В этом нет, видит Бог, никакого бахвальства или, там, если угодно, хвастовства, потому что то, что я в себе называю «я», не имеет, строго говоря, никакого отношения ни к Максиму Скворцову, ни к Максу Гурину. Макс Гурин, он же бывший Максим Скворцов (хотя вначале был, опять же, Макс Гурин. Об этом позже) вообще не имеет никакого собственного значения.

Макс Гурин – лишь инструмент; только внешняя оболочка; пластмассовая коробочка.

Все, кого он обидел и все, кто обидел его, на самом деле, имели дело (не ошибка стиля. (прим.гур.)) всего лишь с пустой пластмассовой коробочкой. Видит Бог, это Истина!..

И всё, что было у вас с этой пластмассовой коробочкой – фикция и обман. Это пустота. И эта пустота… ваша.

Обо мне никто ничего не знает, кроме моей дочери, которая и есть Бог-Ребёнок. И то, что ей неважно всё это (то, что она знает об этом всё) более чем верно, правильно и единственно возможно. Нет ничего важнее того, что ей неважно всё это.

Все остальные; все те, кто имеют дело со мной, как раз со мной-то его и не имеют. Потому что невозможно иметь дело с самим собой. Ненадёжные все мы люди. Да и что, с другой стороны, с пластмассовой коробочки взять?

Я должно стать Единым, потому что так оно всё на самом деле и есть.

Последний шаг Господа в материализации своего Замысла и станет, не скажу, разрушением, но преодолением материи, потому что Альфа – это Омега, а Алеф – это Тав; потому что материя – это множество, а Дух – Единство; материя – это сфера, а Дух – это точка. А Истинная Точка – это её отсутствие.

Бог создаёт сам себя.

Материя – это поэтапное создание полноценной проекции Бога. Когда проекция станет совершенной, «Я» станет Единым, и это станет окончательным воплощением Единого и Неделимого Господа миров в изначально им же и придуманном мире.

А окончательное воплощение Творца в его Творении – это тотальная дематериализация, потому что Бог не является материей, что, собственно,  общеизвестно J.

Когда материя становится Богом, она перестаёт быть материей. Она просто перестаёт быть…

Становление Богом – единственная цель материи. Потому что именно с целью имения ею таковой главной цели она и создана Богом.

А наличие Бога – это, в первую очередь, его объективное отсутствие. Но Его Отсутствие – это Единственное, что по-настоящему ЕСТЬ.

Боже вас упаси верить на слово Максу Гурину, равно как и Максиму Скворцову, да и любому из вас. Но ещё более упаси вас Боже не верить МНЕ...

 

 

XXI.

 

Да, скорее всего, абсолютное большинство современных людей неспособно понять, что всё, что я говорю, действительно так и есть. Это так потому, что большинство современных людей утратили способность к восприятию чего бы то ни было, если это сказано прямым текстом. (В последнюю пару-тройку столетий Антихрист весьма успешно поработал над этим. Естественно, он не добился бы здесь, кажущегося, впрочем, успеха, если бы на это не было санкции Неделимого и Единого Бога-Ребёнка, но… чему быть, тому быть. Большой Взрыв в Начале не является подобием Большого Взрыва в Конце. Он является непосредственно и тем и другим одновременно, и это нельзя разделить.) Утрата же способности к восприятию прямого текста связана с утратой большинством современных людей способности идти Прямым Путём, то есть, простите за каламбур, к прямохождению в принципе J. Однако всё это не беда, поскольку все эти существа, в духовном смысле вставшие на четвереньки, уже в скором времени сгинут как бы сами собой, – и увидит Бог, что это хорошо.

Нет, им не будет больно и горестно. Они даже вряд ли заметят, что их уже нет на свете. Они будут так же плодиться и размножаться, пить кровь друг у друга, настаивать на своём, добиваться каких-то идиотских целей, но… только на самом деле их не будет, как нет всего этого и сейчас, да и никогда не было.

И в Судный День никто из них не воскреснет, ибо не может несуществующий ни умереть, ни ожить…