Макс Гурин

Роман, написанный в общественном транспорте

 

(На правах исповеди)

Купить

"живую"

книгу:

XXII.

 

И я стал периодически спать то с Дэйзи, то с Анной. В зависимости от того, с кем в какой вечер складывалось (хотя, впрочем, с Дэйзи складывалось, в общем-то, существенно чаще J). И мне было вполне себе хорошо с ними обеими.

Во-первых, они действительно удивительные девочки, хоть и совершенно разных типов. И вообще, врать не буду, являясь на сегодняшний день человеком «испорченным», то есть гораздо в большей степени таким, как все, нежели тот, кем Господь Миров дозволял мне быть в веке XX-м (реально строго до последнего, 2000-го года), при определённых обстоятельствах я с превеликим удовольствием переспал бы с каждой из них снова, хотя, конечно, то, что я сейчас назвал «определёнными обстоятельствами», ни в коей мере не следует путать с тем, что называется «при первой возможности»! J Нет, это разные вещи. Но так… разок-другой. При определённых обстоятельствах... (Смайлик идёт в сортир.)

В принципе, при определённых обстоятельствах я повторил бы «это» разок-другой с каждой из тех, с кем мне доводилось «спать». За исключением, разве что, Милы и Лены, по странному совпадению, моих, соответственно, первой и второй официальных жён. То есть получается, кроме тех, кого по ещё более странному совпадению лишил девственности именно я. Или это как раз не странно? J

Второй же причиной, по которой мне было тогда хорошо, было то, что всё это, подобное моё поведение, было настолько для меня самого ново и необычно, что ебло, вследствие этого, мой мозг особенно сильно и при этом настольно полной, с моей точки зренья (с точки зрения моего неизменного в течение всей жизни Сверх-Я), хуйнёй, что у моей души практически не оставалось ресурсов для страданий по Элоун, каковых, не делай я этого, то есть не веди я себя подобным образом, возможно, я бы просто не пережил.

И я радовался тому, что у меня не остаётся ресурсов на подлинное Страдание, ибо это означало, что у меня и впрямь довольно удовлетворительно получается насиловать самого себя, то есть собственную душу. Потому что кто я? Я – Никто. Пластмассовая Коробочка. Мне было необходимо убить себя, и это у меня получилось. Я убил себя и стал таким же мертвецом, как и все. Иными словами, я стал говном, и – о, чудо! – мне немедленно улыбнулась Удача! И… Пластмассовой Коробочке это понравилось…

(Намотал + – случайную  нитку на палец. Кто подсел на меня? Сегодня двадцать какое-то сентября 2006-го года. Метро. Еду со студии. Получилась девушка на «Д». Мою жену зовут Даша. Смайлик морщит лобик. Хочет то ли улыбнуться, то ли заплакать.)

Однако двух девушек (третья в уме J) мне довольно таки быстро стало мало. Это легко понять. (Хотел было написать что-то, но быстро понял, что, в общем-то, по-любому J.) 

С сомнительной целью я нашёл на скотном дворе философский камень; точнее, свойственным мне взглядом Художника увидел оный камень в одном из фрагментов кала то ли свиньи, то ли коровы, то ли лошадки-клячи; расщепил, ёпти, нечаянно атом, и… мне захотелось новых побед, чтоб уж быть уверенным наверняка, что свиной кал может превратить в золото… серебро, то есть сделать Солнцем даже Луну. (Такая вот семантическая гематрия. (Смайлику несмешно).)

И это опять получилось. Не скрою, да и уже говорил только что я об этом, Пластмассовой Коробочке это нравилось. Мне же, которого нет, но который единственный существует, казалось это окончательным поражением. Я думаю тут даже самое время напомнить, что, в сущности, поражение это было посерьёзней, чем весь этот депрессивно-героиновый бред, коим закончилась моя любовь к Имярек, что сполна, на мой взгляд, описано в «Я-1». В далёком уже даже тогда, а тем болье в поныньи, 1997-м году тот самый депрессивно-героиновый бред был предсказан мне Катей Живовой, которая реально здОрово гадала когда-то на картах Таро, зная об этом, в сущности, меньше, чем в теории на сегодняшний день знаю об «этом» я. Тогда я, конечно, толком не знал о Таро ничего, и, каюсь, злоупотреблял её гаданиями. В принципе, о том, что это злоупотребление, я догадывался всегда, но… вероятно по молодости лет это-то мне и нравилось.

Конкретно о депрессивно-героиновом пиздеце Катя сказала некогда так: «Если внутренне ты остаёшься с Ирой, то конец у этой истории будет совершенно апокалиптический…» и, помнится, не то улыбнулась, не то выпустила струйку сигаретного дыма (курила она тогда «Salem lights» J). В то гадание я, если не изменяет мне память (впрочем, это кокетство с моей стороны. Уж кто-кто, а память не изменяет мне никогда) спрашивал её и Таро о том, как же мне поступить: уступить ли реально светлому нарождающемуся чувству к Тёмне (о, далёкий 1997!) или же… Ну-у, конечно, трудно Пластмассовой Коробочке моего склада не  повестись на авантюру, в финале которой обещан даже самый мало-мальский апокалипсис. Ну это-то ладно!

Годом раньше, когда страданья по Ире уже начались, хоть и поначалу, в том-то и ужас, ничто их не предвещало, я спрашивал, мол, а что, будет ли новая любовь у меня, новая, извините, жизнь. И Катя сказала, что именно такой любви нет, не будет, но будет, со временем, Женщина, с которой всё произойдёт случайно, и никто из нас с ней не будет толком к этому ни в коей мере стремиться, но… это произойдёт, и мы будем вместе долго, очень долго. И это не будет какой-то немыслимой страстью, но… это будет настолько искренняя и глубокая дружба, что о лучшем многие и не могут мечтать; а самое главное – что я, мол, знаком с ней уже сейчас!..

И я поначалу, первые года два, всё ждал этого, – вглядывался в каждую из своих знакомых, пытаясь прочесть в их глазах ответ на единственный всерьёз волновавший меня вопрос, а уж не ты ли?, – но потом всё-таки совершенно искренне об сём позабыл. Настолько искренне, насколько это вообще бывает. Вы мне верьте, я правду вам говорю. Именно так.

Так случилось, что в тот самый, пожалуй, прекрасный июнь моей жизни мне, вопреки обыкновению, после возвращении из Гренландии всё никак не удавалось посетить Катю Живову, чтобы за чашкой кофе медленно ей поведать о том, какой же со мной неожиданно забавный приключился пиздец. То я тратил время на что-то иное, то она оказывалась на даче, или и то и то. Короче час «исповеди» откладывался по совокупности якобы безобидных причин.

Несколько охуев от того, сколь, оказывается, просто всё с женщинами, коих до определённого возраста я, будучи воспитанным в сугубо матриархальной семье, по инерции почитал за полубожеств, я всё никак не мог в это поверить, поскольку это буквально рушило «мою» мирокартину, а заодно и весь мой «внутренний» мир. Поэтому-то у меня в кратчайшие сроки сформировалось нечто сродне тому виду женской нимфомании, что вызывается врождённой фригидностью.

Я, короче, всё время знакомился с кем-то на улице, брал телефоны у каких-то барышень, прекрасно зная при этом, что никогда им не буду звонить. И девушки мне свои телефоны охотно давали. А всё почему? J Потому что я внезапно понял, как это всё делается. Понял, что нужно говорить. В принципе, я предполагал это всегда, но некогда сердце моё отказывалось в это верить. А оказалось, что зря. Зря моё сердце ломалось и строило из себя «целку». Наверное, сердце-дуро цену, блядь, себе набивало. Вы спросите меня, что, что нужно говорить-то? Неужели сами не знаете? Или, может, сердце ваше недостроило ещё свою «целку»? J

В общем-то, говорить, в зависимости от конкретной ситуации, можно много и разное; вплоть до того, что говорить мало и об одном и том же. Лишь одно условие остаётся неизменным – всё это должно быть полной хуйнёй. Обязательно. Без рефлексий.

Если ты начнёшь рефлексировать, то Женщина увидит в тебе того, кто на самом деле ты есть, то есть Мужчину, испугается и… убежит. Но и это ещё не беда, если ты не ошибёшься дальше. А именно, если она всё-таки испугается и убежит, у тебя только один вариант остаться в её глазах нормальным мужиком – догнать и тупо, в том или ином смысле, завалить. Максимально тупо и желательно с применением силы J. Если ты не сделаешь этого, она поймёт, кто ты на самом деле и, мягко говоря, потеряет к тебе интерес, потому что быть с Женщиной тем, кто ты есть, означает открыто дать ей удостовериться в том, что ты действительно знаешь, кем является на самом деле Она, а этого они уже категорически не приемлют.

В воскресенье, 11-го июня, ко мне зашёл нижегородский литератор Игорь Зайцев, с коим мы когда-то вместе учились в Литинституте, и привёл какого-то своего знакомого средних лет – не то криминального авторитета, не то что-то типа того. Должен признаться, это случилось вовремя, потому как я уже заскучал, и решил выебать кого-нибудь ещё.

Я действительно чудом чуть было не позвал в гости Яну, и слава богу, что этого не произошло, потому как если б она всё же приехала, мы точно переспали бы с ней, независимо от того, что думала бы она на сей счёт или от того, что, возможно, думает сейчас, читая эти строки. J Потому что, не забывайте, в то лето мне действительно было можно ВСЁ…

Просто бывают такие периоды в жизни Вселенной, когда всё Реальное Бытие Мира воплощается в каком-то отдельном «Я». И независимо от всеобщей, да-да, неоспоримой, свободы воли, этому самому, казалось бы, произвольно выбранному «Я» дано в такие периоды говорить и делать такие вещи в настолько идеальных для этого временах и местах, что любое другое «я», с каковым такое вот Временно Высшее «Я» вступает в какой бы то ни было контакт, со всей неизбежностью приходит к тем выводам и принимает исключительно те решения, что запланированы Временно Высшим «Я» с самого начала, и, таким образом, при полном сохранении свободы воли другого, этот другой более чем, на самом деле, просто не в силах обмануть ожидания этого самого Временно Высшего «Я». Да, вот именно где-то так это всё и работает. И в то странное лето в рамках моего мира Высшим «Я» временно был тогда ещё Максим Скворцов (об этом позже; многое и изрядно).

Короче, я рад, что ничего не было с Яной. Хотя бы потому, что она – одна из немногих, кто знает, что то, что написано в паре предыдущих абзацев, – чистая правда, и именно так всё оно и бывает. Разве что она не в курсе, что в то лето «такое»  происходило со мной. Она вообще позвонила в тот день случайно. И… я не позвал её в гости.

Криминальный авторитет, приведённый Зайцевым, выпил со мной водки, посмотрел мне испытующим взором в глаза, и я ему очевидно понравился. Он похлопал меня по плечу, пожал мне руку и сказал, что хочет, чтобы сегодня у меня была новая женщина, и принялся вызванивать проституток.

Где-то через полчаса в моей восьмиметровой комнатке в довесок к Зайцеву и «авторитету» нарисовался сутенёр, восточный мужичок лет 35-ти, невысокого роста. Короче говоря, «авторитет» как-то не сторговался. Не получилось у него меня одарить. И постепенно они все, короче, ушли. А я потом чуть протрезвел и поехал куда-то за жизнь попиздеть…

Я ещё раз хочу напомнить, что все эти события, может быть для кого-то и не являющиеся чем-то экстраординарным, происходили со мной после многих лет совершенно иной, глубоко аскетической, жизни, и, конечно, Пластмассовая Коробочка пребывала в некой позитивной растерянности.

Ну вот…

А во вторник, 13-го июня, я позвонил Кате...

 

 

XXIII.

 

Дело в том, что в далёком уже и тогда, а уж поныне подавельно, девяносто восьмом году в ходе моего торчанья на героине поимелося место следующим. Митя Кузьмин, пахан «Вавилона» J, о котором я уже рассказывал, неоднократно давал мне в долг довольно крупные по тем временам суммы денег, каковые до определённого момента мне, будучи не самым неизвестным в нашей стране поэтом-песенником, удавалось в срок ему возвращать. Но… так было до поры до времени.

Когда я прочно сел на героин, счастливая звезда, вероятно в воспитательных целях, понятное дело, мне изменила. Тем летом я занял у Мити 400 баксов и… опаньки, деньги от меня отвернулись.

Пришёл уж и вовсе сентябрь, а денег всё не было и не было. И когда Митя напомнил мне о моём долге, мне ничего больше не оставалось, как продать свою «DX 7-ю YAMAH(у)», синтезатор, коий, мало того, что реально мне очень нравился и побывал со мной во многих передрягах, так ещё и небезосновательно воспринимался мною как брачно-обручальный символ нашего незарегистрированного в миру, но зато небесного брака с Ирой-Имярек, ибо в далёком Бундесе у неё тоже была DX 7-я YAMAHA. Но… делать нечего. Пришлось её продавать. (А может в глубине души, я подсознательно просто хотел расторгнуть наш брак, потому что он приносил мне слишком много страданий – тоже весьма вероятно J.)

Тут следует отметить, что сам я купил этот синтюк за те же 400 баксов, что в своё время занимал опять же у Кузьмина, но в тот раз отдал всё в срок. Продать же её, в принципе, можно было и за 500, но времени искать подходящего покупателя уже не было, и пришлось спешно продать её всего за 300 первому попавшемуся приятелю.

Таким образом, в срок я отдал Мите 300, а ещё 100 остался должен. Поначалу он сказал, что сие не беда.

С героина я постепенно слез, но… вышеупомянутая счастливая звезда материального достатка изменила мне весьма надолго. Время от времени я извинялся перед Кузьминым и обещал, что отдам вот-вот, в ближайшее время. Он всякий раз похлопывал меня по плечу и дружелюбно говорил что-то типа того, что, мол, не бери в голову, свои люди – сочтёмся, и так далее. Я, конечно, о своём долге не забыл, но он настолько убедил меня, что это не к спеху, что, в общем-то, я перестал считать это своей первоочередной задачей. Вы не такие? J

И надо же было такому случиться, что спустя два года после рождения этого долга, нас с Кузьминым, одновременно, обоих, полюбила одна и та же женщина. Звали её, как вы, видимо, уже догадались, Дэйзи.

Сначала она полюбила Кузьмина, нисколько, надо сказать, не смущаясь тем, что он – гей, а потом ей же искренне, по её признанию, полюбился всем сердцем я…

Находясь в гостях у Кузьмина, она звонила мне; находясь у меня, звонила ему – такая вот трогательная милая юная стервочка. Мите, полагаю, это не слишком нравилось и, возможно, что-то он к ней и чувствовал, ибо неоднократно заявлял, что хотя он и гей, но, мол, лет до 18-ти ему одинаково нравятся и мальчики и девочки. Дэйзи на тот момент вот-вот должно было исполниться 20, но, видимо, для неё в Митином сердце было сделано исключение.

То, что Дэйзи выбрала нас обоих одновременно (хоть спала, конечно, не только с нами двумя. И вообще я не вполне уверен, что она спала с Кузьминым, хотя скорее да, нежели нет) было особенно замечательно, ибо некогда этот самый Митя Кузьмин позволил себе сказать мне следующее: «Всем ты, Скворцов, хорош, но нет вот в тебе такой вот банальной эротической привлекательности». А Бог-то, дорогие мои, всё видит, всё замечает. Вот он и столкнул нас  с ним нос к носу на одном, извините, лоне битвы J.

И вот однажды, летним утром 2000-го года, в квартире моей раздался телефонный звонок. Митя, а это был он, начал без обиняков: «Скворцов, а, Скворцов? Я смотрю, в лохмотьях ты не ходишь. Когда ты отдашь мне деньги?»

Смешной ты, Митя, вот чего J. А в ком из нас на сегодняшний день больше банальной эротической привлекательности – ныне бо-ольшой вопрос. (Смайлик, кокетливо улыбаясь, обрабатывает анус специальной смазкой.)

Деньги я, кстати, в итоге вернул. Где-то весной 2004-го года. «Добрая душа» не начислила мне процентов.

 

 

XXIV.

 

Не надо говорить хуйни – вот чего!

Всю хуйню, что вы можете мне сказать, я говорю себе и без вас, уж вы мне поверьте. Так что не говорите вы мне хуйни. Я и сам это умею получше вашего. Поэтому не надо мне говорить хуйни.

Я и без вас отчётливо понимаю, что в этой жизни мне едва ли удастся сосредоточить в своих руках всю полноту духовной и светской власти над миром. А это да, врать не буду, цель, существующая во мне сугубо помимо собственной воли. Какая вообще у человека может быть собственная воля?! Господь с вами! Хуйня это, которой не надо мне говорить. Сплошная власть обстоятельств, ни одно из коих, впрочем, не является случайным. J

Что ж, не беда!  В этой жизни я веду борьбу за то, чтоб «мне» было на «кого» опереться в следующей в лице моих литературных произведений и судьбы моей данной реинкарнации. Сколько всего этих жизней понадобится – на то Воля лишь Божья! А вы не спрашивайте. Никогда не спрашивайте о сроках. Сколько раз вам было уже сказано это? Нет, вы всё так же упорно тупИте. Это пиздец. Так нельзя!..

 

 

XXV.

 

В Советском Союзе практически не было автоответчиков. То есть были они такой диковинной редкостью, что, прямо скажем, не всем выпадал случай с ними столкнуться. Когда же сраная Америка победила в холодной войне, и Советский Союз канул в Лету, в вечно новой России всё стало быстро меняться и, как водится, к худшему.

Средь бела дня на улицах стали убивать людей; в самом центре столицы расстреливать из автоматов коммерческие палатки с сидящими в них прекрасными юными продавщицами; всем желающим стало можно безнаказанно трахаться в попку; многие-многие некогда высшие добродетели в одночасье стали восприниматься всеми без исключения как пороки, – супружеская верность, к примеру, стала выглядеть чем-то вроде слабохарактерности – очевидным свидетельством совершенно неприемлемого в современном обществе уровня закомплексованности и залогом будущей ранней импотенции или климакса – сохранение невинности до брака стало можно объяснить только вагинизмом, подлежащим, в свою очередь, немедленному лечению, – и стали в домах нарождающегося middle-класса  появляться телефоны с автоответчиками. И вот, как ни странно, именно массовый приход в нашу страну автоответчиков сразу и разделил людей на несколько групп.

В первую очередь, автоответчики разделили на две категории своих обладателей. То есть лишь немногие стали пользоваться ими по назначению, включая их только в своё отсутствие дома. В большинстве же, мягко говоря, граждан автоответчик немедленно вскрыл законченных скотов, коими они, по всей видимости, были и до этого – с барскими замашками, а точнее с тем, чем являются барские замашки на взгляд потомственных холопов.

У этих граждан, место которых за одно уже только это в братской могиле, автоответчик работал всегда, и, таким образом, каждый из позвонивших должен был сначала представиться, доложить, ёпти, о себе и изложить в паре слов суть своего дела, а потом уже «господа», они же – потомственные холопы, уже начинали думать, а подходить ли им к телефону или, может, ну его на хуй.

Вследствие этого так же на две группы Господин Автоответчик разделил и тех, кто нечаянно на него напарывался, набрав номер своего друга или знакомого. Многие, прямо скажем, не были к этому морально готовы и наотрез отказывались разговаривать с магнитной лентой. Они немедленно бросали трубку, предпочитая перезванивать до тех пор, пока к телефону не подойдёт настоящий, живой хозяин. Немногие из таких людей сразу осознали всю глубину произошедшей с их недавними друзьями метаморфозы, и что их надежды услышать в обозримом будущем живой голос без предварительного отчёта-доклада в большинстве случаев напрасны.

Я же, происходя по матери J из дворян, а по отцу – из хохляцких мещан, что, впрочем, до определенного момента никогда меня особо не интересовало – как представителя последнего поколения, воспитанного в духе интернациональных коммунистических идеалов – тем не менее, сколь ни вращай, к потомственным холопам не принадлежал ни с какого боку и, вследствие этого врождённого обстоятельства, полагал, что не общаться с автоответчиком – не только элементарно невежливо, но, более того, это ещё и изобличает в человеке трусость и мелочность, свойственную, опять же, людям, происходящим из низших каст. (Тогда, впрочем, я был ещё очень далёк от серьёзных размышлений о кастовой структуре общества.)

Однако вести себя, как закомплексованная деревенщина, я всегда считал ниже своего достоинства, несмотря на свою и понынешнюю приверженность коммунистическим идеалам, основным из которых, кстати сказать, является вовсе не вся та хуйня, в кою верят нынешние молодые, вскормленные дерьмократической пропагандой, простейший принцип построения общества, в котором свободное развитие каждого является условием свободного развития всех. Максимально жёстким условием!

Да, я понимаю, что это заведомый логический тупик, но, по-моему, это-то и прекрасно, и, скорее всего, большевики это знали. Но разве это не прекрасно в идеале? Сами подумайте. Вот построено идеальное коммунистическое общество, и все счастливы в нём не один год и вдруг… Вдруг выясняется, что где-то в одном городе (хотя город, положим, будет един) один маленький мальчик очень-очень несчастен, потому как, допустим, избыточно сильно получил от своей неоправданно истеричной мамаши по жопке. И тут же это выносится на Всемирный Совет, и в ходе его заседания всем становится очевидно, что это настолько вопиющее безобразие, что, пожалуй, теперь единственным честным поступком, после такого-то события, для всего человечества может стать только коллективное самоубийство. По-моему, это здОрово! Было бы так, я счастлив был бы!

Или заплакала где-нибудь голодная африканская девочка, и… на следующее же утро на месте Нью-Йорка выжженная пустыня. Красота! Красота и Справедливость! Гебура да Тиферет! Да, это мой идеал. А ещё заодно это идеал Ветхого Завета (не спешите со мною не соглашаться J).

Короче говоря, в то время я ещё разговаривал с автоответчиками. И вот во вторник, 13-го июня 2000-го года, я совершил очередную попытку дозвониться до своего друга Кати Живовой, чтобы за чашечкой кофе поведать ей о столь неожиданно постигшей меня любви, а так же о том, что я сплю одновременно с двумя девушками и, в общем-то, в связи с этим перестаю что-либо понимать и уже имею некоторые проблемы с самоидентификацией. Я позвонил ей по телефону 290-2…-... … и… услышал автоответчик.

«Здравствуй, Катя!, – начал я нарочито бодрым голосом и немного официальным тоном, коим я всегда разговариваю с автоматами J. (Что вы хотите? Ведь я же зеркало? (Смайлик залупляет хуй)), – это Максим Скворцов (тогда меня ещё звали так). Хотел было зайти к тебе в гости, но теперь, видимо, не зайду. Я перезвоню тебе в другой раз».

Но тут… Оу-оу… Короче говоря…

 

 

XXVI.

 

Дело в том, что до определённого момента я жил в самом центре Москвы в густонаселённой пятикомнатной квартире (населённой при этом – о, ужас! – сплошь моими же родственниками) без каких-либо перспектив от них отделения. Да, конечно, по сравнению с какими-нибудь послевоенными годами, моё положение было, возможно, ещё и не слишком ужасным, – оу-оу, ведь у меня была своя, хоть и восьмиметровая, комната, в которой помещался стол, стул, шкаф-гроб-гардероб и диван, занимавший в разложенном состоянии почти всё пространство в ширину, буквально от стены до стены. В длину же эта комната была метра три с небольшим, а поскольку потолки в ней были  три шестьдесят, это превращало её в полное подобие колодца. А в паре-тройке метров от маленького окошка находилась уже стена соседнего дома.

В подростковом возрасте я частенько, погасив в своей комнате свет, наблюдал за соседкой, живущей в квартире напротив. Точнее сказать, даже за двумя соседками, проживавшими там последовательно. Одна из них была где-то в возрасте между 30-ю и 40-ка, темноволосая, невысокого роста, в принципе, с неплохой фигуркой, но, в общем и целом, не в моём вкусе на мои же тогдашние 15-16 лет.

Я мало тогда в этом смыслил, скажу без обиняков, и потому мне нравились худощавые бледные принцессы с длинными светлыми волосами и тем видом романтической тоски в глазках, который бывает только у белоручек, ещё несмыслящих в этом говне под названием «жизнь», извиняюсь за каламбур, ни хуя. Такой вот аналог любви к мачо у девственниц (если и не тела, то духа (смайлик надувает смачный жвачный пузырик)). Впрочем, для 16-ти лет это ещё простительно.

На самом деле, темноволосая нравилась моему юному члену больше, нежели сменившая её впоследствии блондинистая принцесса лет 25-ти с псевдогрустными глазами и плохоразвитой грудью, но… повторяю, я был тогда юн и мнением своего собственного хуя дорожить ещё не научен. Да и кто бы меня научил? Ведь я рос в женском царстве!

А ведь в некотором роде Темноволосая мне отвечала взаимностью. К примеру, когда она просекла, что я за ней наблюдаю, она стала значительно чаще возникновения  в том реальной необходимости поправлять шторы, забираясь для этого на широкие подоконники старых центральных домов, выполняя этот трюк для меня в одних только трусиках. Что ж, долг платежом красен! Пару раз я тоже для неё раздевался. На улице же мы так ни разу и не встретились, к взаимному, полагаю, благу. Да и если б даже и встретились, вряд ли позволили бы себе друг друга узнать J. Однако это тоже всё лирика.

Суть в том, что жить в этой квартире было для меня совершенно невыносимым, но при этом неизбежным занятием. Много раз я пытался покинуть этот грёбаный  отчий, а моём случае «материнский», дом, но всякий раз Судьба возвращала меня назад. Дольше всего я продержался в первой своей попытке, когда ровно через полгода после окончания школы женился на Миле Фёдоровой (кстати сказать, в одни из своих именин J), в которую был влюблён с 12-ти лет. Наш брак продержался целых два года, что для того-то возраста всё равно, что десяток лет после тридцати. Но… Миле со мной надоело (как потом и со вторым, кстати, мужем) и… мне пришлось возвратиться в свой чёртов восьмиметровый колодец. Потом я ещё раз женился, но тут надоело уже мне; потом снимал хату, но кончились деньги – короче, ничего не получалось.

Так-так, гм-гм, к чему я это всё?.. J А-а! К тому, что 13-го июня 2000-го года все мои родственники, включая мою тётю, её мужа и мою двоюродную сестру Машу, вот-вот должны были уебать с хором моей мамы куда-то в Болгарию, и это была редчайшая радость, ибо в этой ёбаной квартире на Малой Бронной почти всегда кто-нибудь, да был дома, помимо меня, Революционера Духа J Тогда же, на целых три недели мы остались с бабушкой на попеченье друг другу, а бабушка – это совсем другое дело, и вообще у меня никогда не было с ней проблем. За исключением одного случая, когда я в раннем детстве спросонья нассал в собственный тапочек, за что был ею, скорее более для острастки J, изпизжен веником.

Конечно, к моменту описываемых событий, я был уже здоровым 27-ним мужиком, и приводить домой тех или иных принцесс, что находились к тому времени в поле моего вкуса, мне уже множество лет как-то не возбранялось, но, видите ли, мало кого из тех, кого я приводил (хуй смайлика багровеет для вышеупомянутой острастки, но, не выдерживая несвойственного себе ранее уровня напряжения, всё-таки улыбает дырочку на лиловой залупе. (О, блядь! Поэзия прямо, ёпти!)) всерьёз привлекала перспектива утреннего стояния в очереди как в ванную, так и в сортир.

Во всяком случае, Имярек с этим испытаниями не справлялась, предпочитая ебстись со мной у себя. Да и другие предпочитали на ночь не оставаться. Но и это тоже всё лирика! Так вот.

Когда до проводов родственничков на вокзал (оу-оу, а как, блядь, воспитанный мальчик, на четверть еврёй по той-оной матери, может не проводить, блядь, мамочку на вокзал! Мамочку на вокзал проводить – это ж, ёпти, святое! Я её туда даже, было дело, на кумарях провожал (об этом написано тут) (смайлик делает лужу) оставалось около двух часов, то есть, блядь, практически в последний момент, в моей «материнской квартире» и раздался тот самый телефонный звонок, воспоследовавший после моего разговора с Катиным автоответчиком и определивший в итоге как мою судьбу, так и судьбу, собственно, той квартиры J. Да, конечно, опосредованно. Да, конечно, не сразу…

 

 

XXVII.

 

Да, я понимаю, что у каждого своя правда. (Кстати говоря, я прямо охуеваю порой, называя вещи своими именами (а каббалисты-то знают, как и почему это важно – называть вещи именно своими именами, а ни какими иными, но… большинство людей не знает этого (Коран-forever!)) – охуеваю, говорю, от того, сколь малое всё же количество людей в курсе этой совершенно самоочевидной, на первый взгляд, истины!) Да, повторяю, у каждого своя правда. А я хочу, чтобы правда была одна! Одна на всех! Как победа!

Я хочу этого с самого детства, ещё с тех пор, когда в три-четыре года своих был одержим  жаждой Изобретения и, в частности, искал хоть что-то, что не падало бы на землю. И я знаю, что «я» моё (не та хуйня, что зовётся Макс Гурин, то есть мудовая Пластмассовая Коробочка, а «Я» истинное, которое живо сейчас в моей дочери, да и во многих, по правде сказать, малышкАх) будет возрождаться под самыми разными именами в тисках то одного, то другого пола до тех пор, пока Правда не станет Единой. Единой и Единственной...

Я страстно мечтаю о том времени, когда не будет ни у кого своей правды, потому что Правда может быть только Одна!

И сейчас она одна. А все, кто думает, что она у каждого своя, далеки от неё настолько, насколько далека от правды одна лишь осознанная ложь! Эти люди, хотя их 90, а то и 99 % от всего человечества, глобально не правы, и то, что они считают своею правдой, на самом деле является Кривдой, ибо нет в этом мире ни у кого ничего своего! Нет! Ибо такова Воля Божья!

Я вам больше скажу! Как только кажется кому-то из вас, что у вас что-то СВОЁ получилось – это лишь одно означает! ЛОЖЬ В ВАШЕ СЕРДЦЕ СТУЧИТСЯ (в просторечии, сатана). Вот вам ПРАВДА. И она действительно такова, потому что… она не моя. Она правда вообще. А моя правда… она и внимания-то не стоит; и моего же собственного в первую очередь, потому что она скучна, тупа и вообще на ПОСТном масле хуйня: я хочу жить вечно с одной простой целью – провести с каждой из женщин мира, рождённых от Сотворения до Судного Дня, строго по одной ночи Абсолютной Любви. Впрочем, и этого-то хочу, по сути дела, не я. Во всяком случае, не Макс Гурин.

И ещё важно понимать, что предложение, в коем я излагаю якобы «свою» правду (то есть, как вы понимаете, заведомую ложь, ибо нет в это мире ни у кого ничего своего) о том, что некто якобы «я» хотел бы переспать со всеми «тётками» мира, лишь на первый взгляд написано… на русском языке. На самом деле, это всего лишь омонимическая конструкция, лишь по случайности (коих, как вы знаете, не бывает) складывающаяся в некий осмысленный текст и на русском. Потому как, говоря «я», я имею в виду не совсем то, что можно предположить по незнанию; говоря «хочу», я говорю совсем о другом, чем все остальные люди; слова же «жить» и «вечно» вообще не имеют ничего общего в своём лексическом значении с аналогичными сочетаниями звуков в современном общепринятом русском.

Уяснить же нужно из этой главы хотя бы две простых вещи: во-первых, стремление к Единому «Я» есть стремление к Истине; во-вторых, те, кто отказывается даже попытаться это понять и принять близко к сердцу, будут аннигилированы в случае неиспользования ими трёх шансов на Исправление, ибо такова не моя воля, но Воля Божья. Аминь.

 

 

XXVIII.

 

Как правило, все великие начинания не приводят ни к чему потому, что человек слаб и при этом себялюбив.Человек насквозь лжив, но уверен при этом, что именно его горе настолько, блядь, эксклюзивно, что уж кто-кто, а он-то уж точно, при своих-то, блядь, обстоятельствах, имеет право «временно» потерять своё человеческое лицо, то есть солгать, убить, украсть или просто-напросто отмазаться от очевидной ответственности.

Таких людей следует выявлять, не взирая на дружеские и семейные связи и… предоставлять им шанс к исправлению. В случае же последовательного неиспользования ими трёх таких шансов, их следует беспощадно аннигилировать. Без сожаления. Ибо жалеть тут некого – они не люди, ибо нельзя потерять человеческое лицо временно.

На примитивном бытовом повседневном уровне вся эта лажа проявляется так. Вот договаривается о чём-либо некая группа людей, и все они горячо говорят «Да-да! Обязательно! Договорились! Замётано! А как же иначе!», а потом сначала один из них не делает того, что он обещал, потом другой, потом третий, потому что им вдруг начинает казаться, что их внутренняя ситуация настолько уникальна, что им вот конкретно сейчас это можно, можно нарушить собственное слово и… Великое Начинание уничтожено, как и не было его никогда.

Я глубоко убеждён, что само понятие «форс-мажор» введено в этот мир сатаной, ибо с тех пор, как оно введено, форс-мажор в этом мире не кончается никогда, и Слово более ничего не значит, независимо от того, была ли договорённость письменной или устной. Аннигиляция! Аннигиляция, снова повторю. Только аннигиляция! Зато… никаких форс-мажоров!

Сказано, три шанса на исправление – значит, ТРИ, а никак не два и уж никак не четыре.

Исправился, воспользовался каким-то из этих шансов (хоть первым, хоть третьим – значения не имеет) – честь тебе и хвала!

Не воспользовался, счёл себя самым умным – всё, баста, твоя песенка спета, и всю дорогу фальшивил ты… Прощай, отныне ты – обитатель пламени (Коран-forever!)!

У тебя же была Свобода Выбора! Целых три раза…

(Смайлик достаёт зубочистку J)

 

 

XXIX.

 

Я пришёл, чтобы подтверждать. Это единственное, ради чего стоит жить.

Делать же вид, что ты говоришь что-то новое – некрасиво, потому что нехорошо врать.

Врать же нехорошо потому, что нельзя изобрести велосипед, ибо изобрести нельзя ничего.

Изобретатель – Бог, Человек же – какашка. Три шанса на исправление, я повторяю.

Эх, физиология, физиология – стремящийся к экономии Язык – фразочка шелупони, достигшей высот после того, как к власти временно пришёл сатана.

Я временно прекращаюсь…

 

 

XXX.

 

И вот я сел у себя в комнатке на диван (моя жена и мать нашей дочери впоследствии метко окрестила это комнатку «шкаф») и задумчиво закурил, стряхивая пепел в скорлупку от кокосового ореха, поскольку свою любимую пепельницу, подаренную мне на прошлый Новый Год Катей Живовой вместе с глиняным домиком со словами, кстати: «Я знаю, что тебе очень нужен дом. Вот тебе пока такой, но… ведь он может и подрасти» (примерно так), я разбил в ночь перед отъездом в Гренландию, потому что, как вы помните, нажрался из-за очередного напряга с Тёмной, тогда же, когда я, кажется, целовался в метро с Тёмной-младшей, которая нажралась со мной за компанию из-за совпавших с моими своих напрягов в её отношениях с моим другом и её тогдашним мужем Вовой Афанасьевым. Просто я был неловок в ту ночь по приходу домой, и оная пепельница просто выскользнула у меня из рук. А может, я уж точно не помню, я разбил даже две пепельницы, потому что нёс их одну в другой, чтобы выкинуть бычки сразу из обеих.

Глиняный дом во всей этой катавасии уцелел, и, вы не поверите, действительно через какое-то время подрос (но об этом, как говорится, позже и многое). А вторую пепельницу, если, конечно, я разбил её именно тогда, и если, конечно, именно её, мне подарила на одно из 23-х февралёв (день так называемого защитника отечества, ранее известный как день Красной Армии, традиционный, короче День Мужика) моя тётя, сестра моей мамы, кандидат, блядь, искусствоведения, преподаватель кафедры теории музыки московской консерватории, разбирающаяся в академической музыке существенно хуже меня; во всяком случае, однозначно не любящая её так же нежно и искренне, что при этом, впрочем, вряд ли можно ей поставить в упрёк, ибо что вообще с бабы возьмёшь? (см. стр. 5)

При этом не подумайте, что я хочу оскорбить или унизить Женщину вообще. Безусловно среди вас встречаются порой (правда, всё реже и реже) те, кто умеют любить что-либо нежно и искренне, но… таких мало, и вы сами об этом знаете.

Короче, я сидел и думал, чем бы мне заняться, если, как выяснилось, Кати Живовой дома нет, и следовательно, кофе мы с ней сегодня не пьём.

Но тут… Оу… Короче же говоря, я пишу об этом «но тут» уже второй раз, так что будь уж любезен продолжить! (Это я уже сам себе. Порою нелишне, знаете ли (смайлик шутки ради раздирает себе своими же пальцами рот и поочерёдно наносит точечные удары собственным язычком то в собственный правый, то, собственно, в левый глаз. Оу-оу, ведь у него очень длинный язык! J)

– Привет, – сказал голос в телефонной трубке, – это Даша, Катина подруга, – зачем-то уточнила она, хоть мы виделись множество раз (обо всём этом многое тут: http://www.raz-dva-tri.com/JA-1.doc).

«Оу-оу, – подумал я, – на ловца и зверь, как говорится, бежит!» Ведь через пару часов мне предстояло на целых две-три недели проводить/спровадить всех своих дорогих родственничков во главе с мамой в Болгарию, а двух женщин с третьей в уме мне уже становилось мало J.

– Ой, да я тебя отлично помню! – радостно заверил я Дашу.

– А Катя в Испании, а я эти две недели живу у неё. Я слышала, как ты с автоответчиком разговаривал. А ты, наверное, хотел с ней кофе попить?

– Ну, честно говоря, да!.. 

И тут она сказала что-то, чего я не помню дословно, но смысл был в том, что, во-первых, я всё равно могу прийти к Кате и попить кофе, но уже с ней; во-вторых, у неё депрессия, потому что ей через десять дней исполнится 25, она «старая», не понимает, кто она вообще есть такая и мын. пыр. дыр.; в-третьих, мы можем с ней выпить вовсе даже и не кофе, а по бутылочке пива.

И я пришёл. Ненадолго. Потому что мне предстояло провожать родственников на Киевский вокзал (ведь я ж хороший, блядь, сын!).

Мы поговорили. В тот период я был ещё в силах, несмотря на свою тогда ещё недавнюю героиновую эпопею и пятилетние страдания по Ирину душу. Более того, женские депрессии – это вообще мой профиль J. Даже поныне, а тогда же, говорю, ещё и сил было побольше. Мне действительно иногда кажется, что, вопреки моим собственным устремлениям, именно для этого я в наибольшей степени и рождён.

И, короче, мне стало пора уходить. Поняв это, я сказал: «Это замечательно, что тебе грустно! Ты приходи ко мне завтра в гости! Я тебе своего кота покажу! Он очень большой и пушистый! И зовут его Тристан!»

Я был уверен, что достаточно прозрачно ей на всё намекнул, но она по-прежнему до сих пор утверждает, что на следующий день, 14-го июня 2000-го года, шла ко мне именно что посмотреть кота. Что ж тут скажешь! Странные существа эти женщины – говоришь им что-либо прямым текстом, а они, знай себе, делают вид, что они дурочки J.

 

Мы договорились про завтра, и я проводил всех родственников на Киевский вокзал, и все они уебали, к моей несказанной радости, на черноморский курорт, и ко мне пришла… Дэйзи, и нам совершенно искренне было хорошо друг с другом в ту ночь, и мысленно я уже тогда называл её про себя «моя сложная маленькая», потому что… она действительно была очень маленькая и очень хорошая, и её картинки мне нравились, – она была, помимо всего прочего, юный художник (смайлик смущённо обмакивает кисточку в ближайшую лужицу крови).

А в полдень следующего дня, я проводил Дэйзи, и уже где-то в час ко мне пришла Да.

 

 

XXXI.

 

В произнесении любого из слов всегда есть горечь неизбежной, но весьма удручающей уступки.

Ведь выбирая одно из почти бесконечного множества, ты, вольно или невольно, но всё же отказываешь в жизни всем остальным. По крайней мере, в данный момент.

Это всё потому, что мы существуем во Времени, а существованье в такой хуйне как Время есть печальный, но вполне заслуженный удел всех тех уёбищ, что никогда не сравнятся с Богом. Не заслужил пока большего Человек – оттого и прозябает во времени… до лучших времён. (Смайлик-девочка катает за щекой карамель, одновременно наблюдая, как смайлик-мальчик катает в ладошках собственный смешной хуй.)

Да, я хотел бы одновременно произносить все существующие в мире слова. На всех языках. И одновременно совершать все возможные в мире поступки. Быть одновременно и мужчиной и женщиной; и ребёнком и стариком; и убийцей и жертвой; и, чисто-тупо, и Богом и дьяволом. Хотя все вы, надеюсь, усвоили, что никакого отдельно взятого дьявола нет – он лишь фантазия Бога-Ребёнка, коему тоже вечно хочется всего сразу, но разница между мною и им как раз в том, что Он может себе это позволить. В отличие от меня. Потому что… я уже не ребёнок...

 

 

XXXII.

 

Когда я проснулся в своей широкой кровати, разложенной в моём «шкафу» от стены до стены, и увидел рядом с собою Да, которая уже не спала, я в тот же миг остро почувствовал, что, несмотря на то, что я толком не понимаю, что всё это вообще значит – прекрасно, не подумайте, помня при том, как она тут оказалась J – так или иначе, но я давно уже не чувствовал себя так естественно, как и сам по себе, так и с кем-либо из женщин. Это утро мне понравилось совершенно.

И ещё, подобно тому, как сидение с Ирой на зеленоградском озерце в сентябре 95-го ощущалось мною как ключевое событие моей жизни (что, кстати, с годами не изменилось J) и, подобно тому, как недавнее тогда ночное бдение с Элоун в «казённом доме» (что, кстати, за четыре до того года, как я вспомнил уже потом, было предсказано мне, по обычным картам, некой Таней, клиенткой по текстам) ощущалось мною как последнее и окончательное испытание, последний выбор, который предоставлено было сделать, в отличие от истории с Ирой, уже именно мне – так и в то утро, 15-го июня 2000-го года, я проснулся в одной (и, кстати, в своей J) постели с Да, и понял, что, как бы там ни было, – это по меньшей мере надолго, что это моё, и, мол, не этого ли кто-то из ликов Пластмассовой Коробочки искал всю жизнь. Что с того, что я не понимаю, Любовь это или нет? Важно то, что мне просто было даже неинтересно об этом думать. А просто мне было тепло.

 

 

XXXIII.

 

Извиняюсь, прервусь. Так вот. С некоторых пор мне достоверно известно, что нет ничего более гибельного для «человека обыкновенного», чем направленное на него искреннее великодушие. Поэтому, как ни грустно, я – прирождённый убийца.

Самое ужасное, что я действительно делаю это совершенно искренне, то есть реально от всей души J. Меня так научили; для того меня и создал Бог; для этого я и родился (и активный залог в русском языке в этой теме более неслучаен чем J). Ведь сначала я понял, и это намертво приросло к моему сёрдцу, что великодушие – это круто и супер, и только потом, с годами, в ходе всевозможных, мягко говоря, неприятностей, мне стало ясно, что это убивает...

Но… что самое страшное, когда я понял, что это убивает, я также сразу же понял, что моё великодушие – это моё оружие, а следовательно… Короче, я вооружён и, видит Бог, очень опасен. J Но… не по своей, видите ли, воле. Таким меня создал Он...

К тому же, великодушие гибельно только для обыкновенных людей, коим и так по-любому смерть, ибо у всех был выбор, быть говном или нет, а для людей, в нашем современном уёбищном мире вынужденных выглядеть белыми воронами, – это, напротив, манна небесная, и лишь такие люди дороги мне, ибо только их-то и можно считать людьми.

Поэтому… бойтесь меня (раз не боитесь Бога)! Сортировка началась!

Кто сказал? Я сказал. И это, видит Бог, веско.

 

 

XXXIV.

 

Да оказалась в моей постели и случайно и неслучайно – а что, собственно, может быть банальнее правды-истины? Оригинальности алчущим – забвенье и смерть, если, конечно, это не гении, находящиеся в самом начале пути (смайлик боязливо озирается по сторонам и, успокоившись, спускает шорты и срёт).

Я хотел попить с Катей кофе, а вместо этого с большим удовольствием выебал Да – на Всё Воля Божья! Более того, когда я разговаривал с Катиным автоответчиком, Да подойти не решилась. Потом она подумала пару минут; потом ещё минут пять искала Катину записную книжку, чтобы найти там мой телефонный номер (это был тот самый случай, когда её, в принципе, негативный, навык шариться, где, извините, нельзя, впитанный ею, в прямом смысле слова, с молоком матери и вылившийся впоследствии в систематическое зондирование моего мобильника на предмет поисков там эсэмэсок не от неё, сработал как позитивный (смотря что, впрочем, конечно, иметь в виду J)), и только потом позвонила мне. И я, да, был этому, в общем-то, рад.

Она всегда нравилась мне чем-то, хоть я и не понимал, чем (и вообще всё об этом написано тут: http://www.raz-dva-tri.com/JA-1.doc). Утром, 14-го июня 2000-го года, от меня ушла ночевавшая со мной Дэйзи. Днём же ко мне пришла Да в смешных сабо, которые сейчас мы порою даём нашим гостям.

Мы немного выпили с ней. Потом сходили-купили и выпили ещё. И никто из нас, в общем-то, не был пьян. Но когда ближе к десяти вечера она засобиралась домой, я просто спросил её: «А ты уверена, что тебе обязательно надо ехать домой сегодня?»

– А что мы будем делать? – спросила она и улыбнулась.

– Да что хочешь! – ответил я.

– У нас ничего не получится, – сказала она, немного подумав о том, чего она хочет, – мы слишком хорошо друг друга знаем и всё время будем друг друга смешить.

– А откуда мы можем это знать, если ни разу не пробовали?, – спросил я и ещё через некоторое время добавил, – и потом, скажи мне, а что прям с тобой такого случится, если мы возьмём и просто попробуем?

Она сказала: «На слабО берёшь?» Потом, с небольшой паузой: «Ну, давай попробуем».

Да, я не был уверен, что Да согласится или, впрочем, не помню точно, в чём я не был уверен, но, кажется, я не был готов к тому, что она согласится так быстро. С другой стороны, судя по тому, что я встал, заговорщицки улыбаясь, закрыл дверь на крючок, чтобы не влезла случайно бабушка, и немедленно приступил к «делу», наверное, я всё же жеманюсь, и готов был, на самом-то деле, весьма хорошо и, в общем-то, как мне это свойственно, ко всему J. (Смайлик теребит верхними зубами кожу под нижней губой, дабы удостовериться, что оное место достаточно гладко выбрито.)

Спустя сутки после первого визита Да в мой дом, я проводил её до ближайшего метро «Пушкинская», и она поехала в своё «Выхино». Как и во всех предыдущих случаях моих серьёзных и почти серьёзных отношений с женщинами, после первой ночи мы сразу решили, что больше так не будем; спасибо, мол, друг другу; всё было неплохо, но, пожалуй, лучше не продолжать.

Так, например, когда после нашей с Ирой-Имярек посиделки на берегу зеленоградского озерца с пересчитыванием взлетающих и садящихся в «Шереметьево-2» самолётов мы подходили к её квартире, она сказала: «Только ничего такого не будет, ладно?» «Да, как скажешь» – согласился я. И некоторое время действительно ничего не было. Как раз до тех пор, пока мы просто не легли с ней в постель в режиме чего-то само собой разумеющегося и любили друг друга всю ночь до утра. А дальше вообще всё уже в литературе (http://www.raz-dva-tri.com) описано J.

Так и на этот раз. Мы твёрдо решили, что больше не будем и, самое главное, не расскажем ни о чём Кате (Да почему-то всегда полагала, что Катя, являясь её лучшей подругой, в каком-то смысле держит меня «на чёрный день» (в терминологии же самой Да J)).

Мы расстались у метро, договорились, что, мол, увидимся как-нибудь у Кати, за каким-нибудь кофе совместным.

Где-то через неделю Да позвонила мне и сказала, что, по всей видимости, потеряла у меня свой крестик. Вероятно это произошло в ванной, куда она ходила, пока я досматривал на кухне «Привычку жениться» с Ким Бессинджер и Алеком Болдуиным. Я проверил ванную и действительно нашёл её крестик за стиральной машиной.

– Как тебе его передать? – спросил я.

– Ну-у, например, завтра я буду у Кати. Ты можешь присоединиться. – промурлыкала Да. И я присоединился.

Ушли мы уже вместе. По дороге посидели немного на лавочке на Тверском бульваре, слово за слово поцеловались и я, набравшись банальной наглости, вовремя шепнул ей на ушко одну из тех ненавистных любому мужчине пошлостей, каковые так любят слышать от нас женщины, независимо от своего культурного уровня. «Тогда приезжай завтра утром!» - сказала Да. И я приехал.

Сначала и впрямь приехал утром, часам к девяти. Потом днём уехал, потому что обещал запечь в духовке курицу и отвезти её в больницу к Катиной маме Марье Николавне, – да, такие вот у нас были тогда у всех отношения, – ведь это был последний год ещё XX-го века.

Благополучно исполнив задуманное, я вернулся к Да и, кажется, ушёл утром уже следующего дня.

 

 

XXXV.

 

Как раз в это время я писал свои фортепьянные пьесы, посвящённые целиком Элоун и тому, что творится у меня на душе в связи с тем, что нам не суждено с ней быть вместе и всё такое.

Как известно, пьесы оные получили весьма красноречивое на тогдашний мой взгляд название «Семь печальных векторов без права на уныние». Мне тогда на некоторое время неожиданно стали нравиться длинные названия. Такое что-то из начала 70-х в Европе.

Впоследствии я написал ещё один фортепьянный цикл под названием «Всадники» в количестве четырёх вещиц, то есть строго по Апокалипсису J.

Было это уже весной 2003-го года, когда очень многое изменилось, но… об этом речь впереди. Если кому-то, впрочем, неймётся идите сюда (http://www.raz-dva-tri.com/da.doc), ибо при данной жизни я это издавать не буду, равно как и «Достижение цели» (http://www.raz-dva-tri.com/dostizhenie_tseli.doc).

А пока… …?...

 

 

XXXVI.

 

Я, прям, порою не знаю, как ещё объяснить людям, что то, что я говорю, не кажется мне, а Правда Истинная. Самая-пресамая настоящая!

Да, мне когда-то казалось что-то – то-то казалось тем-то, сё-то казалось чем-то – и всё было когда-то похоже на то, как обычно бывает сие у людей вообще, про которых можно сказать, что вот сначала кому-то там казалось это, а потом, на основе новых, де, впечатлений, стало казаться, там, что-то иное, но… так же, как у людей, всё было у меня до тридцати лет. После тридцати мне перестало что-либо казаться, и я стал знать кое-что наверняка. И новые впечатления стали являться ко мне в тех руслах, которые мною же заведомо определялись. В это трудно поверить только тому, кто ещё либо до этого не дорос, либо не суждено ему этого вовсе J. Что тут скажешь? Такие люди просто должны знать своё место. Видите ли, на всё воля божья, и место своё нужно знать – вот и всё.

Я, прям, не знаю порой, как сказать, чтобы поняли все, что в существовании отдельных человеческих личностей нет более никакой необходимости. Это был совершенно тупиковый путь. Неужели есть кто-то, кто может оспорить это? Разве не видит каждый из вас, что Конец Времён… наступил, и выхода нет больше нигде. Никакая из очевидных проблем, что ни возьми, свою ли семейную жизнь, работу ли или весь тот бред-голограмму, что показывают в теленовостях, заведомо не имеет решения. Это так для того, чтобы постепенно все поняли всё. Выбора ни у кого нет. И все поколения, что были до, были для того, чтобы настал наконец момент, когда все поняли бы, что, мягко говоря, «всем спасибо». Вам кажется, что это слишком парадоксально, чтобы быть истинной правдой? А как же тогда догмат о непознаваемости замысла Творца Человеком? И не ебать ли нас с вами с нашими/вашими представлениями о том, что парадоксально, а что в порядке вещей? (Впрочем, это вообще риторический вопрос.)

Я ещё раз повторяю медленно и внятно: в существовании отдельных человеческих личностей нет больше никакой необходимости.

Конечно, скажете вы, даже если и нет необходимости, то ведь помимо необходимости есть ещё и просто Красота! Но в существовании отдельных человеческих личностей нет так же и красоты! Скотства хоть отбавляй, а красоты, увы, нет J. А всё кроме красоты или необходимости – вообще чепуха; в лучшем случае, сопли пустые и липкие. Может быть в существовании человеческих личностей по отдельности есть нечто дарящее хоть кому-либо элементарное удовольствие? Увы, и этого не скажешь…

То есть до определённого времени, точнее сказать, до определённого возраста (и то всё начинается с трагедии собственных родов!), но потом, увы, нет. Поэтому-то я и говорю, что в том, что все поколения, бывшие до нас, были лишь для того, чтобы настал момент, когда все поймут, что существование в прежнем качестве более не имеет смысла, что-то парадоксальное есть только на первый, нечаянно брошенный и мутный, к тому же, взгляд, а есть в этом, напротив, большой и высокий смысл!.. Кто мне сказал? Господь Бог мне сказал. Да, именно мне и совершенно отчётливо. Вам не сказал? Ну так и слушайте меня! J

И потом это было бы просто и элементарно честно, если б все люди стали Единой Нераздельной Сущностью, Абсолютной Точкой. Это было бы именно просто честно и просто справедливо, потому что в ситуации, когда люди разделены на отдельные личности, одни из них неминуемо оказываются в более выигрышном, а другие – в проигрышном положениях, а это уже совершенно недопустимо. И не надо мне тут хуйни говорить, что, мол, это и есть ЗАКОН. Сатаны это закон, а не Бога, а ваши сомнения в этом – всего лишь продукт внедрённых им технологий. А все, кто не понимает этого – пустышки! Ей же ей!

Ну и хватит пока об этом…

XXXVII.

 

Прямо скажу, в нашу первую ночь с Анной я не воспользовался презервативом вовсе не из-за свойственной некоторым мужчинам реально не имеющей оправданья беспечности и вовсе не потому, скажем, что не предполагал, что близость оная состоится. Напротив, выезжая к ней в гости сразу по прилёту из Гренландии, не успев толком всласть нагруститься об утраченной мною Элоун, что, де, никогда уж не станет моей (и всё такое J), я твёрдо решил для себя, что пересплю с Анной сегодня или уже никогда. И в какой-то степени я почти точно знал, что если не получится с первого захода, скорее всего мне придётся рассказать ей об этой истории, и уж тогда всё случится наверняка, потому как нет в мире женщин, самой сильной страстью которых не была бы банальная ревность.

Женщины могут сколько угодно говорить, что нет, они не такие, или же насколько эта самая ревность и впрямь банальна, но… работает это безотказно. Так например, вас могут не любить вовсе, но ревновать. Ревновать настольно сильно, что даже пойти в связи с этим «банальным» чувством на такие шаги, о каких мы, милые зайчики с хуем, не могли бы даже мечтать и в самых своих смелых снах, не возбуди мы в них подобных страстей.

Нет, говорю, я не воспользовался презервативом в нашу первую ночь не поэтому. Просто… Просто… Просто, что бы я тут ни писал, я некогда любил Анну, да и сейчас я не могу нет-нет, да не отмечать про себя, что всё же она поразительно прекрасна. Поэтому мне показалось, что если при нашей близости обнаружится, что презерватив был у меня заготовлен с самого начала, то ей станет ясно, что я с самого же начала не сомневался в собственной победе (а Анна, повторюсь любит/любила, чтоб её покоряли), а это уже – то, что она вся у меня на ладони, как и любая другая/другой женщина/человек – может чисто-тупо по-человечьи обидеть её. Вот, собственно, каким моральным уродом воспитали меня в моей бабской материнской семье!.. J То есть чисто-тупо у меня реально были перепутаны все контакты – где нужен был «плюс», стоял «минус» и наоборот. Ну-у… на всё воля божья – что тут скажешь! Бог сказал – ты сделал. Вот и вся хуйня. Да кто сказал, что это просто?

И мне было очень хорошо с ней. А в последний момент я, да, почувствовал, что хочу от неё ребёнка и… не стал спрашивать её мнения.

И она разобиделась на меня. И у нас снова началась продолжительная размолвка. 

Целый месяц мы осторожно встречались с ней и просто пили пиво или разговаривали о чём угодно другом. Иногда я приезжал к ней в гости, и мы просто пили чай. Как-то раз заехала даже она, но быстро заторопилась домой, сославшись на необходимость вечерней прогулки с собакой. Но однажды…

Я уже говорил, что до определённого возраста Анна, как и большинство Водолеев, была страстной любительницей всяко разных спонтанных порывов: внезапных ночных звонков, прогулок; неожиданных, но немедленных сборов и уходов в походы; перемещений автостопом в Крым и прочего экстремального досуга. Правда, в отличие от преуспевшей в том Да, она ни разу не прыгала с парашютом, но… вероятно лишь потому, что экстрима с лихвой хватало ей на земле. Такие вот разные они воздухи – Близнецы с Водолеями-то. (Смайлик пускает газы, но пытается обратить всё в шутку J.)

И вот часа в четыре одного из июльских утр 2000-го года мне позвонила Анна. Короче говоря, эта история, на мой же взгляд, лучше мною же изложена в форме стихотворной – тем более, что, как говорится, по горячим следам:

Я ещё раз повторяю, Анна никогда не любила меня. Нет-нет, она всегда относилась и относится ко мне хорошо. Даже больше скажу: кажется, пару раз из наших и без того немногочисленных встреч ей действительно было очень неплохо в постели со мной (впрочем, тут многие из мужчин легко могут, и это реально довольно часто с ними случается, обольстится на свой счёт), но… нет, это не было любовью с её стороны, да и не могло ею быть.

Я не скажу, что уж прям не во вкусе Анны, хотя и это отчасти так, но… как бы я ни выглядел, в любом случае, я старше её всего на два года, а это… для неё мало. И скорей всего женщины всё же делятся лишь на две группы: одни из них любят мужчин, которые их старше, а другие любят мужчин, которые их младше, но… до этого надо уже дорасти, как в переносном, так и в прямом смысле слова (J). И действительно, жизнь показывает, что некоторые свободомыслящие барышни, время от времени, в зависимости от этапа своего жизненного пути, мигрируют из одной группы в другую.

С мужчинами же всё несколько иначе, но об этом мне и говорить, на данный, по крайней мере, момент, лень. Скажу лишь, что почти все без исключений мужчины с особой нежностью, кою так ценят порою женщины, относятся лишь к тем, кто их всё-таки старше, о чём, как правило, и не догадываются до определённого, опять же, возраста, женщины. Но… в основе этой трогательности у мужчин лежит всё та же сублимированная врождённая агрессивность, подсознательно направленная на образ матери, нанёсшей любому из нас травму физического рождения...

Просто в глубине души каждый мужчина знает, что по-настоящему убивает только великодушие и забота J. И любая Любовь – это медленное Убийство того, кого ты любишь. Хотя бы уже самим фактом твоего присутствия в его/её жизни. Ибо смертоносно любое знание. Каждый человек, которого ты знаешь, а тем более любишь, несёт тебе смерть, а ты несёшь смерть каждому, кто знает и любит тебя. Но… только… Смерть – это и есть высшая награда от Господа Миров… Потому что таким образом он наконец… отпускает тебя…

Поэтому и нет ничего выше Любви!.. Аминь!..

 

 

XXXVIII.

 

Люди! Выхода нет! До тех пор, пока мы остаёмся людьми… До тех пор, пока есть эта ёбаная совокупность «я» и «ты», никогда ничего не изменится, никогда ничего ни у кого всерьёз не получится – я не понимаю, как это может быть непонятно! Да и потом, ведь это же просто нечестно! А ведь изменить такое положение вещей возможно физически…

Люди, выхода нет! Точнее, выход только один. Грань между «я» и любым из «ты» должна быть стёрта, преодолена, нивелирована – в этом, и только в этом Промысел Божий. Всё, что подаётся и подавалось в виде Божьего Промысла – только частные случаи ЭТОГО, и никогда не было по-другому.

Я говорю это прямым текстом, хотя почти уверен, что уж чем-чем, а прямым текстом давно уже никто ничего не понимает и никогда не поймёт, пока все не станут Единым «Я». И это «Я» и будет Я Господа Миров. Честное слово!

То есть, конечно, сатане временно позволено было утвердить в мире ёбаный и чисто внешний плюрализм мнений, и если вам, согласно ёбаному этому плюрализму, нравится жрать собственное говно, то конечно жрите его и дальше (говно – вопрос! J), но не говорите потом на Страшном Суде, что вам не показывали дорогу к Свету, прямой к Нему путь… Аминь.

 

 

XXXIX.

 

Подумайте сами, что может почувствовать молодой мужчина 27-ми лет отроду, когда ему реально впервые в жизни заявляют, что... беременны от него. Для полноты картины добавьте к этому то, что мужчина этот, сравнительно молодой, уже был дважды официально женат и в первом своём браке частенько вынужден был надевать на своё, извините, достоинство по два совковых, «проверенных электроникой», презерватива (то есть, называя вещи своими именами, регулярно класть на своё достоинство хуй J) – ведь именно до такой степени от него не хотела ребёнка его первая жена. Прикинули? J

Ну, удивление – это ещё мягко сказано. Это была сложная гамма чувств: и радость, и недоверие, и ужас, и, короче говоря, мын.пыр.дыр.. И, конечно, девушкой, объявившей подобное, была никто иная как Дэйзи.

Она сказала мне об этом ночью, а утром я уже смог ответить ей что-то внятное. Сказал я обычное мужское дерьмо, что, мол, отец у ребёнка будет, а вот жениться нам всё-таки не стоит. И сказать это мне посчастливилось достаточно веско. И вроде бы достаточно деликатно, между делом, удалось мне осведомиться у Дэйзи, уверена ли она, что это от меня. Она, разумеется, сказала «да».

Конечно, она могла бы сказать это при абсолютно любом раскладе, но… короче, я почему-то поверил ей. Искренне и глубоко. Может быть потому, что хотел в это поверить, да и вообще много, что здесь можно сказать – только важно ли это? Недостаточно ли того, что я просто поверил и всё? Ведь если ты веришь во что-то, то только это и правда.

Короче, видите ли, вообще говоря, мне трудно писать обо всём этом подробно. Видите ли, я всё-таки, сколь меня ни вращай, человек, и кое-что воспринимаю по-прежнему остро. В особенности, если недосыпаю (смайлик силится улыбнуться дырочкой на залупе, но она кровоточит – ей, видите ли, не до смеха), а недосыпаю я последние года три. Так например, Льву Толстому подобно, если верить, конечно, апокрифам Ювачёва (в просторечии – Хармс), я очень люблю детей. Гораздо больше кого бы то ни было в этом мире – вот такие вот сопли-с. Сегодня я относительно выспался (дочерь на несколько дней уехала к бабушке-тёще) и могу говорить об этом вполне спокойно, время от времени даже выделяя из себя всякие мудацкие смайлики. Дети – это Бог, видите ли. (Надо будет провести на досуге гематрическую (À)).

Кроме прочего, в то лето мне действительно было можно всё. На самом деле. Почему мне было позволено это? А это всё к Господу Богу. Аллах наделяет своей милостью, кого хочет и наказывает, кого пожелает J. Закон – это то, что «думает» об этом Он, а не то, что «понимают» под Законом люди. Ну и конечно, Он не ведёт Прямым Путём несправедливых людей.

Элоун проявила наибольшее участие в этой моей истории. «У нас осталось множество детских вещей! Так что обращайся, я тебе помогу!» Ах, Элоун… Если бы знали, как она прекрасна! И если бы вы знали, как прекрасны все женщины, с которыми мне доводилось интимно общаться! За исключением, пожалуй… Ну да ладно, не будем J. Просто очень там много комплексов, очень мало реальных умений и знаний; очень мало пережито и перечувствовано, да и вообще… лишение девственности – не мой профиль. И, в общем, не будем об этом.

Утром, 15-го июня 2000-го года, когда Да, впервые оставшаяся у меня на ночь, пошла в ванную, где, как известно, временно потеряла свой крест, в моей комнате раздался телефонный звонок. «Возьми, пожалуйста, бумагу и ручку!» – сказала Элоун, а это была она. Я взял, и она сообщила мне, что этой ночью имело место полнолуние, и продиктовала мне написанный ею верлибр, посвящённый нам с ней.

Она звонила с дачи, где всё лето ей предстояло сидеть с двумя своими детьми. Верлибр впоследствии потерялся…

Кажется, это был даже не просто верлибр, но целый акростих. Я не помню слОва, которое там слагалось. Прости меня, Господи... Я говорю это искренне. Надеюсь, это СЛОВО не было моим именем. Впрочем, я не уверен… J

 

 

XL.

 

На всё воля божья. На всё воля божья. На всё воля божья. На всё воля божья. На всё воля божья. На всё воля божья. Сегодня 1-е ноября 2006-го года. Это имеет смысл. На всё воля божья...

 

 

XLI.

 

А потом всё получилось, короче так. Ну то есть я не сказал бы, что это будет совсем уж коротко. Но… в любом случае, я не заставляю никого переживать со мной мою жизнь уж прямо минуту в минуту J. Я вообще просто иду себе Дорогой Своей, потому как на всё Воля Божья (кто до сих пор не понял – у того ещё два шанса на исправление, ибо чтение данной книги – шанс первый. Впрочем, как знать, возможно для кого-то и третий, то есть последний (смайлик облизывает засохший грифель)). Просто кто хочет, может присоединиться. Вот и всё.

Случилось так, что у Кости Аджера, некогда основавшего проект «e69» (ну-у, это такая спонтанная , близкая к фри-джазу, импровизация с участием Костиного саксофона, терменвокса в лице Яны Аксёновой и всяких аналоговых синтюков в лице, извините, меня)  праздновал  своё тридцатилетие, чуть не последний, кстати, свой день рождения в бездетном состоянии.

Я пришёл туда. Все мы основательно, хоть и без лишних эксцессов, выпили; пошли на балкон с Валерой Деревянским, нашим тогдашним барабанщиком (с ним, кстати, спустя пару месяцев мы с «e69» и ездили в Австрию) и решили поехать к нему на улицу Соломенной Сторожки, где у них с «Улитками» была репетиционная база. Поехать, разумеется, не просто так, а прихватив с собой парочку Костиных гостьей… J

До сих пор не помню, была ли на том Костином дне рождения прекрасная Марина Николавна, завуч одной из лучших в мире школ, где в последние пять лет я подвязался работать я (что нельзя, конечно, к счастью, назвать единственным моим занятием в жизни) – у меня реально выпало сие из сознанья, хотя… предварительно, впрочем, туда как-то... впало J. Пожалуй, у этого смутного воспоминания есть нечто общее с историей о поцелуе в метро с Тёмной-младшей, тогдашней женой нашего тогдашнего басиста Вовы Афанасьевы, каковой поцелуй то ли был, то ли всё-таки нет – не могу поручиться ни за то, ни другое. (Смайлик недоумённо пожимает плечьми.)

Дело в том, что тогда я ещё не работал в школе, в которой работает завучем Прекрасная Марина Николавна, с которой так хорошо, как выяснилось позже, сидеть в курилке на переменках или в «окнах» и говорить то о Беринге, то о парадоксальности некоторых правил русского языка, то о Коране, то о «Звёздных войнах», то о тупости отечественных пожарных, то о пионерах-героях, святых нашего с нею детства. Ведь мы оба с ней были и пионерами, и комсомольцами; Николавна, кажется, даже успела побывать комсоргом, а я выпускал оппозиционную стенгазету «Лик», за что меня, в дань тогдашнему времени, временно же обласкавшему тогда оппозиционеров и диссидентов, немедленно выдвинули в «учком» школы.

Факт тот, что тогда я не был ещё знаком с Николавной, но, в принципе, её присутствие там, на том Костином юбилее, было весьма вероятно, ибо она уже тогда была приятельницей Костиной супруги, а когда, спустя два года, я пришёл работать в школу и узнал Николавну уже в качестве завуча, я точно знал, что мы с ней видимся не впервые. И как это, спрашивается, возможно, если её не было на том дне рожденья в июле 2000-го?

Так вот. Мы с Деревянским вознамерились захватить пару девиц и поехать к нему на базу, расположенную на улице Соломенной Сторожки.

Находилась оная база в соседнем доме с многоэтажной башней, в которой жили друзья Иры-Имярек, у коих она останавливалась в далёком уже тогда, а тем паче поныне, 1998-м, потому как к тому времени она уже давно развелась со своим мужем, а их дом в Зеленограде, где располагалась их «двушка» (в коей и прошла наша с ней первая ночь) и вовсе разрушили до самого основания; другой же дом, где Ире причиталась комнатка в коммуналке, тогда ещё не успели достроить.

Так вот. Мы с Деревянским вознамерились уж было всё это содеять, то есть попросту организовать «блядки». И первой, к кому я, помнится, обратился, была Марина. Она, конечно, не сказала ничего типа: «Ах, что вы! Как вы могли? Проказник!», но отказалась достаточно недвусмысленно. «Жалко. Прикольная девка!» – подумал ещё, помнится, я. А может, как я уже говорил, это была и не она. Но тогда кто?!. J

Да уж, такая вот, Марина Николавна, «Метель» ибн Пушкин...

Две другие девицы практически согласились, но тут, кажется, подошла… Яна и сказала, что поедет с нами. Тут-то девицы и откололись и, короче, несолоно нахлебавшись, мы поехали в Солёную Сторожку втроём.

Блядок не вышло. Всю ночь Валера обучал Яну азам игры на ударной установке и, к слову сказать, не вполне безуспешно, ибо Яна – таки да, музыкант. Ну и ещё мы, знай себе, пить продолжали.

По дороге я, уж вы меня простите, поведал Валере и Яне историю нашей с Дэйзи беременности, прости меня, господи. Яна воздержалась от каких-либо комментариев. Валера же сказал то, что меня удивило и то, чего я уж никак не ожидал услышать именно от него. При этом надо понимать, что барабанщик – это, извините, упругое сердце любого музыкального коллектива, который считает для себя, так или иначе, но необходимым использовать данный инструмент в принципе. Валера сказал так: «Макс! Да ты чего! Ведь это же твой ребёнок! Ты понимаешь? Ведь это же твой ребёнок!..»

Да, для недавно обретённой новой проформы, я некоторое время повозражал ему; как говорится, мягко, но жёстко. А через несколько дней… Через несколько дней я предложил Дэйзи, как говорится, руку и сердце...

Произошло это на Сретенском бульваре. Сначала она спросила, а уверен ли я в том, что сам только что предложил. Потом она сказала мне, что она – не инкубатор, и, в общем, такой уж острой необходимости в создании уж прямо семьи нет. А потом она ещё немного подумала и сказала, что она считает, что надо снимать квартиру и жить при этом следует в центре. Я согласился… J

 

 

XLII.

 

Мягко говоря, для того, чтобы что-либо оценивать, надо находиться как минимум на том же уровне развития, что и тот, кто создал то, что предлагается вам в данный момент в к оценке. (Да и предлагается ли?) Это я так, естественно; к слову. К слову, в общем-то, обо всём, ну и к тому, разумеется, что, очень извиняюсь, конечно, и всё такое, но вот, мол, так, мол, и так, блядь, не много ли, короче глаголя, чести? J

И ведь выход, мягко говоря, есть. Просто не должно быть никакой разницы между тем, кто сказал и… кто оценивает. Просто тот, кто создал и тот, кто оценивает – должны быть Одним. Единым Целым!..

Да, само собой, что в этом случае сама же собой отпадает за ненадобностью сама необходимость как Творения, так и Оценки. Но… что вас тут, собственно, не устраивает? Да? Правда? А если подумать? А если быть с самим собой честным? (В последний-то раз J)

Каковы минусы такой ситуации, при которой Творящее и Воспринимающее становятся Единым Целым и как бы, если вспомнить химическую терминологию, нейтрализуют друг друга? Они очевидны: не шибко умным становится скучно жить, и из их существования в облике, данном им Господом Миров (на то время, пока не явлюсь «Я»), то есть в облике не шибко умных и, как правило, не шибко добрых людей, окончательно исчезает всякий смысл, которого, в сущности-то, с точки зрения людей умных и, как правило, более при этом душевных, добрых   и отзывчивых, в общем-то, и не было там отродясь. Так что, по здравому размышлению, данный минус – скорее, есть плюс.

Ещё более очевидным плюсом является то, что при таком раскладе, то есть при взаимонейтрализации Субъекта и Объекта, мягко же говоря, полностью исчезает… Боль... Любая… Равно как и Время, Пространство, Небо, Земля и прочее. В тот момент, когда осуществляется Взаимонейтрализация Я и не-Я, Человека и Бога, Земли и Небес, мир становится Идеальной Точкой, а Идеальная Точка – это Её Отсутствие, то есть Сверхприсутствие внутри самой себя, кроме которой ничего нет. Ничего более, что можно было бы назвать Сущим.

Это и будут те самые новые небеса и новая земля, обещанные всеми писаниями мира.

Я знаю это точно. Хотя никто из тех, кто не является мной, неспособен это понять. Понять – это значит стать «Мной», то есть Абсолютной Точкой.

Кто сказал, что это невозможно? Ведь мне же удалось стать Собой! (Смайлик закрывает Тетрадку Судеб J.)

 

 

XLIII.

 

Да сидела у себя на балконе, то есть на балконе своих родителей, в очень-очень коротком халатике; курила свой тогда ещё, кажется, «Честерфильд», время от времени намереваясь заплакать, но всякий раз удерживаясь и говоря вместо этого: «Сейчас-сейчас, я сопли пожую немного и успокоюсь».

Потом мы оба докурили, и Да пошла мыть пепельницу. Её мама, по официальной версии, не знала, что её дочь курит последние десять лет.

– Неужели ты думаешь, что мама не знает, что ты куришь? – спросил я.

– Это неважно. Наверное, знает, но я не буду никогда при ней курить. – сказала Да.

– Какая тогда разница? – спросил я и опять закурил.

– Разница есть, – возразила Да, – ты же ведь женишься на Дейзи потому, что она ждёт от тебя ребёнка...

Это меня убедило.

Этой ночью мы «играли» с ней в «последний раз». По Станиславскому. То есть будучи искренне убеждёнными в том, что это действительно так.

Было хорошо. Я люблю, когда Женщина время от времени оказывается сверху. Ибо все мужчины, да и вообще все люди, ленивы, а всяко-разные Эвересты успешно штурмуются нами лишь потому, что хитрые девки ставят нас в такие условия. О да, девки хитры. Они умудряются даже сами верить, – опять же, по Станиславскому – (Смайлик надувает щёчки и хлопает себя по ним окровавленными ладошками. С шумом выходит воздух! J), что секс, в первую очередь, нужен мужчинам, что, конечно же, в точности наоборот. Сами подумайте! Сравните, к примеру, среднестатистический женский оргазм и мужской – да было бы за что нам бороться! J

Мы попили с Да кофе, и я ушёл, полагая, что навсегда. А она пошла пить с подружкой в Кусково; типа, оплакивать наше с ней расставание.

Ну, кажется, на прощанье мы сказали друг другу, что увидимся как-нибудь, у Кати. Когда-нибудь...

Ну да, мне было несколько грустно. До некоторой же степени печаль моя, впрочем, была светла. Ведь вопреки мнению обо мне некоторых сомнительных граждан, с коими я довольно безуспешно пробовал иметь некогда какие-либо серьёзные общие дела, у меня есть одно истинное призвание: исполнять то, что воспринимается мной самим как мой Долг.

Стих четвёртый.

Ты позвонила в четыре утра
и сказала, что устала пить пиво с Серёжей…
Сказала, что через сорок минут приедешь;
сказала, что встретимся у моего «ларька»
на пересечении Бронных улиц…

Я вышел тебя встречать,
заранее смирившись с тем,
что, возможно, Серёжа сядет к тебе «на хвоста».
ведь от тебя всего можно ждать!
но в этот раз у тебя хватило…

Выбравшись из помятой «шестёрки»,
ты устремилась ко мне,
но сразу сказала,
что сейчас мы немного погуляем до открытия метро,
и ты поедешь домой…
«Ну, конечно!..» – подумал я…

Потом мы ещё выпили,
пошли в сквер,
ты полезла на крышу беседки,
а потом легла на траву
и восторженно устремила взор в утреннее московское небо…

Я сказал, что лучшее метро находится у меня дома,
апеллируя к недавней рекламе растворимого кофе…

Ты спросила, какое именно.
- Обыкновенное, среднего рода. – спровоцировал я.
- Меньше, чем на мужское, я не согласна! – сказала ты,
и мы пошли ко мне, где катались на метро до полудня…

Через несколько дней ты опять загрустила…
Причины грусти твоей мне неведомы,
а если ведомы, то, как правило, непонятны,
потому что, видит бог, мы с тобой очень похожи,
и я не понимаю, хули выёбываться
и ебать себе самоей мозгА!
Ведь и без твоих дополнительных усилий к тому
Жизнь ещё не раз тебе в этом поможет!..

Я пытался как-то тебя успокоить.
Даже пару раз ещё успокаивал тебя я «как следует»,
(как, в свою очередь, выразилась во время своё героиня первого стишка,
которая так меня впоследствии заебала,
что пришлось сказать мне об этом вслух),
но… всё было тщетно.

В конце концов, я, ты пойми,
Волшебная моя Некто,
я сказочно заебался страдать!
И я совершил-таки очередной мудрый поступок;
когда мне снова стало плохо и больно с тобой,
я пошёл наконец туда, где мне хорошо…
(Раньше почему-то совесть не дозволяла.)

В современном языке есть такая конструкция:
«мы расстались…»
Вряд ли это применимо к нам с тобой в полном смысле,
но более мы не спим с тобой вместе.
Я опять-таки помню всё…

Я помню, как писал тебе письма,
которые тебе нравилось получать;
я помню, как не спал опять ночи,
сходя по тебе с ума
(разумеется, в меру возможностей
своей изнасилованной предыдущими искусницами душонки);
помню первый поцелуй двух охуевших от жизни существ,
а именно нас с тобой…

И я, конечно, прошу прощения за наш первый раз,
когда я не нашёл в себе сил в «нужный момент»
покинуть твое гостеприимное лоно,
но и ты…

 

Впрочем, позже, по-моему я больше тебя не расстраивал;
да ты и поныне меня «вдохновляешь»,
только это «без мазы»,
потому что Любовь с тобой –
это бессмысленно, беспощадно и больно,
а я хочу, чтобы было мне, наконец, хорошо!..

 

Прости меня.
Видимо, ещё долгое время
при одном взгляде на тебя,
будет приходить в волненье мой хуй,
но это не суть…
В конце концов, кто кому из нас с ним Хозяин?!.
Переживём как-нибудь.
Мне по-прежнему мой хуй – не указ!
Да и мало ли на земле объективно красивых женщин!..

Вот и правда тебе моя о тебе…
О том, что я действительно думаю.
Видит бог, только таким способом я мог её высказать,
Потому как при нашем общении тет-а-тет
не могу думать ни о чём, кроме как о сексе с тобой…

Это тоже правда… За это тоже прости…
До свиданья, моя Волшебная Зимняя Сказка,
так и не ставшая моей до конца…
(В этом ты молодец, право слово!..)

Сегодня, после совместной работы,
ты сказала, что это… э-э… типа того…
…тоже заебалась страдать.
сказала, что хочешь срочно устроить свою личную жизнь.
что тоже хочешь, чтобы просто было тебе хорошо;
что даже если сама не будешь любить,
готова на очень многое ради того,
кто будет любить тебя, и с кем будет тебе искомое «хорошо»…

Короче говоря, как я понял,
тоже ты заебалась страдать;
поняла наконец, что не надо гнать от себя тех,
кто послан тебе во спасение;
что не надо ебать мозгА ни себе ни людям!
Поняла, что «тихое добро» – это круто,
А латинские сериалы – собачья хуйня!..

Рад буду, если это не окажется
твоим очередным горячечным бредом.
Надеюсь на твоё лучшее!


25 августа 2000.