Макс Гурин

Роман, написанный в общественном транспорте

 

(На правах исповеди)

Купить

"живую"

книгу:

Часть

Третья

«Учёные брахманы, – говорит сэр Уильям Джонс, – утверждают, что пять условий необходимы, чтобы создать действительную «пурану»:

      1. Анализ сотворения материи в целом..

      2. Анализ сотворения или производства второстепенных материальных или духовных существ.

      3. Краткое хронологическое изложение великих периодов мировой истории.

      4. Краткое генеалогическое изложение главных семейств, царствовавших над страной.

      5. Наконец, жизнеописание какого-либо великого человека в отдельности».

Возвращение

I.

 

Я уже достаточно расслабил её задушевной беседой. От вина она отказалась. Я же время от времени пил водку. Честно признаться, уже вторые сутки с небольшими перерывами на сон.

Она рассказала, как её на самом деле зовут, сколько лет её маленькой дочке. Она начала по моей просьбе рассказывать уже что-то ещё, и тут довольно жёстко, но как бы всё-таки между делом, я сказал: «Сними-ка блузку, пожалуйста!» и закурил.

Она улыбнулась с лёгким удивлением, но я повторил свою просьбу. Она сняла. «Лифчик тоже…» Она улыбнулась снова и выполнила приказ. На меня в той же смущённой улыбке уставились глазки её коричневых и уже напряжённых сосков. Мы продолжили нашу беседу. Я не спешил.

Она полагала, что я пригласил её на ночь. Мы договорились на 250 против её обычных 200-т – иначе она кочевряжилась.  В кошельке у меня было ровно 10, а вовсе не 250. Я пригласил её, чтобы… убить. И вообще не собирался ей ничего платить в принципе. С таким же успехом я мог бы сказать, что дам ей пятьсот или штуку. Женщины – существа самовлюблённые, и обычно не чувствуют никакого подвоха, когда их вдруг оценивают неправдоподобно выше, чем «это» обычно стоит. Ведь каждая из них уверена, что она непревзойдённо прекрасна – кто знает, а вдруг он тот самый мужчина, что с её точки зрения всего лишь оценил её по достоинству!..

Вариантов у меня было несколько. Я знал одно, если кто-то хочет кого-то убить, то это значит также и то, что кому-то действительно пришёл срок. Ведь Бог работает оптом, и Ему есть дело до каждого. Кому-то уготована роль Палача, а кому-то – роль Жертвы, и эти пары определены ещё задолго до их рожденья на свет. Бог никогда не совершает ошибок. Если я решил кого-то убить, значит ему просто пора, и от меня тут, в общем-то, уже ничего не зависит.

Я сказал трём девкам, сколько я им заплачу. Все три сказали, что сейчас подумают и перезвонят. Перезвонила одна.

Теперь она сидела передо мной с голыми сиськами и рассказывала что-то о своей жизни, а я сквозь лёгкие летние брючки небрежно теребил ей промежность.

– Ну что, Вика, иди в ванну! – сказал я…

Мы уже лежали в постели. Я попросил её повернуться на живот. Когда она сделала это, я сел ей на ноги и завёл её руки ей за спину. Одну её кисть я довольно проворно просунул в заранее заготовленную петлю на белом шнурке, выдернутом из кроссовка Да, и стал оставшейся частью шнурка приматывать другую её кисть к той, что оказалась в петле. Вика вскрикнула и попыталась вывернуться. Я позволил ей сделать это.

– Андрюша, зачем это тебе? – спросила она, сев на кровати и немного отодвинувшись от меня.

– Мне… это очень нужно… – совершенно честно ответил ей я. Она немного подумала и сказала:

– У моей подруги есть парень, который тоже это любит…

Договорив, она улыбнулась довольно натянуто и… протянула мне обе своих руки, на одной из которых уже была затянута петля.

Определённо мне хотелось, чтоб она была меня старше лет на десять – как Имярек. Вика была меня старше только на шесть. Как моя вторая жена и… как Элоун. Даже в их внешности было, пожалуй, что-то общее. Сосков Элоун я никогда не видел. Викины соски мне нравились.

Я сходил на балкон, принёс две бельевые прищепки и прикрепил их к этим самым её напряжённым соскам. Она немного поморщилась, но снова сделала над собой усилие и улыбнулась.

Да, я сказал ей другой этаж и другой номер квартиры, а потом встретил её у подъезда, чтоб она не звонила в чужой домофон. На нашей входной двери в то время не было ещё номера – просто железная дверь, обитая чёрным дерматином. У соседей, по счастливому совпадению, тоже не было номера. Выйдя из лифта, она реально не знала, на каком она этаже. Я попросил её отвернуться, когда нажимал кнопку, сославшись на то, что клиентам тоже есть чего опасаться.

Поскольку я встречал её у подъезда, я точно знал, что она одна и скорее всего приехала не на тачке, и уж точно без какой-либо охраны.

В глубине души, в своих эротических грёзах, я мечтал об этом, наверное, лет с четырёх-пяти. Сейчас мне было тридцать. Месяц назад я вернулся из Харькова, а Да накануне уехала на дачу к своим родителям. Вернуться она должна была только на следующий день.

Я немного полизал Викину дырочку, чтоб она дала сок и вообще смазалась как-то внутри, и сунул в неё разом четыре пальца. Вика сделала глубокий вдох, но снова попыталась улыбнуться.

– Что ты сейчас чувствуешь? – спросил я, активно шевеля пальцами у неё во влагалище.

– Мне… приятно… – проговорила Вика со связанными за спиной руками и ещё раз затравленно улыбнулась.

 

 

II.

 

Я вернулся в Вавилон в понедельник, 7-го июля, в день рождения основателя ансамбля спонтанной импровизации «e69» Кости Аджера – кстати, единственного человека, пожелавшего мне счастливого пути в день моего отъезда в Харьков J. Я завёз к маме вещи, а уже вечером мы встретились с Да.

Мы провели с ней сложную и трогательную беседу возле открытого канализационного люка на огромном поле под нашим балконом (как раз в этот люк я потом и собирался выкинуть Викино тело).

Да очень смешно делала вид, что заставляет меня себя уговаривать. Я подыгрывал ей. Зная её непростой характер, я понимал, насколько глубокую внутреннюю работу проделала она над собой в эти четыре месяца, что мы были не вместе. Врать не буду, я был удовлетворён полностью, а сверх того, что я считаю необходимым, я никогда ни от кого ничего не требую. Необходимого же при этом, право, не так уж много J. Она сделала выводы, я сделал выводы – всё.

Да, Да играла, конечно же, плоховато, но после того, что между нами произошло, я считал своим долгом ей  подыграть. В конце концов, всё равно ничего нет. Какая хуй разница, что вообще происходит с «пластмассовыми коробочками» J?!.

Правила игры «пластмассовых коробочек» в «жизнь и судьбу» гласят, что если человек женского пола сполна осознал свою неправоту, перевернул себе всё естество ради того, чтобы тупо добиться цели, а именно вернуть любимого мужчину (в данном случае, да, конкретно меня, но это, право же, мелочи жизни – кроме шуток J); человек, подчёркиваю, реально потерявшийся и почти утративший волю в последние пару лет, то на завершающем этапе мистерии необходимо этого человека женского пола поддержать, подыграть ему – таковы правила игры «пластмассовых коробочек» в «жизнь и судьбу».

– А как ты себе это представляешь? – спросила Да, попивая джин-тоник из металлической банки.

– Безусловно первые месяца два-три нам будет трудно. Но если мы немного потерпим, то постепенно всё встанет на свои места, и в конце концов будет так, будто ничего и не было. Хорошо будет. – очень спокойно и уверенно ответил я. Я знаю правила. Я – хорошая пластмассовая коробочка.

И мы пошли к нам домой и немедленно занялись сексом. И нам обоим снова понравилось это.

Потом Да сказала: «Знаешь что, давай пригласим Калинина!», с которым она пару-тройку раз перепихивалась в моё отсутствие. Да, я отношусь к этим вещам с пониманием. Ей необходим был мистический обряд уравнивания шансов и слияния карм. «Давай» – сказал я.

На самом деле, я очень хорошо отношусь к Калинину. И как к поэту и как к человеку. А уж как хорошо относится к групповому сексу он сам! Скажу без преувеличения, групповой секс – второе, если не первое, дело его жизни после литературы.

Ещё в середине 90-х, во время одной из наших совместных с ним пьянок, когда он только начал экспериментировать со своей первой женой, добытой им, к слову, в женском монастыре, он говорил мне: «Ты не представляешь, Максушка, какой глубокий метафизический драйв я ощущаю, когда на моих глазах в мою жену входит хуй другого мужчины!»

Впоследствии в одну из таких оргий он затащил своего достаточно близкого друга, художника и саксофониста Миши, а также осетина по национальности. И этот самый друг, недавно на тот момент выгнавший за измену жену, с коей сидел когда-то за одной партой в школе, ничтоже сумняшись, увёл у Калинина его Катю, и оная первая жена Калинина стала второй женой осетина Миши, и к настоящему моменту родила ему ещё целых трёх дочерей вдобавок к его старшей J.

Калинин долго страдал, а потом встретил свою Истинную Любовь. Они тоже были, как это сейчас называется, свингерами. Супруг этой девушки долгое время даже не ревновал, ибо Калинин весьма правдоподобно делал с этим самым супругом своей, как оказалось, Вечной Возлюбленной вид, что он в первую очередь гей. Тогда же, летом 2003-го, у них ещё только всё начиналось, но он уже только и говорил: «Анжела… Анжела…» (В конечном счёте, – о, да, есть место Чуду в жизни Поэта! – Анжела всё бросила и вышла за Калинина замуж!..)

Короче, я позвонил ему, и он был в тот вечер столь любезен, что не заставил себя долго ждать. Мы посидели с ним втроём на нашем балконе, попили коньяка, поговорили немного, естественно, о Поэзии J (он тогда только-только сделал две очень классных обложки – одну для своей книжки, а другую для очередной книжки Иры Шостаковской). Ближе часам к четырём утра мы пошли в кровать. Ну и всё, в общем, было нормально.

Как два мальчика ебут одну девочку? В общем, вполне традиционным способом (никакой «клубнички»; даже без анального секса J): рот, да влагалище. Ну и друг другу, разумеется, для проформы хуи пососали.

Часам к восьми мы угомонились. В девять прозвенел будильник для Калинина. Он встал. От кофе отказался. И поехал на работу.

Я закрыл за ним дверь и вернулся к сладко спящей и сполна удовлетворённой Да.

Ещё одно Кольцо замкнулось. Четыре месяца назад, когда я уходил, дверь за мной в моём доме закрывал он. Да, помнится, тогда тоже спала пьяным сном.

Когда мы встали, уже ближе часам к трём дня, у меня возникло чисто человеческое желание позвонить Калинину на работу и спросить, как он себя чувствует и вообще как-то его поддержать. Он сказал, что всё хорошо, сейчас приедет клиент по какой-то там вёрстке. На том и попрощались, преисполненные самых нежных дружеских чувств.

Потом Да ушла в магазин, а я полез в интернет – разруливаться с Лариссой. Я сказал ей то, что действительно думал и думаю: «Моё место здесь. Она – моя Жена. Она – моя Земля. Ты – моё Небо. Я должен быть с ней, потому что я сам – Небо. Она без меня не сможет. А ты… сможешь. Так нужно».

Несколько последующих дней мы довольно интенсивно выясняли с ней отношения. Иногда даже со взаимными оскорблениями и её выпадами, типа «ах вот ты как заговорил!» То она звонила мне и говорила: «Если ты хочешь, я завтра же к тебе прилечу! На одну ночь! Ты хочешь этого?» То она звонила моей маме и долго беседовала с ней, договариваясь о том, как она перешлёт ей мои вещи (в итоге ничего такого конечно не состоялось J. (Всё то время, пока я был в Харькове, с моей мамой регулярно беседовала Да, и порой они обе рыдали друг другу в трубку.)) То я нажирался и писал Лариссе какие-то эсэмэски, а один раз даже позвонил. То я писал ей письма, которые не отправлял. Иногда эти письма находила Да, и начинался очередной шумный скандал, заканчивавшийся тем, что она, хлопнув дверью, уходила одна гулять; в процессе прогулки нажиралась до поросячьего визга баночками джин-тоника «Greenalls»; к телефону не подходила; в конце концов я выходил её искать; в конце концов находил; она начинал пьяно орать на всю улицу: «Не подходи ко мне! Не трогай меня! Убери руки! Не трогай мою сумку!»; она начинала драться со мной; я вынужден был выкручивать ей руки и давать пощёчины, чтобы хоть как-то привести её в чувство; потом я тащил её домой; она упиралась и иногда посреди дороги садилась прямо жопою на асфальт, начинала громко рыдать, а то и попросту выть – и так было не один раз.

Но… одно маленькое, но важное «но»: видимо, я правильно дышал в тамбуре, когда поезд «Харьков – Москва» въезжал в Вавилон, у меня ни на минуту не было сомнений в том, что я всё сделал и делаю правильно. Сомнений в этом нет у меня и сейчас.

Я сделал то, что был должен. Не то, что я хотел, нет. Но зато то, что был должен.

Я хотел сделать то, что я должен.

Я сделал это.

Just do it! – любимый Лариссин английский…

 

 

III.

 

Что можно сделать с довольно красивой девушкой лет 36-ти, решившись при этом в финале её убить?

Ну, в общем-то, массу всего интересного. Начать можно с минета, выполняемого ею, стоя перед тобой на коленях со связанными за спиной руками. То есть можно практически ебать её в голову, вцепившись ей в волосы и время от времени то довольно болезненно отдёргивать её от своего члена, то вгонять ей свой хуй в горло по самые яйца, вызывая у неё рвотный рефлекс, за само возникновение коего её следует наказывать, за волосы отдёргивая её от своего члена и давая звонкие пощёчины.

Потом можно поставить довольно красивую девушку лет 36-ти раком и выебать её в жопу, скажем, бутылкой – скажем, из под шампанского. Потом можно перевернуть её на спину, практически сесть ей на лицо и заставить лизать тебе яйца и анус, продолжая при этом ебать её бутылкой, но уже, скажем, в пизду.

Можно наконец просто заставить её ползать перед тобой на коленях и молить о пощаде. Потом можно при помощи тех же верёвок зафиксировать её ноги в широко раздвинутом положении и просто хлестать, например, собачьим поводком, продолжая при этом время от времени ебать её в рот.

Можно выебать её и в пизду и при этом щекотать, не обращая никакого внимания на её мольбы прекратить. Можно засунуть в жопу красивой девушке свой большой палец… ноги и активно там им шевелить. Можно зажечь свечу и поливать её горячим парафином, а потом вставить это свечу ей в пизду, чтоб парафин медленно стекал на её половые губы.

Можно перетащить её в ванную и, оставив руки, связанными за спиной, привязать за ногу к штанге для душа, заткнуть ванну пробкой и уйти курить минут на 15…

Да мало ли, что можно сделать с красивой девушкой лет 36-ти, имея намерение в финале лишить её жизни; тем более, если подобные эротические фантазии посещают тебя с дошкольного возраста! Ведь мы не хозяева своим эротическим фантазиям! Увы, но нет. Мало ли, что можно сделать с девушкой, решившись её убить! С ней можно всё…

 

Я… не сделал с ней ничего из того, о чём я мечтал всю жизнь...

 

Я всего лишь связал ей руки, которые она мне сама же и протянула и всего лишь засунул ей в пизду не то три, не то четыре пальца своей правой руки...

И… синхронно с шевелением моих пальцев во влагалище у проститутки Вики у меня, словно продираясь сквозь суточный слой алкоголя, сначала робко, а потом всё увереннее зашевелились… мозги.

Нет, это ни в коем случае не было страхом последствий или какой-нибудь тупорылой паникой ввиду перехода каких-то там ёбаных границ дозволенного (Коран fоrever!) – нет, это было не так. Более того, я совершенно уверен и по сей день, что если б я всё-таки сделал с Викой всё, что задумал я сделать, у меня бы скорей всего всё получилось, и никто бы никогда не узнал о том, что вот жила когда-то девушка Вика; жила себе жила, дожила до 36-ти лет, родила дочь, а потом вот… просто исчезла. У меня бы всё получилось, говорю вам, и, более того, постепенно я и сам бы стал сомневаться в реальности её существования когда бы то ни было; в реальности того, что сделал я с ней. Человеческая психика сделала бы своё чёрное дело – вытеснила бы всё на хуй. И я просто перешёл бы в иное качество, на совершенно иной уровень Я-Бытия…

Замысливая это дело (да, конечно, перед этим я пил двое суток, но это, как вы знаете, лишь «отягчающее обстоятельство»), именно этого я и хотел. Перехода на другой уровень! Это действительно была именно магическая операция; именно то, что оккультисты зовут ритуалом. Да и была ли эта Вика на самом деле? Не придумал ли я себе всей этой ужасной истории? Ведь до тех пор, пока я не решился на это, я не знал никакой такой Вики, и в рамках того мира, что бесконечно воспроизводится и каждую секунду пересоздаётся именно моим «я», её действительно как бы не существовало в природе. Что, таким образом, может доказать её существование в Мире до того момента, как я создал силою именно своего воображения некую необходимую мне для Великого Делания Жертву, которую, как выяснилось среди прочего, зовут Викой? Да, в общем-то, ничего!

Ничто не доказывает физического, автономного от моего сознания, существования красивой девочки Вики (действительно, кстати, довольно сильно смахивающей внешне на Элоун) до тех самых пор, пока я не решился на то, что возможно всегда было стержнем моего бытия ещё даже в прежних жизнях. Я решился на это внутренне, и тогда Господь Миров создал Вику, обречённую на ритуальную смерть от моей руки. Он сразу создал её 36-летней, с дочкой и со всем её жизненным и духовным опытом, предшествующим встрече со мной, каковая встреча и была истинной причиной Викиного появленья на свет и конечным пунктом её жизненного пути, который одновременно, на Высших Планах, являлся пунктом начальным, ибо всё якобы прошлое было создано в ту секунду, когда я впервые встретил её; встретил у своего подъезда, чтобы она толком не поняла, где я конкретно живу.

Нет, никакой Вики никогда не существовало на свете. Всё это было только галлюцинацией. Если б я сделал с ней всё, что задумал, мне ничего бы за это не было. Потому что… не бывает наказания без преступления… Я просто стал бы совсем другим человеком, и совсем другим стал бы весь мир.

Сейчас, шевеля пальцами у неё во влагалище; шевеля своими мозгами в её довольно сладкой пизде, я всё лучше и лучше понимал, что я не хочу причинять ей никакой боли. Вот просто не хочу и всё!..

Да, её нет, нет никакой такой Вики помимо меня. Нет и никогда не было. Возможно, нет и меня. Почему я должен делать ей больно? Зачем? Какого, собственно, хуя? Да и как можно сделать больно тому, кого нет?

Она – хорошая девка. Умная и красивая. Почему я должен делать ей больно? Почему я должен её убивать? КОМУ я должен это?

С другой стороны, если я сейчас её отпущу, она скорее всего захочет со мной разобраться. Кроме прочего, более 10-ти баксов за весь этот ёбаный фистинг я ей заплатить не могу; в то время, как обещал 250 за ночь. Я начал чувствовать, что сам себя загнал в угол. И тогда…

И тогда я просто сказал всё, как есть. Примерно следующее: «………». Нет, мне не удаётся прямая речь J. Соррично извиняюсь. Придётся рассказать в двух словах.

Я действительно сказал, что собирался её убить; что пью уже двое суток; что я люблю свою жену и по-прежнему люблю девушку, оставленную мною в Харькове, которую я, злой москаль, бросил, как будто специально для этого к ней и приехав; сказал, что у меня только 10 баксов, потому что я не собирался платить ей ничего вовсе – ведь зачем мёртвым девушкам деньги? J

Я сказал ей всё это и попросил её простить меня и не мстить мне. Попросил понять её, что сейчас ещё она полностью в моей власти, а через минуту я отпущу её, и выбор будет уже за ней. Сейчас он за мной. Сейчас я отпущу её. «Когда выбор будет за тобой, вспомни, пожалуйста, как поступил я, когда он был за мной!» – сказал я, не стесняясь ебучего пафоса, и пошёл за ножом на кухню, чтобы разрезать шнурки от кроссовок Да, которыми по-прежнему были связаны Викины руки. Услышав, что я иду за ножом, Вика забилась на нашей кровати, как горная лань в силках. «Что ты, глупая, – сказал я, – я просто хочу разрезать верёвку!»

Когда я вернулся, она почти уже выпуталась сама. «Андрюша, давай просто займёмся любовью! – предложила Вика, видимо, ещё чувствуя себя в моей власти.

– Вика, я тебя больше не задерживаю. Извини меня, пожалуйста – сказал я.

– Проводи меня, пожалуйста, до метро. – попросила она, – я не поеду на тачке.

И я проводил её.

Мы шли, как парочка. Она держалась за мою руку, а я рассказывал ей какие-то весёлые штуки. У стеклянных дверей метро «Пражская» мы простились. Я даже поцеловал её в щёку.

Наутро я снова принялся пить водку. К полудню был уже хорош и выписал себе ещё троих девок. Когда все они последовательно перезвонили и сказали, что уже собрались и готовы выехать, я последовательно же сказал каждой, что всё отменяется, ибо с самого начала так всё и было задумано.

Я пил, таким образом, уже третьи сутки, и все мои действия были, в сущности, Ритуальным Контактом с Женским Началом, то есть с Пиздой вообще J. Чего в самой глубине пьяного мозга мне хотелось? По всей видимости, мне хотелось просто уничтожить это самое Женское Начало вовсе!..

Одновременно с ожиданием звонка от шлюх (на сей раз мне хотелось, чтоб они были меня, наоборот, помоложе – в среднем, лет на 5-7) я перекидывался эсэмэсками с некоей девушкой Василисой, которая откликнулась на брошенный мной на каком-то очередном портале знакомств клич, что меня, мол, интересует только такое женское сердце, которому есть за что ненавидеть наш мир настолько, чтобы искренне мечтать его уничтожить. Отозвалось всего, наверное, девушек 5-6. Одной из них и была Василиса, с которой мне довольно быстро удалось перевести общение из интернета на обычную мобильную связь, в процессе какового общения выяснилось, что она, во-первых, мать ребёнка с ДЦП, а во-вторых хроническая алкоголичка. Я пытался затащить её в гости, но она что-то артачилась, и я плюнул. И так крыша вся ехала.

Потом вдруг позвонила какая-то девка, как она потом призналась лет 33-х, и мы пиздели с ней минут сорок, чуть было не занявшись в итоге сексом по телефону. Хули тут говорить, когда я в ударе, я – парень-Огонь! J А можно ли быть не в ударе, если ты третьи сутки жрёшь в одно рыло водку? J

Изначально она позвонила и спросила чувака, своего бывшего мужа, что был хозяевом нашей с Да хаты ещё до того парня, у которого эту квартиру купили уже мы с ней. Звали эту герлу, кажется, Наташа, но тут я могу ошибаться. В итоге я как-то разговорил её, и мы действительно в конечном счёте доболтались с ней до какого-то скабрезного кокетства. Я почти уверен, что мне бы удалось зазвать её в гости (я знаю некоторые секреты, хуль тут стесняться J), но я тормозил сам себя, поскольку через несколько часов уже должна была вернуться с родительской дачи Да.

Короче, эти трое суток были каким-то сплошным пиздецом и шабашем, и в какой-то мере, мне определённо удалось в эти дни выйти в какие-то принципиально иные, чем привычные всем, сферы бытия сознания и материи.

Среди прочего я, помнится, снова звонил Вике и ещё раз перед ней извинялся. Она была вполне ко мне благосклонна. Может даже в глубине души и жалела, что мы всё-таки так с ней и не занялись сексом. Вполне вероятно J.

Кончился весь этот пиздец следующим образом. Тут буду совсем краток, потому что и впрямь пиздец.

Когда вернулась наконец Да и обнаружила меня в таком состоянии, мы немедленно принялись с ней громко ссориться. В конце концов во мне опять будто бы всё вскипело, и всё, что накануне я хотел сделать с Викой, я решил сделать с ней. Я реально связал ей за спиной руки теми же шнурками, разорвал на ней одежду, поставил в коленно-локтевую позицию и хотел уже было выебать её в жопу, но она так скорбно выла, так же будучи изрядно нетрезвой, что я одумался. Перед тем, как её развязать, я сказал ей примерно то же, что и Вике. Потом мы снова невероятно нажрались.

Она то смеялась, то плакала. Потом нашла кольцо, что без спросу надела мне на палец Ларисса, и… съела его.

Потом Да накрасилась ala шлюха и стала примерять разную одежду. Примерит и снимет, наденет новую и опять снимет. В конце концов мы легли в постель. Секс был обоюдоприятным, долгим и острым.

Шнурки Да выкинула с балкона...

 

 

IV.

 

В таком вот пиздеце и прошли те пресловутые два месяца, в течение которых, как я с самого начала и предупреждал Да, нам было трудно, очень трудно. Я говорил, что нам будет трудно. Говорил, что примерно месяца два.

Мы постоянно нажирались и ссорились. Да уходила бухать на улицу, потом я искал её, находил, и мы с воплями и лёгкими потасовками возвращались домой.

Однажды, когда я ездил на летнюю сходку в школу «МАМА», где, к тому времени год назад, подвязался работать преподавателем рок-ансамбля – просто так, из любопытства, ибо когда я начинал там работать, с деньгами у меня всё было в порядке, и вообще я работал в двух топовых программах на ТВ – так вот, однажды, когда я ездил просто дружески побухать в «Подвал» (другое название «МАМЫ» (Маленькие творческие Мастерские) – для своих J), а точнее, по дороге оттуда, со мной случился ещё один весьма досадный, но, видно, необходимый пиздец.

Костя Аджер, который тоже некогда там работал, уже сел было со мною в тачку, дабы отвезти пьяного меня от греха подальше к себе домой, но минут через пять я попросил остановить машину, с трудом выбрался из неё и поехал всё-таки на метро.

Там я мирно полудремал в вагоне, когда неожиданно обнаружил, что меня обступили эдак человек семь среднеазиатов с явным намерением меня «обуть». Сопротивляться я не мог по определению. Поэтому они относительно мирно забрали у меня мобильник и удалились, буквально пожелав мне удачи J. Хорошие, ёпти, ребята! Ничего, как говорится, личного. Собственно это хищение у меня телефона и положило последний конец моим звонкам Лариссе. Спасибо тебе, словом, Господи, за волю твою! (Смайлик давит огромный прыщ у себя на лбу. В результате его крайне удачных манипуляций из прыща, словно фонтан спермы, выстреливает белёсый гной J.)

Другой запомнившийся мне эпизод этих уродливых месяцев связан с нашим балконом и моим былым пристрастием к внутривенным инъекциям героина.

Да, разумеется, знала о том, что когда-то я сидел на героине, хотя и в другой жизни. То есть, до того, как между нами возникли близкие отношения. Как-то, снова будучи в сильном подпитии, ввиду нашей обоюдной Депрессии Возвращения, она решила надо мной, наверное, гм-гм, подшутить J.

Я сидел, никого не трогая, на балконе и курил, когда ко мне, сделав круглые глаза, вошла Да, держащая в руках шприц, которым на самом деле нашей кошке Василисе делали некоторое время назад прививку от бешенства, и сказала: «Хрюша (так мы порой взаимно называем друг друга J), что это? Откуда у нас шприц? Ты что, взялся за старое?» Я просто охуел!

Видите ли, для меня это очень важно. Мне дорога эта часть моей жизни, и, конечно же, мне очень дорого моё преодоление этого «недуга» и, короче, видите ли, я действительно считаю, что такими вещами нельзя шутить, потому что… нельзя никогда. Что может знать человек, не имеющий подобного опыта, о том, что это вообще такое «торчать», а тем более, что такое «слезать»?!. Нихуя не может он знать об этом!

Да, я понимаю, что Да всё время меня провоцировала на скандалы потому, что у неё по-прежнему не укладывалось в голове всё, что произошло с нами из-за «Харькова». Она – очень выёбистый человек (пожалуй, что не всегда, впрочем, в плохом смысле), и, конечно, ей трудно было смириться с тем, что по факту она действительно не смогла без меня и сделала всё, на что была способна, чтобы меня «вернуть». Теперь, когда у неё всё получилось, она никак не могла себе этого простить (смайлик громко полощет горло календулой J).

Понятное дело, между нами снова вспыхнул громкий скандал. Дело кончилось тем, что Да довольно проворно выскочила с балкона и, одарив меня абсолютно безумной улыбкой, заперла с той стороны дверь.

Тут я уже охуел совсем. Не помню, конечно, своего хода мыслей в течение долей секунды в подробностях, но доминанта была примерно такой: «Ты что, сука, охуела так обращаться с Мужчиной!», и с этими внутренними словами я сжал правую руку в кулак и молниеносным резким ударом пробил двойное стекло балконной двери...

Поймите меня правильно, есть ситуации, когда думать нет времени: либо ты остаёшься самим собой, либо нет, а это уже полный пиздец, хотя, конечно же, никогда нельзя забывать, что на всё воля божья (кто с третьего раза не понял – аннигиляция).

Наверное, в одной из своих прошлых жизней, так или иначе, я был самураем, то есть, как, блядь, ни крути, кшатрием: я разбил вдребезги двойное стекло кулаком, и рука моя осталась совершенно неповреждённой; никакого моря крови – только маленькая царапинка возле костяшки мизинца (как будто кошечка поцарапала J).

Стоит ли говорить, что Да в прямом и переносном смысле отпрянула. Войдя же в комнату с балкона, я совершенно спокойно сказал, чтоб она не боялась, и что я всего лишь хотел показать ей, что есть вещи, которых со мной делать нельзя; что она сама мне не оставила выбора. После этого мы довольно мирно принялись подметать пол. Практически сразу помирились и легли в постель, где занялись добрым супружеским сексом.

Спору нет, порой, и даже до сих пор, я прямо охуеваю от глубины и древности временами разыгрываемых нами мистерий J. На всё, повторяю, воля божья, что тут ещё скажешь!

Денег у нас не было в то лето хронически. Да так и не работала (сходила куда-то пару раз, но ей там не понравилось J), да и у меня с перспективами возник, с одной стороны, вполне привычный пиздец, с другой же – такой, от которого я успел уже было отвыкнуть. Поэтому денег на новое стекло дала моя мама, которой было сказано, что во всём виноват порыв внезапного ветра, ибо она же, де, сама знает, какая, де, у нас роза ветров J. И она, конечно же, поверила в это. По той простой причине, что для любого родителя предпочтительнее поверить любой небылице, чем осознать реальную правду жести своего чада. Хули тут скажешь – защитный механизм психики.

Мы купили, короче, с Да стёкла, и я самостоятельно вставил их. В общем, достаточно качественно, ибо будущей зимой никакие сквозняки не беспокоили нас.

Помимо всего прочего в то время я много  занимался так называемым литературным трудом. Закончил начатую ещё в Харькове третью часть «Да, смерть!», начал писать «Гениталии Истины» и ещё до кучи взялся за перевод с украинского глубоко националистической книги Олександра Боргардта «Двi культури», о чём тут уже как-то упоминал.

Время от времени же, я продолжал грузить в интернете каких-то девушек «Единым Я» и с некоторыми из них весьма глубоко переписывался.

Так или иначе, по любому я уже знал две важные вещи: что поступил во всех отношениях правильно, вернувшись в Москву (хотя и то, что я из неё уезжал, было тоже совершенно верным и необходимым кармически) и то, что всё – хуйня, кроме… Единого «Я»... 

Работа и фамилия

I.

 

Скажу вам, хорошие мои так: для того, чтоб воспринять то, о чём пойдёт сейчас речь, полноценно и адекватно, нелишне, прямо скажу, предварительно перечитать главу № 4 первой части данного манускрипта. То есть, просто-таки взять и действительно сделать это J.

Перечитали? Ну, тогда начнём...

Когда я вернулся из города своих предков в ёбаный Вавилон, я почти сразу обнаружил себя, в частности, и нашу с Да семью, в целом, в довольно плачевном состоянии в социальном плане нашего существования.

Работы не было ни у меня, ни у неё. У неё, причём, уже года два, ибо, как вы, полагаю, помните, их газетёнка «Россия» (не путать с «Россiей» с «i» с точкой)  приказала долго жить, как только мы сочетались с нею законным браком J. У меня – примерно полгода, где-то с минувшего марта.

Как-то так вышло «нежданно-негаданно» (смайлик какой-то щепочкой соскрёбывает с внутренней части штанишек собственное подсохшее говнецо J), что все мои работы в штате топовых программ на ТВ, да карьера поэта-песенника с показом, опять же, моей хари во всяких там «Песнях года», да и даже ведение своей полосы в «Независимой газете» остались совершенно очевидным образом в «героическом» прошлом. Да, у меня было истинно прекрасное резюме (благодаря размещению коего на украинских биржах труда уже в последнюю мою неделю в Харькове, меня позвали в какую-то опять-таки топовую русскоязычную киевскую газету, пообещав ещё и обеспечить жильём), но это «почему-то» нисколько не помогало мне с трудоустройством в ёбаном Вавилоне.

Я написал почти всем своим знакомым, кому-то даже позвонил, но все они в той или иной степени разводили руками, да сочувственно пожимали плечьми. Пикантной особенностью этого расклада было то, что большинство моих некогда близких друзей, к коим я обращался тогда за помощью, занимали к этому времени плюс-минус руководящие должности в самых разнообразных сферах, и, в общем-то, разведение рук большинства из них безусловно являло собой цивилизованную форму посылания меня на хуй, порою даже не без скрытого, но вполне читаемого злорадства по поводу моего «интересного» положения.

Да искала работу раз в 10 более вяло, но когда всё же предпринимала какие-то попытки в этом направлении, её друзья поступали с ней, в общем, по той же схеме. Таким образом, общее положение вещей выглядело так: мы продолжали почти каждый вечер громко ссориться, все слали нас на хуй, а жили мы, как дети, скромными подаяниями родителей (её родители, кстати, ещё много месяцев даже не знали, что я вернулся J), и каких бы то ни было перспектив в обозримом будущем не просматривалось.

Примерно в это же время я в последний раз, безусловно ни на что уже не надеясь, обносил недавно записанными последними «Новыми Праздниками» (что как обычно, сам процесс записи, делалось по независящим от меня причинам почти два года J) рекординговые компании и радиостанции. Я, конечно, знал, что всё это бред, но, во-первых, я верю в чудеса (и, кстати, возможно именно поэтому время от времени они всё же медленно, но верно со мною случаются J), ну а во-вторых, ещё в детстве мне, человеку, рождённому в Советском Союзе в начале 70-х годов, запала намертво в душу одна историйка, что всем людям моего поколения рассказывали на уроках истории в четвёртом классе, то есть в самом начале средней школы. Историйка сия такова...

Как известно, в августе 1945-го года американцы впервые в мире применили атомное оружие, практически стерев с лица земли японские города Хиросиму и Нагасаки. О том, что США – Империя Зла, я сейчас говорить не буду, хотя это бесспорно так, и я твёрдо знаю, что уже в недалёком будущем безо всяких посторонних усилий над Америкой сомкнутся наконец воды двух океанов, Атлантического и Тихого, и… увидит Бог, что это хорошо. Не буду я говорить и о том, что в этих бомбардировках не было никакой военной необходимости, ибо победоносная Красная Армия, которой в тот период даже вместе взятые так называемые «союзники», США и Великобритания, объективно не годились в подмётки, и так, как это ей тогда стало свойственно, побеждала, всего лишь выполняя при этом свои союзнические обязательства. Для нас, собственно, и был устроен этот кровавый перформанс – ну да что возьмёшь с ублюдков, горя не видевших? Ёпти, увидят ещё!

Вернёмся, однако, к нашим японцам. В Хиросиме и Нагасаки погибли всё же не все. Некоторые выжили, хоть лучевая болезнь в той или иной степени поразила практически каждого.

Далее «историйка» повествует о маленькой десятилетней девочке, которая медленно умирала в больнице от этой самой болезни, не будучи при этом никоим образом виноватой в чём-либо перед кем-либо в скотской, искренне мне ненавистной, Америке.

Врачи, многие из которых и сами получили нехилую дозу рентген, знали, что девочку не спасти, но кто-то сказал малышке, что если она сделает ТЫСЯЧУ БУМАЖНЫХ ЖУРАВЛИКОВ-оригами, она поправится. И в последние дни и недели своей очень маленькой жизни девочка всё делала и делала этих бумажных журавликов, и каждый журавлик давался ей с бОльшим трудом, чем предыдущий, ибо силы постепенно оставляли её…

Короче говоря, 999-й журавлик выпал из её рук, потому что… девочка умерла.

Знаете что, я всю свою жизнь почему-то верю, что если б у неё хватило всё-таки сил на последнего, тысячного, журавлика, она бы выздоровела. Я просто убеждён в этом. Что, в конце концов, знают об истинном положении дел нынешние врачи? Да ни хуя, в сущности, как и многие другие профессионалы (лучшие из них, кстати, знают, что ничего не знают. И только бездарность вечно стоит на своём, не понимая при этом, что у бездарности вообще нет ничего своего, ибо не счёл нужным Господь одарить их J).

Именно эту легенду «О тысяче бумажных журавликов» я и помнил и помню всегда, когда слал свой роман «Я-1» сотням прекрасных девок в города, где я никогда не бывал (начиная свои письма к каждой из них с неизменного «Здравствуй, Красивая Девочка!»); когда в течение многих и многих лет изо дня в день работаю над своей музыкой или литературой. Помнил я об этом и когда в последний, четвёртый, раз в своей жизни разносил «Новые Праздники» по лэйблам и радиостанциям. Да, конечно, безрезультатно. Да, я знал, что скорее всего ничего не выйдет, но так же знал я и то, что делать я это обязан.

Моя жизнь всегда представлялась мне цепью последовательных испытаний, которым подвергает меня Господь Бог для того, чтоб в конце концов (как, впрочем, и в Конце Времён J) дать мне Ключи от этого никчёмного мира, а заодно и от Своего Сердца.

Моё четырёхкратное хождение по лэйблам и радиостанциям было заранее запланированным и неподлежащим обсуждению испытанием, суть коего состояла в том, чтобы я просто всё равно делал это, несмотря на внешнее отсутствие результата. Бог (то есть, на самом деле, я сам) делал это со мной (то есть, я делал это с собой) для того, чтоб научить меня/себя двум элементарным вещам, что в начале времён умели все люди: во-первых, делать то, что ты должен делать, вне зависимости от внешнего результата, а во-вторых, понять наконец, что результата Внешнего не может быть вообще; что само по себе словосочетание «внешний результат», равно как и «результат очевидный», сами по себе являются абсурдом и оскимороном. Всё, что ты должен делать в жизни – это делать то, что ты ДОЛЖЕН делать – вот, собственно, и вся хуйня.

Да, рассуждать можно о чём угодно и сколь угодно долго, но… право на рассуждения надо ещё заработать. Сначала ты делаешь то, что должен, а потом уже рассуждаешь, должен ли был или нет, ибо иначе ты – просто пустобрёх, или, в лучшем случае, забавный щенок, но уж никак не Мастер.

В конце концов, в ходе своих забот о трудоустройстве своего многострадального проекта я вспомнил, что был когда-то такой DJ по имени Андрей Панин, которому вроде бы искренне нравились «Новые Праздники» – и как музыкальный проект и как роман, что для меня всегда было тоже немаловажным. И вот мой старый друг и некогда однокурсник Саша Левенко дал мне его новый телефон, и я ему позвонил.

По-моему, Панин мне на самом деле обрадовался и в тот же вечер пригласил меня в гости. Но чем он тогда мог мне помочь? Да, в общем, ничем. Просто взял несколько дисков и пообещал поставить на своих сетах. Когда-то он не без успеха крутил время от времени «Метрополитен» в первичной версии и вроде как людям нравилось, в чём, конечно, в общем-то, опять же, ничего удивительного, пожалуй, и нет. Людям, в общем-то, опять же, и  целом как правило нравится то, что я делаю. Как-то ощущается общим их большинством в том, что я делаю, какая-то, извиняюсь, глубина (смайлик уверенно и театрально пукает в лужу J) – только вот не всем вовремя удаётся послушать это. Ну да ладно, как говорится.

Панин, вообще говоря, человек удивительный. Я, положа руку на сердце, совершенно не понимаю, как он живёт. Как ему удаётся это – так жить!

В среднем пару-тройку раз в неделю Панин летает то в один уголок бывшего СССР, то в другой, и везде он делает своё самое любимое дело в жизни: крутит «пластинки». Иногда, и даже часто, настоящие виниловые пластинки, но по нынешним временам, конечно, больше CD. В остальные дни он играет в Вавилоне, вследствие чего домой он попадает в среднем не раньше 6-ти утра. Но нет, он долго ещё не ложится. Он начинает обзванивать европейские центры, распространяющие новинки мировой музыки, то есть не то говно, что в приказном порядке впаривают на MTV, а именно музыку, хоть и тоже, в принципе, танцевальную. Его телефон подключён к колонкам, потому что он не просто разговаривает с представителями этих центров, а именно отслушивает то новое, что у них появилось, в режиме «банальной международной» телефонной связи, чтобы к концу разговора сделать крупный заказ. Вся эта кипучая деятельность осуществляется им при принципиальном отсутствии мобильного телефона. Просыпается Панин далеко после полудня, и начинает свой день с принятия ванны.

Если вы пришли к нему в гости, у вас совершенно нет шансов уйти оттуда меньше чем с десятком дисков-саморезов с обнаруженными им в мире музыкальными новинками, которые он совершенно незаметно для вас переписывает, пока между вами неторопливо течёт самая задушевная беседа.

Если агенты влияния существуют в мире помимо меня, то в первую очередь я безусловно причислил бы к ним Панина.

Мы сидели в его съёмной квартире, пили какое-то вино, слушали «Новые Праздники», слушали прекрасную немку Барбару Моргенштерн; я потихоньку пересказывал ему свою харьковскую эпопею с акцентом на теме Заземления (мы не были тогда ещё близко знакомыми, но мне казалось важным это ему рассказать, да и вообще поначалу я вообще не мог об этом молчать J), и вот тут никто иной как Панин и поведал мне, как добираться до того места, куда я всей душой стремился совсем недавней весной.

– Так это же очень просто, – начал он, – доезжаешь на поезде «Москва – Мурманск» до станции «Кемь», там довольно близко до берега Белого моря – можно легко машину застопить – а на берегу они уже и стоят, моторные лодки, катерочки; подходишь к мужикам, договариваешься чуть не за бутылку водки и через четыре часа ты на Соловках.

По поводу новых «Новых Праздников» он сказал что-то типа: «Клёво. Мне нравится, но я, честно говоря, не знаю, кому это можно предложить». Я тоже этого не знал, ибо неоднократно предложил это уже всем, кому можно – не думаю, впрочем, при этом, что кто-либо всерьёз что-то слушал.

Мы тепло попрощались. Панин передал мне порцию дисков, и я пошёл домой.

Примерно на днях я понял, что «падение» неизбежно, то есть, в изначально неважном материальном плане бытия Пластмассовой Коробочки по имени тогда ещё Максим Скворцов неизбежно то, что большинство людей попроще неизбежно восприняли бы «падением». Я же, понятное дело, сделал для себя вывод, что Господь Миров всё же не выгнал меня из учеников за неуспеваемость, то есть… Инициация продолжается...

Выражаясь более «человеческим» языком, я понял, что с тем, что тогда воспринималось мною как «нормальная» работа, так или иначе, мне никто не поможет. Да – с ещё меньшей вероятностью, хотя и у меня она практически сравнялась с нулём, а стало быть придётся опять идти хуй знает куда.

У меня, в принципе, был к тому времени опыт, тогда казавшийся далёким воспоминанием в сравнении с ТВ, журналистикой, а тем более с попсовым текстописанием, работы по ремонту квартир и монтёром пути на узкоколейке под Нижним Тагилом и даже в мелкоштучном цеху на хлебозаводе номер «не помню», но расположенном на станции «Серп и молот» J. То есть, всё-таки ради общего дела, каковым я всегда – не смейтесь, именно всегда – воспринимал наш брак с Да, я был на это готов.

И я начал ездить по всяким собеседованиям с целью устройства на какой-нибудь, блядь, ебучий завод или что-нибудь в этом роде. В какой-то мере мне было это даже симпатичней, чем работа на каких-нибудь мудаков из маст-медиа или шоу-бизнеса, большинство коих были примерно моими ровесниками, но лишь с той разницей, что все они были людьми, предавшими свои юношеские идеалы – хули, иначе в современном мире, временно управляемом сатаной, не поднимешься.

Я ездил на завод по производству пластиковых бутылок, что запомнилось мне, пожалуй что, наиболее; ездил куда-то ещё; я пытался предложить свои услуги в качестве курьера по странам Западной Европы с каким-то непонятным толком товаром – и, короче глаголя, когда выяснилось, что мой родной дядя, профессор-невропатолог, директор собственного Центра Детской Неврологической Инвалидности, сообщил моей маме о своём принципиальном согласии приютить мудака-племянника в своём центре в качестве оператора ПЭВМ, с зарплатой ровно вдвое меньшей, чем мне платили в «Слабом звене», при пятидневной рабочей неделе с 9-ти до 5-ти на другом конце гэ Москвы, я подумал, что… в нашем нынешнем положении это, пожалуй, неплохо…

 

 

II.

 

В назначенный день, а именно 18 сентября 2003-го года, я встал в 6 часов 31 минуту (да, тогда я считал, что мне необходима «Единица» в миг пробуждения (можно спросить, а  уверен ль я был, что часы мои точные, но я сразу скажу усомнившимся, что это хуйня – важны только те часы, по которым живёшь, ибо других просто не существует в природе)), принял контрастный душ, сварил себе две сосиски, развёл вермишель быстрого приготовления, выпил чашку растворимого кофе «Нескафе», выкурил две сигареты, и уже в 7.15 вышел из дома, направляясь с «Пражской» на «Петровско-Разумовскую» (там ещё каких-то 15 минут на маршрутке до остановки «4-й Лихачёвский переулок», отстояв предварительно минут десять в очереди на эту самую вышеупомянутую маршрутку и, типа, я на работе J).

Тут опять необходим небольшой экскурс в историю моих личных отношений с моим дядей, профессором-невропатологом Скворцовым, и, собственно, с его Центром.

Дело в том, что мои родители развелись, когда мне было около двух лет (в основном, конечно, из-за бесконтрольной придури моей мамы и бабушки, но сейчас не об этом J) и потому роль мужского начала, необходимого каждому ребёнку, независимо от пола, играли в моей жизни два человека, что не были мне отцами по крови, но вынуждены были до определённого возраста мне Его заменять J. Одним из этих людей был муж моей тёти (она же – младшая сестра мамы и профессора Скворцова; та самая чопорная ………..  из профессуры московской консерватории, о коей я вскользь упоминал в первой части) – наидостойнейший человек во всех смыслах; в моём романе «Гениталии Истины» он выведен под именем дяди Володи. Вторым же человеком был как раз профессор Скворцов, дядя Игоряша, брат моей мамы и тёти, старший сын моей бабушки, родившийся в день начала Второй Мировой войны, 1-го сентября 1939-го года. Смешно и символично, право, что впоследствии этот день назвали Днём Знаний (смайлику в попку заползает длинный полосатый змей, окрашенный под «Билайн» J); в «Гениталиях Истины» он выведен под именем дяди Валеры.

Я очень любил их обоих в детстве. Действительно чисто-тупо как Отца. Но у дяди Серёжи потом родилась моя двоюродная сестра Маша (и я, кстати, хоть мне и было тогда 9 лет был очень рад и за него и вообще (так что засуньте в жопку себе мудовую примитивную детскую ревность представителей низших каст! J)), а с дядей Игоряшей вообще случилась немыслимая и жуткая трагедия: 29-го мая 1979-го года пошёл купаться и не вернулся домой его 12-летний сын, мой двоюродный брат, Алёша (В «Гениталиях Истины» это Антон).

Я не знаю, как он пережил это. В общем, наверное, как все, с кем такое случается: пил полгода, не просыхая, а потом с ним случился инфаркт, но он выжил (инфаркт потом был ещё не один). Мне тогда было шесть. С тех пор меня стали не всегда брать к нему в гости, чтобы я своим жизнерадостным видом не напоминал ему о потере сына, а если и брали, то зорко следили за тем, чтоб на мне ненароком не оказалось одежды, постепенно достававшейся мне от Алёши по мере того, как он из неё вырастал.

Однако, когда я стал подростком, наши отношения опять потеплели. Иногда дядя Игоряша рассказывал мне что-то удивительное из мира науки и из мира медицины, в частности; дружески критиковал мои детские фантастические рассказы или, порою, искренне восхищался удачными, на его взгляд, фишками в них. Однако всё это было в отрочестве. Потом с ним произошёл, вероятно, изначально заложенный в фундамент его семьи, катаклизм.

Женился он рано, в канун своего двадцатилетия, и уже через год у них с его супругой, тоже врачом, а тогда, как и он, студенткой, родилась дочь Вероника (ныне она тоже профессор-невролог, но, в отличие от отца, работает со взрослыми). Поскольку на дворе стояло самое начало 60-х, то жили они, в общем, как все, в стеснённых жилищных условиях, но самостоятельно. Сразу после института они с тётей Светой, его женой, вынуждены были работать чуть не участковыми врачами в поликлинике, расположенной в районе платформы «Красный строитель». Формально это и тогда уже считалось Москвой, но никакого метро там не было ещё лет тридцать. Сегодня в непосредственной близости от улицы с ныне забавным названием Газопровод, где им дали не то крохотную квартирку, не то комнатку в ней, находятся равноудалено две станции метро: «Улица академика Янгеля» и «Аннино».

По тому, что люди непосвящённые могут назвать иронией судьбы, на этой самой улице Газопровод расположен наш с Да районный паспортный стол при ментовке. И вообще, от нашего с ней дома до бывшего дома дяди Игоряши минут 15 неспешным прогулочным шагом. Только дома его теперь нет.

Его недавно снесли и построили там какую-то современную многоэтажную жлобскую «красоту». Когда в 2002-м году мы с Да только въехали в наш нынешний, именно свой, дом, первый дом Игоряши был ещё цел; мы ходили порою туда гулять, но уже через год его снесли. Зачем в одном и том же месте два дома для одной и той же, в сущности, Сущности, хоть и в разных модификациях? Сами подумайте. (Кстати о модификациях: Игоряша, тётя Света и Вероника жили в доме № 7, корпус – 1. Мы с Да и Ксеней живём в доме № 7, корпус – 2. Однако есть существенная разница: Да – моя третья жена, в то время, как тётя Света была Игоряше первой J.  (Смайлик ищет в зеркале своё отражение, но не находит его J.))

И вот с этой самой своей первой женой тётей Светой он прожил почти ровно тридцать лет, а может и просто ровно. Они родили двоих детей, пережили гибель младшего сына; постепенно острая боль утихла; Вероника вышла замуж; у неё с её мужем Гиви (полунемцем-полугрузином) родился сын Георгий (ныне он тоже студент-медик), внук Игоряши и тёти Светы, и тут…

И тут уж не знаю, что там и как, но, вероятно, он просто понял что-то типа – сейчас или уже никогда. Собрал вещи и ушёл. Долгое время снимал однокомнатные квартиры, но в конце концов, поскольку врач он к тому времени был уже известный, ему удалось получить свою, по первости тоже однокомнатную, что, впрочем, вообще не особо важно.

Следующие десять лет его жизни прошли в на редкость странном втором его браке. За этот свой брак он несколько раз женился и разводился со своей новой женой. Почему? Ну, в общем, это, конечно, вообще всё – его расклады, но по-моему она просто была клинической истеричкой. В конце концов он нашёл своё счастье в третьем браке, на рубеже веков, взяв себе в третьи жёны некую девочку Олю, мою ровесницу, которая работала у него в Центре бухгалтером.

Когда же он только ушёл от тёти Светы, я учился в предпоследнем классе школы и был со всем своим юношеским пылом по уши втрескан уже в свою, в свою очередь, тогда ещё будущую первую жену Милу. Несмотря на то, что Игоряша, как и любой нормальный человек, всегда избегал слишком надолго задерживаться в нашем колхозе на Малой Бронной, он же – Материнский Склеп, время от времени в период своего съёмного межквартирья ему всё же приходилось подвисать у нас недели на две, а то и на три, и это «время от времени» длилось несколько лет.

В такие недели бабушка обычно предоставляла ему свою комнату, а сама уходила жить в комнату к моей двоюродной сестре Маше. И почти все эти периоды житья у нас Игоряши кончались какими-то крупными ссорами между ним и мною.

То он обозвал мою повесть «Калинов мост», такой вполне нехуёвый для десятиклассника мифологический реализм на базе русской волшебной сказки, хуйнёй – разумеется, прямым текстом (впоследствии, кстати, этот самый ёбаный «Калинов мост» был напечатан с продолжением аж в трёх номерах ещё самиздатского «Вавилона» и, самое смешное, именно эти номера хранятся в библиотеке Конгресса США в отделе, соответственно, «русского самиздата»); то он вспылил, когда я, будучи уже первокурсником, одевавшимся порой по тогдашней совковой моде в костюм и галстук, случайно попал этим ёбаным галстуком в миску с какой-то снедью (случилось это всё вообще потому, что кто-то из моих многочисленных родственников попросил что-то меня передать, какую-то бессмысленную хуйню, из-за чего мне, услужливой душе, пришлось перегнуться буквально через весь стол); а на моей первой свадьбе мы и вовсе чуть с ним не подрались. То есть в драку, изрядно наебенившись водки, полез, собственно, он, а я, молодой бычок, всего лишь схватил его за руки и некоторое время держал, пока его не увели.

Потом мой первый брак, спустя два года, что, конечно, для брака, заключённого в 18 лет, весьма немало, распался; у Игоряши тоже что-то не ладилось как раз в то же время, и мы опять оказались вдвоём на территории нашего обоюдоёбаного материнского склепа на Бронной. Некоторое время всё было нормально, а потом мы снова зашлись во взаимных матюках на кухне. Впрочем, по-моему, на сей раз я матерился больше и громче.

Таким вот образом мы, наверное, целых лет восемь ссорились с ним и мирились. Ссорились круто, на год-полтора полного разрыва дипломатических отношений; мирились искренне, тепло и душевно – тоже примерно на такой же срок, после чего ссорились опять J. Всё это продолжалось примерно до тех пор, пока он не женился в третий раз. А когда в третий раз женился и я, наши отношения и вовсе стабилизировались, то есть почти прекратились, но, как говорится, по независящим от нас причинам.

Что же касается его Центра, то перед последним заходом я пытался работать у него дважды, и каждый раз это было связано с какой-то абсолютной для меня безысходкой в связи, разумеется, с моими жёнами, ибо, что греха таить, только они и вносят бесполезный и бесконечный сумбур в жизнь мужчины.

Впервые это было в 92-м году, когда я взял «академ» в Ленинском Педе, чтобы учёба там не мешала мне становиться рок-звездой J. При этом я был женат на Миле, которая в тот период уже потихоньку сходилась со своим будущим вторым, но, естественно, не последним мужем.

Я выдержал два месяца, опять же, на посту оператора ЭВМ, а потом уехал строить узкоколейку под Нижний Тагил. Когда к осени того же 92-го года Мила меня окончательно бросила, мне пришлось возвратиться на Малую Бронную и под давлением родственников я проработал у Игоряши ещё месяца два. Но мне так рвало репу из-за расставания с Милой, что однажды я совершенно неожиданно для себя самого написал заявление об уходе и, не дожидаясь конца рабочего дня, просто всё бросил и пошёл домой.

После этого я года два занимался весьма успешной музыкальной деятельностью с «Другим оркестром», неизменно привлекая к себе внимание независимых журналистов, да между делом учился себе на филфаке, ибо мой «академ» давно кончился.

Потом я снова собрался жениться, на Лене Зайцевой. Не жениться на ней я не мог, потому что чувствовал некоторую мужскую ответственность за судьбу её целки, а без свадьбы она реально как-то всё же мне не давала. Поцелуи, ласки груди – это всё пожалуйста, а далее – нет. Она была объективной красавицей, старше меня лет на пять. До меня у неё некоторое время был муж, но ему не удалось её дефлорировать, и… они развелись. Лена на некоторое время стала ортодоксально верующей христианкой, соблюдающей все посты и пр. Наверное поэтому (клянусь, что без злого умысла, как-то само так вышло) дефлорация состоялась за пару недель до свадьбы, аккурат на Страстной неделе Великого Поста J.

Короче говоря, я искал-искал работу, искал-искал и пришлось мне опять идти к Игоряше. На сей раз я проработал у него ещё меньше – месяца полтора-два. На работу я уже не опаздывал, работал хорошо, раньше положенных 17.30 домой не уходил (как раз тогда я работал в одной комнате с его будущей третьей женой Олей, но между ними тогда ещё ничего не намечалось). Кончился мой второй привод (по аналогии с «приводами в милицию» J) к Игоряше ещё более экстравагантным образом, чем первый.

Дело в том, что ровно через две недели после официальной свадьбы с Леной и поездки с ней в Питер, где мы остановились в однокомнатной квартире её дедушки-ветерана, и где по её прямой просьбе мне пришлось пару-тройку раз её выебать, по сути дела, показательно, хоть и внешне якобы потихоньку (сами понимаете, дедушка-ветеран и его старуха, как и все Ленкины близкие родственники, были в шоке от её первого брака, из которого она умудрилась выйти девственницей), чтобы все могли удостовериться, что на этот раз у неё всё нормально; всё, как у людей: добротная ебля, работяга-муж, оператор ЭВМ (то есть, я J) и вообще всё пучком, с каковыми поставленными ею передо мной задачами я блестяще справился, но по возвращении в Москву я понял, что мне совершенно со всем этим не по дороге, и в одно воскресное утро я сделал следующее, ибо, клянусь, другого выбора мне просто никто не оставил.

Основная сложность заключалась в том, что моя вторая жена жила у меня, и это существенно осложняло мой от неё уход. Чисто практически уход от неё автоматически предполагал и уход из материнского склепа.

Короче, недолго думая, я заручился поддержкой пары-тройки друзей приятелей, которые согласились последовательно меня приютить (каждый где-то на неделю), написал Ленке, а заодно и маменьке, прощальное письмецо и ушёл со своими соратниками по «Другому оркестру» на какой-то джазовый джем-концерт на «Алексеевскую» (был когда-то там такой клубик, где каждое воскресенье собирались ведущие джазмены столицы, чтобы прилюдно поджемовать).

Тем временем Лена с моей мамой прочитали моё послание, и Лена тут же сказала, что никуда не уйдёт и будет ждать меня здесь. При этом моя бабушка сказала, что она, де, молодец, и, мол, всё правильно делает J. Мобильных телефонов тогда по счастью не было (шёл 1994-й год), то есть они уже были, но были невероятной редкостью и обладали размерами, сопоставимыми с телефонными же будками J, и поэтому меня до самого вечера никто не беспокоил. Однако же часов в восемь матерь моя всё же разыскала меня в гостях у Серёжи, тогда ещё моего близкого друга и гитариста «Другого оркестра». По совету Серёжи, в конце концов я сказал ей, что домой я вернусь, но… если к моему возвращению там не будет Лены. И поздней ночью я вернулся, заявив при этом, что на работу к Игоряше я больше не пойду, потому как более незачем J.

Наутро, где-то в половине десятого, меня разбудила мама и сказала, чтоб я умывался и одевался, потому что через 15 минут ко мне приедет некая тётенька, чуть ли не главный психиатр Москвы, хорошая знакомая Игоряши.

Тётенька приехала. Мы попили с ней тет-а-тет чайку, и она прописала мне «Сонапакс», который я по приколу даже где-то с недельку попил, но потом, конечно же, бросил это дурацкое дело. Так или иначе, мой второй привод к Игоряше на этом кончился.

Был мне тогда 21 годок, и был я хоть и трогательный местами, но, конечно, щенок. С Леной мы ещё где-то месяца три сходились и расходились (всё прям как у Игоряши с его второю супругой, только на качественно иных скоростях J), потому как, повторяю, она была удивительно красивая девка (полагаю, что и сейчас J), и мне просто нравилось с ней спать, но в конце концов мы перестали мучить друг друга и расстались уже окончательно.

Уже потом в моей жизни были ремонты квартир с тем же Серёжей, когда мы работали порой по 15 часов в сутки, работа с эстрадными звёздами в качестве текстописца, журналистика, ТВ, героин, дурка, поездки заграницу то в качестве писателя, то в качестве музыканта (и конечно же Ира-Имярек! J) – много-много было всего потом такого, в ходе проживания чего я пересмотрел своё поведение в некоторых эпизодах своей бурной юности, но о некоторых периодах, что греха таить, позабыл я вовсе. Такова, блядь, психика человеческая – трогательная вечная шлюха J. (Смайлик снова семяизвергается в материнское горло J.)

Одним из эпизодов, который как-то вытеснился за девять-то лет из актива моей памяти, была работа у Игоряши вообще. И это неудивительно – ведь за эти 9 лет расстояния между моим вторым и третьим приводом к Игоряше в Центр, судьба моя только тем и занималась, что предоставляла мне одно за другим доказательства того, что я был абсолютно прав, послав на хуй весь этот тягостный бред моих родственников и Ленки и выбрав, таким образом, тот путь в жизни, который казался естественным мне самому, а не какой-то сомнительной маме-бабушке. Останься я тогда с Ленкой, останься я в Центре у Игоряши, я не увидел бы и десятой доли того Высшего Интересного, постижение коего, собственно, и делает меня человеком, знающим об этой Великой Иллюзии много более остальных J.

Нет, вы поймите это как следует, за эти 9 лет жизнь моя была столь насыщенной и другой, что я действительно на самом-самом деле, обо всей этой хуйне искренне позабыл. Вспомнил я обо всём этом только в сентябре 2003-го года, когда вдруг рухнуло в одночасье всё то, что я, прямо скажем, не без труда строил, начиная, собственно, с лета 1994-го. Поэтому, когда я совершенно неожиданно для себя осознал, что, как выяснилось, ни одна из моих трёх жён не миновала периода унижения её супруга в виде моей работы в Центре у дяди Игоряши, я не удержался от ухмылки человека, знающего об этой жизни, в сущности, всё J.

Понятное дело, что тогда же я оценил и то, что до Да, ни один из моих браков не выдержал этого испытания, по той, впрочем, простой причине, что в более юном возрасте этого не в состоянии был выдержать я сам. Хули тут скажешь, кроме главного: на всё воля божья. Эта фраза гениальна в первую очередь потому, что смысл её не меняется в зависимости от того, на какое из трёх составляющих её слов, исключая предлог «на», делается смысловой акцент.

В назначенный день, 18-го сентября 2003-го года, я подошёл к дверям Центра профилактики и лечения детской неврологической инвалидности где-то в районе 8-ми часов 50-ти минут по ёбаному вавилонскому последнему времени. Я остановился, выбросил сигарету и, никуда не спеша, абсолютно спокойно сделал три глубоких медленных вдоха, как учил меня Жерар д’Анкосс и вдвое более медленных выдоха. После этого я вошёл в помещение.

Игоряша дал мне заполнить какую-то бумагу и сказал так: «Максим, ты – человек творческий J, и я думаю, что нам лучше заключить с тобой временный договор на три месяца, до 18-го декабря. Если ты этого захочешь, мы всегда с лёгкостью сможем его продлить. Три-то месяца ты проработаешь?» Я сказал: «Да».

Сестра-хозяйка выдала мне белый халат и проводила в конец длинного коридора, до двери с табличкой «Компьютерная группа». Я вошёл.

В комнате сидела очень милая рыжая девушка моих лет, моя непосредственная начальница, и интенсивно щёлкала «мышью», а в колонках играли «Времена года» Вивальди. Юля, так звали эту девушку, что-то объяснила мне по ходу работы и снова принялась сосредоточенно щёлкать. Постепенно Вивальди кончился. Тогда Юля полезла куда-то за другим диском и через несколько десятков секунд из тех же колонок послышалась вторая песня (там где «boy became the picture») с альбома «9 объектов желания» Сьюзан Веги – то есть самая моя любимая песня оттуда! – и мне подумалось, что, пожалуй, я выживу здесь... На сей раз...

(Страшно даже подумать, что было бы, если бы я не сделал три глубоких вдоха и выдоха! (смайлик-пёсик лижет лицо смайлику-мальчику – опять «двойка»! J)

 

 

III.

 

Моя работа в качестве оператора ПЭВМ заключалась в том, чтобы своевременно отображать гигантскую базу данных Центра по историям болезней и прочему в электронном виде. Дело это, с моей точки зрения, было абсолютно тупое и бесполезное, но, во-первых, постепенно я научился делать это на «автомате», что делало почти всё моё рабочее время абсолютно свободным для внутренних размышлений, а именно непрерывный поток всяко-разных внутренних размышлений я и считаю жизнью в первую очередь (чего я не знаю о ёбаном Внешнем Мире, которого скорей всего не существует вовсе? Вот он действительно хуй чего знает о моём внутреннем, и только то, с чем считаю уместным, нужным и своевременным знакомить его я сам J), а во-вторых, я реально подустал на своих бесконечных внутренних войнах, а в монотонности моей работы безусловно было что-то умиротворяющее и позволяющее мне чувствовать себя героем «легенды о тысяче бумажных журавликов». Впрочем, меня не покидала надежда, что мне всё же удастся сделать и тысячный, то есть последний, и, как выяснилось позже, этому суждено было сбыться. На всё воля божья – что тут ещё скажешь? J

Кроме этого я переписывал родителям пациентов диски с развивающими играми и прочими девайсами Центра. Из этой моей деятельности складывался наш, отдельный, бюджет компьютерной группы, из которого мы самостоятельно покупали себе какие-то компьютерные же мелочи.

В течение всего рабочего дня в соседних комнатах перманентно кричали дети. Нет, не просто кричали, а громко и горько плакали в процессе снятия с них энцефалограмм и иных процедур. И их крик был постоянным фоном нашей работы, совершенно не мешающим нам с Юлей слушать хорошую музыку. Работа есть работа J.

Основой Игоряшиного метода лечения ДЦП было так называемое «обкалывание». Не вдаваясь в медицинские тонкости, коих я, не будучи медиком, и не знаю, можно сказать, что суть этого метода состоит в систематическом (от 3-х до 5-ти двухнедельных курсов) воздействии на Центральную Нервную Систему через периферийную путём инъекций церебролизина и некоторых других лекарств во многие и многие нервные окончания на ногах, руках и других частях тела. Это болезненно. Спору нет. Но спору нет также и в том, что многим это действительно помогает.

Тут необходимо сказать несколько слов о церебролизине как таковом. Дело в том, что это «волшебное» лекарство, а точнее, его применение, в принципе, в своё время, чуть не вылилось аж в серьёзную гуманитарную проблему по той простой причине, что по-настоящему эффективный церебролизин получают не из чего иного, как из запасов человеческого спинномозгового вещества, каковые запасы, понятное дело, не могут взяться сами собой, по мановению какой-нибудь там волшебной палочки, и потому весь церебролизин, коим пользуются сегодня, сделан из спинного мозга заключённых так называемых нацистских концлагерей (то есть, в основном, из спинного мозга евреев). Его пытались синтезировать из мозга коров, свиней и прочих ни в чём неповинных домашних животных, но результатов, сопоставимых с «еврейским», это не давало. В конце концов, эту проблему как-то решили в пользу нынеживущих, и Игоряша вполне успешно продолжил свои «обкалывания».

Поскольку, повторяю, процедура «обкалывания» весьма болезненна, а мужчин в Центре было всего четверо, включая самого Игоряшу, то мне пару-тройку раз в неделю приходилось ходить в процедурный кабинет, чтобы крепко держать там вырывающихся детей с ДЦП, ибо все остальные мужики (Игоряша не в счёт) норовили под всевозможными предлогами от этого отмазаться. Хули тут скажешь – слабонервных в мире навалом! J

Вот так примерно и потекла моя новая жизнь, моя третья работа у Игоряши, которую на сей раз я не имел никакой возможности бросить, начиная с морального права и заканчивая физической невозможностью, ибо в противном случае, нам с Да постепенно просто нечего стало бы кушать, нечем оплачивать коммунальные услуги и так далее.

Где-то до нового 2004-го года я вставал в 6 часов 31 минуту, шёл в ванную, где принимал контрастный душ, как советовал, опять же, Жерар д’Анкосс, съедал одну-две сосиски с быстрорастворимой вермишелью «Ролтон», выпивал чашку кофе, за которой выкуривал сигарету и не позднее 7.30 выходил из дома. В среднем через час я оказывался на «Петровско-Разумовской», где ещё надо было подождать автобуса № 123, ибо поначалу я не мог позволить себе тратить деньги на маршрутку, да их первый месяц и вовсе не было.

В метро я читал. Да, как правило, стоя. Мне это не мешает. В основном либо оккультную, либо богословскую литературу, что и поныне воспринимаю единым целым. Как раз тогда, в этих утренних поездках, в этих очередях на маршрутку (когда ездить на маршрутке, опять же, стало позволять мне финансовое положение J) я по-новому открыл для себя и Аврелия Августина, и Блаватскую, и Ленина; тогда же я выучил еврейский алфавит – и вообще очень многое вдруг засияло каким-то ранее немыслимо ярким светом. Да, я действительно всё равно находился в исключительном положении, поскольку хотя я и чувствовал, что моя по-настоящему интересная жизнь позади, я всё же имел все основания понимать, что того, что осталось у меня позади и отмерло за ненадобностью, с лихвой хватило бы на сотню интереснейших жизней людей попроще. Да, это действительно было так. Это так и сейчас.

Понятное дело, при таком режиме жизни перевод «Двi культури» отошёл как-то на второй план J, хоть я и продолжал ещё некоторое время переписываться с молодой (о, да, лет на десять моложе меня – то, что, долго ли коротко ли, мне уже тридцать лет тоже стало для меня настоящим внезапным открытием той осени) украинской писательницей Мартой Бисти, кою я нашёл где-то в августе в Интернете. (Вот, кстати, один из её рассказов: Печальный собака. У твоєму дворі жиє старий печальний собака. Будка його вже прогнила і зацвіла пліснявою. Кожен день собака виходить надвір, де двірники б'ють його по печальному обличчю. Він скиглить, але покірно йде від смітника, так і не знайшовши собі смачної кісточки. Він повертається до своєї будки, зробленої невідомо коли, ким і для чого. Повертається для того, щоб уночі померти. Але на ранок він чомусь завжди воскресає і знову виповзає зі своєї гнилої домівки, щоб отримати ляпаса віником. Ніколи не дивись йому в очі - вони надто печальні для людини. Ти можеш не витримати). Я писал ей по-русски, она, по моей просьбе, отвечала мне на украинском, и я вроде всё понимал; если не понимал, лез в словарик, даже правильнее сказать в «словник» J (Dictionary! Dictionary! – как в шутку кричали когда-то нам с Мэо четыре хорватские юные феи, когда в 1996-м году мы летали с ним на остров Крк, на семинар «Irony in contemporary poetry» в качестве современных поэтов J).

Ещё, именно в этот момент, я задумал создать серию провокационных самоклеек с завуалированно экстремистскими слоганами на фоне моего пантакля «Я», разработанного Никритиным,

вписанного в круг, каковой круг, в свою очередь, был вписан в треугольник. С этой целью я потихонечку, в свободное от «основной» работы время осваивал Фотошоп. 

Я предполагал наделать таких самоклеек штук 100-200 и в одно прекрасное выходное (дабы избежать часа пик) раннее утро с группой товарищей (планировалось организовать такой флэш-моб) оклеить ими некоторое количество вагонов метро изнутри и салоны некоторых автобусов и троллейбусов. Сен-Сеньков, прознав об этом проекте ликовал и называл это «вирусной революцией».