Макс Гурин

Роман, написанный в общественном транспорте

 

(На правах исповеди)

Купить

"живую"

книгу:

Осень 2003-го года и впрямь вдруг подарила мне радость Знания, что такое есть простое рабочее утро в России образца начала XXI-го века. И конечно, меня весьма вдохновляла следующая умозрительная картина: многие-многие усталые, заёбанные бесконечными и бесконечно же при том идиотскими проблемами люди рано поутру, зачастую с похмелья, ибо на трезвяк жить в России практически невозможно J, едут на свои ёбаные «работы» – по сути дела, в перманентной депре, независимо от возраста, пола и образования. И вот они в какой-то момент, сначала ещё в расфокусе, замечают на стене вагона – например, прямо в центре схемы метрополитена, прямо внутри, например, кольцевой линии J – что-то чёрное; постепенно их взгляд фокусируется, и они вдруг читают ясный и чёткий, адресованный самым недрам их естества вопрос:

 

ЗАЧЕМ ТЫ ЕДЕШЬ ТУДА?

 

или более философское:

 

ЕСЛИ ТЫ ЧЕЛОВЕК, ГОСУДАРСТВО – ТВОЙ ВРАГ!

 

или:

 

ДУМАЮ, НАЧАЛОСЬ!..

 

или и вовсе:

 

GAME OVER!

 

или любимое лариссино:

 

JUST DO IT!

 

Всего я сделал, наверное, вариантов 80 различной тематики: от прямых «экстремистских» призывов до едких, деморализующих мужское начало, замечаний, написанных от женского лица:

ИЗВИНИ, ТЕБЯ НЕ СМУЩАЕТ, ЧТО ТЫ НЕ ТОТ, КОМУ Я ХОТЕЛА БЫ ДОВЕРЯТЬ? J

Тут ещё необходимо учесть, что замысливаю я всё всегда очень вовремя – скажу без обиняков J. Это потом уже, с реализацией, возникают порой некоторые проблемы. Так или иначе, когда это было задумано, путинский режим ещё не набрал сегодняшних оборотов и подобная деятельность ещё не была наказуема. То есть вообще никак! И это неудивительно – не могут же быть какие-то там чмо из правящей нами уголовной хунты умнее Вашего Покорного Слуги! J Запрет на самовольную расклейку чего бы то ни было ввели ещё только через год.

Таким образом, как видите, несмотря на навалившийся на меня однозначный жесткач, я был полон самых смелых революционных идей и планов. Вторую же, более глубокую, половину моей душонки переполняло никогда не испытываемое доселе чувство полного Единения с Отцом – точнее, с Волей Его. Никогда ранее не доверял я Ему настолько!

Каждый день у меня буквально кружилась голова от недосыпа, а где-то с каждой среды меня реально начинало, хоть и незаметно для окружающих, но пошатывать. Пить я бросил в начале сентября. То есть, не то, чтоб я завязал насухую («И-цзин» в толковании Никритина объяснила мне, что мой конёк – умеренность во всём J) – просто я позволял себя ровно одну бутылку пива в воскресенье вечером, в будни не пил вообще и иногда, по предварительной договорённости, пил водку или коньяк с друзьями в пятницу или субботу, ни с чем их не смешивая.

Кроме прочего, апрельское битьё меня ногами по голове, как выяснилось той же осенью, совсем даром для меня не прошло, и по субботам, начиная где-то с октября, когда мне удавалось встать не в 6.31, а где-то около 9-ти, у меня стало почти всегда подниматься давление. И тем не менее, я был абсолютно уверен, что со мной при этом всё хорошо. И это действительно было так. Подтверждаю сие и сейчас, то есть по прошествии нескольких лет.

Я не сомневался ни на секунду, что Господь Миров не оставит меня. Он просто не мог оставить меня после того, что я узнал о Нём, о Себе. Да, на всё воля Его, и конечно он может всё, и, конечно, моя фраза «Он просто не мог оставить меня» – это всего лишь превратность избранного мною стиля изложения, но… Короче,  я просто знал, что Заземление, то есть Инициация, состоялась. И единственное, о чём я порою молился в одном укромном месте возле своего дома, перебирая когда-то подаренные мне Катей Живовой мусульманские чётки – это чтоб Он позволил и дал мне силы исполнить Волю Его...

Да, у меня были определённые надежды, касательно меня лично – не скрою. И я знаю, что и это тоже передавалось Ему, но я просил всё же именно о том, чтоб Он дал мне Силы исполнить волю Его. (Хотя, как известно, ни в одной из авраамических религий молиться за себя лично не возбраняется даже прямым текстом, чего я стараюсь не делать, ибо знаю наверняка, что нет никакого различия между живущими: я и любой другой – одно и то же лицо.)

Короче говоря, несмотря ни на что, это была, возможно, одна из самых прекрасных пор моей жизни.

Однажды, исправляя что-то в компе у наших «психологов», я обнаружил там знаменитый цветовой тест Люшера и прошёл его. «Исключительная установка на самопожертвование» – сказал мне Люшер что-то типа того J, и я, счастливый, пошёл обедать, то есть жрать супчик «Роллтон», запивая его «Нескафе».

При этом, врать не буду, первое время, рассматривая внутренние стенки в метро и в автобусах на предмет своих храбрых мечтаний о том, как я в скором времени понаклею на них свои чёрно-жёлто-зелёно-красные штуковины, типа: ЕСТЬ ВРЕМЯ ЖИТЬ ПО ЗАКОНУ, И ВРЕМЯ – ЕГО СОЗДАВАТЬ!, я нет-нет, да надеялся, что весь этот ужас работы у Игоряши – действительно всего лишь часть Инициатического Испытания (что, конечно, так бесспорно и было), что меня, де, немного пожурят, да отпустят (типа: не грусти, Капустин, поебём – отпустим! J) и ровно 18-го декабря, когда выйдет срок моего трёхмесячного догвора с НТЦ ПНИ, я выйду на Свободу, выйду к какой-то совершенно новой, неведомой, невиданной ранее и Прекрасной Жизни! J И, более того, в самой дате окончания договора виделся мне глубокий символический смысл, ибо именно 18 декабря ныне безнадёжно далёкого 1979-го года шестилетнего меня выписали из детской больницы № 9, где я пролежал, сначала с ожогами 3-й «б» степени, а потом с двусторонней пневмонией и сепсисом, целых полгода, начиная со злополучного 30-го июня, когда меня, по моей детской версии, ранили враги в момент ведения мною очистительного огня из деревянного АКМ(а)  по «буржуинскому» пансионату «Берёзка» (да, я считаю, что был тогда прав, и сегодня – мало попало гадам! J) – тут-то моя тётушка, всё та же «консерваторская …....» (см. стр. 5), и задела нечаянно локтем стоявший на плите трёхлитровый бидон с крутым кипятком, что свалился на залёгшего в засаде меня, а был я в трикотажных, наглухо синтетических, коротких штанишках – в общем, дальше понятно J.

В это же самое время в той же самой больнице № 9 лежала с переломом позвоночника четырёхлетняя Да, но мы тогда, разумеется, не были с ней знакомы. Не знаю, с кем тогда боролась она – когда «враги» ранили, в свою очередь, её – но это случилось с ней просто когда мама её совершенно невинно беседовала по телефону (впрочем, невинно ли, точно знать не могу J). Через год позвоночник у Да (о чудо! (На Всё Воля Божья!)) благополучно сросся, но в жизни того маленького прекрасного четырёхлетнего существа, каким она в то время являлась, была не одна минута, когда она мысленно примеряла на себя судьбу инвалида.

Короче говоря, конечно я ждал нового 18-го декабря и связывал с ним целый ряд надежд, хоть на сей раз и дал себе зарок закончить работу у Игоряши без эксцессов. Однако Судьбе было угодно распорядиться иначе.

Уже на рубеже сентября-октября выяснилось, что мы с Да… ждём ребёнка.

Она сдала кровь, ибо, конечно, тестам верить нельзя, и позвонила мне на работу.

Я сказал так: «Хрюн, в принципе, мы с тобой знаем об этой жизни уже очень много, и знаем, что, в сущности, всё это говно J. А этого мы с тобой ещё не знаем, и, по-моему, уже одно это – здОрово!» И мы стали с ней ждать Ребёнка...

Когда же наступило 18-е декабря, я не только продлил договор, но и вовсе перешёл на полторы ставки. Теперь мой день начинался не в 6.31, а в 5.31, потому что на работу мне было нужно теперь не к 9-ти, а к 8-ми, а уходить же оттуда я стал между 7-ю и 8-ю часами вечера, но… всё это уже не вызывало у меня никакого дискомфорта J.

Заземление состоялось...

 

 

IV.

 

И вот где-то на рубеже октября-ноября 2003-го года всё стало вдруг у нас хорошо. Как будто пали, блядь, вдруг какие-то злые чары. Да естественно перестала пить (а я ещё раньше); мы стали внимательнее друг к другу, а в некоторых ситуациях и вовсе стали какими-то аж предупредительными. Мы совершенно вдруг перестали ругаться и ссориться и действительно словно увидели внезапно друг друга в каком-то совершенно новом свете. Увидели и словно бы заново друг другу понравились. Как раз где-то в это же время Да сообщила о своей беременности родителям.

– От кого? – спросила её мама, при которой, как вы помните, Да запрещает себе курить J.

– От мужа своего! – отвечала ей Да. Однако ещё до самого рождения Ксени мы не общались.

Каждое утро я вставал теперь в 5.31 и уходил на работу, где изо дня в день вводил истории болезней в электронную базу данных, сканировал томограммы, да знай себе держал особо сильных детей на «обкалывании».

Наша комната с Юлей была единственной, где можно было курить. Это моду завёл там некто Евгений Валентинович, заменивший на посту сисадмина Игоряшину двоюродную сестру Наташу, уведшую мужа у его дочери Вероники (см. гл. IV первой части) и недавно к тому времени умерший от рака. Собственно, поэтому меня и взяли на работу: сисадмином стала Юля, а уже её место занял я. Ещё в этой комнате работала некая девушка Мила, дочь маминой подруги детства, которую как-то привозили ещё к нам на дачу (мне тогда было 8, а ей, кажется, 3 или 4), да некий майор в отставке Серёга, служивший в Центре завхозом и одновременно личным шофёром Игоряши.

По пятницам, когда все врачи отваливали домой уже к трём часам дня, Юля включала в своём генеральском компе какую-нибудь новинку DVD-видео. Я смотрел краем глаза, одновременно копаясь в Фотошопе (постепенно мне стало ясно, что, конечно же, в силу независящих ни от кого обстоятельств, никакой Володя Никритин помочь мне с сайтом для «Новых Праздников» не сможет, и я начал потихоньку осваивать это дело сам).

Примерно в это же время я завёл новый блог на ЛирУ под названием «Специфика» (к тому моменту я уже знал, что ник настоящего мужчины грамматически должен быть в женском роде. Это так потому, что Женщина – это Двойка, то есть от них все беды J, потому что Двойка – это чистая Энергия, то есть начало, воплощающее в Иллюзию Жизни то, что замыслила Единица, то есть Мужчина: материализация духов и ёбаная раздача слонов). Поэтому с ноября 2003-го года всю мою жизнь – конечно, лишь в тех аспектах, в которых я считаю нужным себя официально, извиняюсь за выражение, позиционировать на крупном блоговом портале, изначальной целью заведения какового «дневника» было для меня создание достаточно в итоге успешной сети агентуры влияния – в принципе, можно отследить в открытом доступе.

Новый блог сразу оказался намного эффективнее моего первого под названием «Я-1», и я могу сказать честно: в период 2003-04 так называемого «учебного» J года ЛирУ очень меня поддержал. Да, мне пришлось, с моей точки зрения, опуститься в Тартар, но мне как бы разрешили взять с собой «мобильный телефон» J. («Позвони мне завтра ровно во столько-то!» – говорит один смайлик другому. В назначенный срок он включает виброрежим, засовывает мобильник себе в жопу и начинает дрочить, с замиранием сердца ожидая звонка J.)

Как я уже вам докладывал, уже с каждой среды меня начинало шатать от недосыпа. Несмотря на это, именно после перехода на полторы ставки я стал раз в день обязательно отжиматься хотя бы раз 10… в сортире, чтобы не возбуждать лишней болтовни. Когда же в районе 9-ти часов вечера пятницы я вылезал из маршрутки уже в ста метрах от нашего дома с Да, я реально был еле жив и… совершенно счастлив! Никогда – ни до ни после – я не испытывал такого острого пьянящего чувства Абсолютной Свободы, которое даёт человеку только непоколебимая уверенность в том, что на сей раз он всё делает правильно… J

 

 

V.

 

Что-то считаем мы правильным, что-то – нет; как-то трансформируются (произвольно, как ни крути, с нашего пункта взгляда) представления наши то о том, то о сём – и всё это по-любому довольно тягостный и абсолютный, вместе с тем, бред, который, тем не менее, закусив собственную залупу, необходимо мужественно пройти до конца, ибо, на самом, деле бред этот вполне и именно в высшей степени сбалансирован, хоть и исключительно лишь на высших планах существования, ибо же На Всё Воля Божья, ибо же это Воля Ребёнка...

«…И вот я сделал доклад по физике и закончил его таким ярким выводом, начав со слова “ибо” – рассказывал мне как-то Игоряша на кухне нашего «материнского склепа» в бытность мою подростком, – и мне поставили “четыре”. Я спросил, почему “четыре”, и учительница сказала, что… за “ибо”».

Подросток-я, конечно же, на этом месте, как и было, вероятно, задумано, охуел от несправедливости, царящей в «тоталитарном» послевоенном совке J. Игоряша же, по всей видимости, с течением времени сделал из истории, приключившейся лично с ним, более глубокие выводы...

Другая же история, рассказанная им мне чуть раньше, ещё в гостиной их с тётей Светой хрущёвской «трёшки» в «Новых Черёмушках», на закате их тридцатилетнего брака, повествовала об их отношениях с его отцом, то есть моим дедом, писателем Арнольдом Борисовичем Одинцовым, и была такова:

– Отец после войны пил. Однажды он попросил меня налить ему на кухне рюмку водки доверху и принести в нашу комнату. «Если ты прольёшь хоть каплю, я дам тебе подзатыльник!» – сказал он. Я очень старался, но конечно разлил. И он действительно дал мне подзатыльник. Я это на всю жизнь запомнил.

Эту же историю, спустя чуть не двадцать лет, он снова рассказывал мне где-то в ноябре 2003-го года, когда мы с Да уже ждали Ксеню, а я работал у него в Центре оператором ПЭВМ (программист электронно-вычислительной машины J). Мы сидели с ним в огромных чёрных кожаных креслах в вестибюле некоей крутой онкологической клиники, куда он направил мою мать удалять какую-то, к счастью, доброкачественную хрень из груди, и ждали, пока ей закончат делать операцию. Тогда он, находясь в необычно элегическом настроении, и сказал мне, что всё-таки, пожалуй, нет, не любил отца, и, скорее всего, это было взаимно (по его мнению…).

Мой дед, его отец, прошёл всю войну и, насколько я знаю, не был даже так, чтоб уж опасно ранен, несмотря на то, что отмотал свой срок в штрафроте, о чём потом написал очень неплохую повесть, каковую даже напечатали в одном из толстых журналов в годы хрущёвской оттепели – однако у меня она лежит в ящике стола (за которым я  в своё время готовил уроки в школе) на нашем с Да балконе в виде машинописи средней бледности. Мне нравится эта повесть – врать не буду. Я нахожу там массу общего с собой в стиле и во многих других мелочах, незаметных постороннему глазу. Нет, так называемой инвективной, блядь, лексикой мой дед не баловался, но… сама по себе инвективная лексика – далеко не единственное, чем балуюсь, в свою очередь, я J.

Кроме прочего, машинопись «Роты» да пепельница, принадлежавшая некогда бойфренду моей бабушки (единственного человека, что всерьёз меня любил), какового бойфренда она завела себе после того, как мой дед, прожив с ней почти двадцать лет, всё-таки оставил её с тремя детьми, первым из которых является дядя Игоряша, второй – моя маменька, а третьей – та самая консерваторская... «зайка» (см. стр. 5), моя тётушка – это единственное, что, в сущности, досталось мне в наследство от моей, так называемой, материнской семьи. Именно так: дедовская повесть в машинописи, пепельница любовника его жены, моей бабушки, да ещё, пожалуй, рыжая кошка Василиса, уродившаяся в подвале «материнского склепа» вскоре после смерти бабушки, когда мы с Да уже жили отдельно.

Просто как-то я пришёл в гости к маме – помнится, в старый Новый Год – и она в какой-то момент сказала: «Ой, а у нас там на лестнице такой хорошенький котёночек бегает! Пойдём посмотрим, съел ли он то, что я ему оставила!» Что-то в этом роде J...

Котёночек действительно оказался очень мил. Прыгал через несколько ступенек и очень жизнестойко пищал. Я взял его на руки, перевернул на спину, и стало очевидно, что это «баба». Однако, подержав это существо несколько секунд в руках, я как-то неожиданно для себя сразу почему-то озаботился его судьбой J.

Как раз в это время в моей материнской семье освободилась вакансия домашнего кота. У нас животные всегда жили парой собака-кошка – собака уже была – очень славный двортерьер Робби – приобретённый щенком под видом кавказской овчарки в переходе на Пушкинской, а вот кот Тристан (это я ему такое дурацкое имя придумал, когда учился в 9-м классе, начитавшись Томаса Манна J), прожив долгую кошачью жизнь, благополучно скончался минувшим тогда летом.

Я и говорю, мол: «А чего вы? Возьмите котёнка-то, раз он вам так нравится!» Но все мои многочисленные родственники, едва заслышав моё предложение, попрятались по своим комнатам (реальный Чуковский: «а козявочки под лавочки...» J), и, короче, я немного поколебался ещё и со свойственной ранее мне хуйнёй «кто же, если не я!» забрал маленькую рыжую кошечку к нам с Да в наше тогдашнее Выхино.

Как только мои сородичи услыхали, что вроде как Максим забирает кота к себе, они, опять же все, из своих комнаток практически синхронно повылезли (как в театре, право слово! J) и принялись уже моего кота рассматривать, гладить и сюсюкающе его нахваливать. Да, помнится, подумал я ещё о только умершей тогда бабушке, действительно пиздец детки у тебя выросли, имея в виду многочисленные эпизоды последних месяцев её жизни, когда она то и дело в буквальном смысле слова плакала из-за того, что, увы, и ей тоже не удалось воспитать своих детей нормальными, со своей точки зренья, людьми...

Ёбаный в рот и прочая мать япона, я охуительно умею пиздеть о том, как неоднозначно всё в мире; о том, что нет, в сущности, ни в какой ситуации правых и виноватых и прочий демократический бред, но… когда я вспоминаю последнюю бабушкину осень (она умерла в конце ноября), я вспоминаю отчего-то (ах, с чего бы это, право? J) не о том, как неоднозначно всё сущее, а как-то всё больше о том, как сучки-её дочери (моя мать, да консерваторская ……... моя тётушка) стремались стирать в общей стиральной машине её бельё (у бабушки был рак кожи), да и выносить за ней судно отчего-то, блядь, давалось им морально труднее, чем мне...

Короче, я положил кота в сумку и привёз его к Да. Василиса, так мы назвали её, всю дорогу спала. Я даже несколько раз заглядывал в сумку, чтоб удостовериться в том, что она не сдохла J. Нет, думал я, не может такой прыгучий кот сдохнуть; наверное просто намаялась в жизни подвальной J...

Мы её искупали. В мокром виде Васька, как справедливо подметила Да, действительно походила «на сырую куриную ногу». Ещё через несколько дней Да сказала как бы в шутку, что, по её мнению, Василиса – это моя бабушка. Кто знает… J

Через пару месяцев после этого нам всем троим пришлось вернуться на Малую Бронную, из которой все мы разъехались уже по своим новым квартирам. Мы с Да и Василисой жили в комнате моей бабушки. Василисе, как я уже говорил, было запрещено из этой комнаты выходить, потому что у всех моих родственников внезапно открылась «аллергия». В той же комнате стоял и Васин сортир системы «лоток» J.

Когда мы въезжали на Бронную, вышеупомянутый довольно крупный двортерьер Робби, увидев Василису стремительно и с визгом попятился и, в конце концов стукнувшись жопой о батарею, совершил какой-то феноменальный прыжок и убежал в другую комнату, где и спрятался под диваном. Ну и будет об этом...

 

«Наверное, он просто не любил детей, – продолжал дядя Игоряша, сидя в глубоком чёрном кожаном кресле в приёмном покое некой онкологической клиники, – или, во всяком случае, не любил мальчиков. Он позволял себе со мной такие вещи, что мой одноклассник (далее последовало называние его имени и фамилии) говорил, что если б так обращались с ним, он ушёл бы из дома, и я знал, что лично он действительно так бы и сделал, а я вот нет, я так не мог…»

Он рассказал мне в тот день ещё многое, и многое из того, что он мне рассказал про себя, было, конечно же, общей хуйнёй для нас обоих, и, полагаю, так же и для моего деда, его отца, с которым они якобы не любили друг друга.

Когда Игоряше было 17 лет, «дед Арнольд» (именно так он вошёл в мою детскую жизнь со слов мамы (увы, он умер где-то за полтора года до моего рождения, когда ему не было ещё и шестидесяти)) ушёл от моей бабушки к некой поэтессе, живущей в Таджикистане, с которой они родили потом двоих детей. Когда это случилось, Игоряша написал ему очень трогательное и трепетное, со всем надлежащим пафосом своей тогдашней юности, письмецо, которое по иронии судьбы мне довелось прочесть в возрасте своих где-то лет 25-ти. Письмо было действительно очень горячее, а самым часто встречающимся там словом было слово «шлюха», относящее к новой пассии деда Арнольда. «Как ты мог променять нашу маму на свою шлюшку?», «Можешь передать своей шлюхе, что…» – примерно так J.

Когда я вспоминаю эти пожелтевшие клетчатые странички, в памяти сразу всплывает также и другая, тоже уже очень старая, открыточка, написанная почти совершенно таким же почерком, но… адресованная дедом Арнольдом своей дочери, моей матери, которую, в отличие, от Игоряши, он очень любил...

В этой открыточке было что-то про то, что, конечно, есть в жизни много всяких неприятностей, и, в конечном счёте, как себе сам всё придумаешь, так всё и будет; что бывает, полное говно, полный упадок внутренних сил, а потом вдруг раз – и как будто на ракете летишь!  (Про ракету – дословно.)

Когда моя мать забеременела, собственно, мной, к ней во сне явился сравнительно недавно на тот момент умерший отец, то есть мой дед, Арнольд, и сказал, что всё круто, что всё будет хорошо и ещё… что я – наследник его...

 

 

VI.

 

На самом деле, дело было так. Очень долгое время, практически с подросткового возраста и лет до тридцати, я принципиально не интересовался историей своей семьи, будучи одержимым пафосом Джимми Мориссона – типа, у меня нет Отца, я сам себе Первоначало, первый в Роде и всё такое. Отчасти это и сейчас так, но… всё же отчасти.

Когда в конце августа 1995-го года ко мне в гости впервые пришла ещё тогда не выебанная мной Имярек, она немного пристыдила меня и сказала, что это глупо – не интересоваться своим генеалогическим древом. Хули, она меня старше на девять лет, и сама, наверно, как раз примерно тогда же и начала интересоваться генеалогическим древом своим.

Конечно, капитально всё изменило рождение Ксени, но, на самом деле, я уже миллион раз говорил вам, что я считаю причинами, а что следствиями, и поэтому правильнее сказать, что сначала я начал этим интересоваться, а потом она уже родилась.

Интересоваться этим я начал по очень-очень простой причине. Как выяснилось уже годам к тридцати с лишним, я всегда был человеком Изначальной Традиции; мне всегда больше нравилось делать то, что называлось словом «хорошо», и я всю жизнь действительно был занят тем, чтобы не делать того, что называлось в моём детстве словом «плохо» или «нельзя». Иногда же, и, опять же, лет до 30-ти весьма часто, я конечно всё-таки делал то, что «нельзя», но всегда с чётким осознанием, что я делаю именно это и что делаю я это, чтобы не быть слишком противным себе самому, да и вообще, короче, чтоб просто не быть слишком лучше других, потому что, типа, это не совсем честно, то есть, скорее, это всё же можно назвать словом «плохо».

И вот в какой-то момент меня просто достало, что вот вроде я делаю всё, как мне говорят, что так, мол, «хорошо» и то, про что мне говорят, что так «надо», а получается из этого какая-то сплошная хуйня. Вокруг же при этом у всех, кто делает то же самое, и впрямь всё натурально получается, согласно общим и их собственным ожиданиям. У меня же – хуй! Это стало очень меня удивлять, мягко говоря. Дело доходило до того, что даже там, где ничто не угрожало благополучию и вовсе клинических идиотов, со мной происходил какой-то полный пиздец и убыток (Коран-forever!). И постепенно я начал задумываться, а вдруг, блядь, действительно всё не так просто, как учит атеистическая доктрина, и, типа, вдруг причины моего перманентного пиздеца могут быть связаны не только со мной лично, а и с кем-то, с кем, независимо от моей воли, очень и очень прочно связан зато я сам. Так я и начал интересоваться историей своего рода. (Имярек, таким образом, победила – не прошло и 12-ти лет J.)

И от того немногого, что мне удалось разузнать я сразу же несколько прихуел J. Это немногое таково. (Смайлик опять лижет лунку от удалённой «шестёрки» J.)

У моей матери по имени Ольга, как и у всех, казалось бы, людей, было множество предков по её материнской и отцовской линиям. По материнской линии моей матери мой род, лишь в обозримом J, опять же, прошлом, происходит чуть не от петровских лекарей-немцев (опять-таки что заставило тех моих предков переехать на мою сложную нынешнюю родину? Всё ли было в порядке в исконной их Мутерляндии? J), а первым, кто конкретно сохранился в памяти нынеживущих потомков, то есть в официальном генеалогическом древе, был некий православный протоиерей (кстати, как и у Имярек), живший где-то во второй четверти XIX-го века. У него, кстати, был некий двоюродный брат, служивший учителем фехтования при дворе императора Николая I и обучавший своему искусству тогда ещё наследника Александра (II), коему, как вы помните из школьного курса истории, в итоге этот навык не пригодился – бомбисты не умели фехтовать и, надо заметить, прекрасно без этого обходились J.

Долго ли, коротко ли, в результате многочисленных скрещиваний на свет (в один день с моим тестем, отцом Да – только на 26 годков раньше) появилась моя бабушка, Марина Алексеевна Скворцова, средняя дочь в семье врача Алексея Алексеевича Скворцова и Ксении Петровны с девичьей фамилией немного-немало Аврамова.

За пять лет до этого события в городе Харькове в семье Бориса Семёныча Одэра и Лидии Бенициановны (девичья фамилия – Утевская) родился мой дед, Арнольд, лишивший мою бабушку Марину девственности 24-го ноября 1938-го года, о чём я знаю по той причине, что когда 24-го же ноября, но уже 1990-го года я женился на своей первой жене Миле Фёдоровой (в день, кстати сказать, одних из своих именин. В одни свои именины я чисто «случайно» родился; в другие – случайно женился, конечно искренне тогда полагая, что навсегда J) моя бабушка, расчувствовавшись, поделилась со мной своим сокровенным. Так что уж это-то точно!

Рождению деда Арнольда предшествовали следующие драматические события. Дело в том, что хотя и Борис (на самом деле, тоже конечно не Борис, а Бенициан)  Семёныч (некогда, кстати, работавший, как сказали бы теперь, пресс-секретарём писателя Короленко, автора знаменитых «Детей подземелья», программного произведения советской школы, а в другое время и вовсе заместителем товарища Вышинского J) и Лидия Бенициановна оба были чистокровными евреями, Борис Семёныч был, как говорится, выкрест, то есть не то православный, не то католик, а Лидия Бенициановна (тоже в миру более известная как Борисовна J) была правоверной иудейкой и, мало того, дочерью главного харьковского раввина. Когда этот самый Главный Раввин, то есть, собственно говоря, мой прапрадед, узнал, что вопреки его воле дочь вышла замуж за выкреста, он немедленно разорвал с ней всякие отношения – натурально на всю жизнь. Хули, харьковские раввины шутить не любят J, то есть, называя вещи своими именами, попросту её проклял.

Но Лидия Бенициановна, моя прабабка, своего мужа, моего прадеда, вероятно очень любила и, если и расстраивалась из-за разрыва с отцом, то, вероятно же, в основном, как-то внутренне. И в 1913-м году у них с Борисом родился сын Арнольд.

Мальчик рос-рос, да и вырос, став журналистом и писателем (к 60-м он стал вполне маститым литератором и, было дело, объяснял молодому Войновичу, что почём J, каковая информация содержится в воспоминаниях оного). В одной из редакций Арнольд и познакомился с Мариной Скворцовой, которой тогда не было и двадцати.

В отличие от своей старшей сестры, тёти Ники, у моей бабушки не было амбиций в плане получения высшего образования, что, принимая во внимание, её дворянское происхождение, было бы и весьма непросто в стране рабочих и крестьян. Так например, вышеупомянутой тёте Нике (о которой многое написано всё в той же главе № 4 (о, нумерология! J) первой части этой книги) для того, чтобы поступить в знаменитую «Бауманку», пришлось пару лет повъёбывать на заводе, где она, впрочем, довольно быстро выбилась в ударницы производства. Бабушка же моя, вероятно, у станка стоять не захотела и потому работала кем-то типа секретаря-референта в редакции, где и познакомилась с моим дедом, который, как я уже говорил, 24-го ноября 1938-го года благополучно лишил её девственности. В результате этого первого в своей жизни соития моя бабушка сразу же, как теперь говорят, «залетела», и 1-го сентября 1939-го года, в день начала Второй Мировой войны у них с дедом Арнольдом родился дядя Игоряша.

На следующий же день после того, как дед Арнольд лишил Марину Скворцову девственности, в Нижнем Новгороде, где также родилась вышеупомянутая бабушка Марина, 25-го ноября 1938-го года родился мой отец Юрий Сергеевич Гурин (вскоре после его рождения их семья переехала в их рiдную Полтаву, расположенную прямо скажем, где-то всего в полутора часах езды на электричке от Харькова J). Как звали мою бабушку по отцовской линии я не помню, но как-нибудь уточню (J) (недавно, кстати, уточнил – Мария); деда же звали Сергей Сергеевич, и родился он, дяде Игоряше подобно, в день начала Войны – только не Второй Мировой, а, соответственно, Первой J. Он был инженером и впоследствии стал директором какого-то крупного завода (не помню – наверняка оборонного, ибо других в СССР попросту не было J).

Сразу скажу, в силу понятных причин, свою отцовскую линию я знаю намного хуже. Возможно, были там, в глубине веков, и поляки и, опять же, евреи, но, в основном, преобладали всё же ортодоксальные, извиняюсь за выраженье, хохлы J. По-любому, трудового, ёпти, крестьянства не имеется в моей крови и по этой линии – не знаю, хорошо это или плохо, но шудр мой род не знает J. Как ни крути, сплошные брахманы, да кшатрии (À).

Дальше события развивались так. Все, в общем-то, знают как: началась Великая Отечественная. Оба моих деда ушли на фронт, и оба в конце концов оказались в штрафротах, из которых оба же вышли живыми. Попали они туда по разным причинам, но, в общем, не за трусость на поле брани. Арнольд написал бабушке слишком откровенное письмо о положении дел на фронте, полагая, и скорее всего справедливо, что прям уж каждое письмо вскрывать не станут. Однако ему повезло J. Вольнолюбивый образ мыслей невольного внука харьковского раввина перестал быть секретом для военной цензуры. Так он стал комиссаром в штрафроте.

Дед Арнольд отмотал там свой срок и вернулся в обычную армию. В семейном архиве, доставшемся после смерти бабушки, его любимой дочери, моей матери, есть очень смешная бумажка. Это наградное свидетельство (не помню, какой конкретно орден или медаль; кажется «За отвагу»), выданное Арнольду Одэру за переправу через реку Одер J. Так, типа, мой дед преодолел сам себя J...

Дед же Сергей оказался в штрафроте ещё более хрестоматийным для нашей родины-уродины путём. Просто он был в числе тех, кого наше командование кинуло на произвол судьбы под Керчью. Его ранило. Когда он очнулся, выяснилось, что его уже тащат под руки боевые товарищи, и все они бредут при этом в колонне военнопленных. Так дед Сергей, с простреленным лёгким, брёл с десяток километров до лагеря. Как ни странно, в лагере он оклемался и даже совершил оттуда успешный побег. Так стал штрафником и он.

В конце концов Великая Отечественная война закончилась, и оба моих деда возвратились с фронта домой.

Сергею, полагаю, тоже было поначалу непросто, но в особенности далека от «полётов на ракете» была послевоенная жизнь Арнольда. Мало того, что он был штрафником, он был ещё и сыном «врага народа» (Бориса Семёновича, работавшего на последнем этапе своей жизни заместителем Вышинского,  перед войной всё-таки репрессировали и после того, как его увели, его близкие так больше никогда его и не видели).

Печатать деда не хотели принципиально. Время от времени он, писал что-то в частном порядке для какого-то, извиняюсь, Моргулиса, который, в частном же порядке, с ним и расплачивался, публикуя его материалы под своим именем. Я не знаю, тогда ли возник псевдоним деда «Одинцов» или раньше, но он возник. И конечно выбор этого псевдонима имел отношение не только к подмосковному Одинцово или и вовсе к одиночеству, а, скорее всего, и к Одину, главному богу германцев и скандинавов. Я знаю это точно. Почему? Потому что остро чувствую это…

В 1948-м году деду ненадолго улыбнулась удача, хоть и не с той стороны, откуда он, возможно, ждал и мечтал. У него родилась дочь, моя мать, с которой они очень любили друг друга. Это правда. Это бывает. Это ни с чем не спутаешь.

Теперь у него было двое детей. Печатали же его по-прежнему с большим скрипом. Марина, разумеется, время от времени, громко ебла ему мозг, он пил, всё не ладилось. В конце концов, в его жизни, в далёком Душанбе, куда его как-то послали в командировку, писать очерк о достижениях социализма в Таджикистане, появилась другая женщина. Та, кого Игоряша в богоборческом пафосе своих семнадцати лет называл «твоя шлюха». Она была журналистка и, как водится, поэтесса. Постепенно Арнольд стал ездить в Таджикистан всё чаще и чаще. И наконец ушёл из семьи совсем.

Перед тем, как он окончательно сделал выбор, Марина родила ему третьего ребёнка, мою тётушку, которую, честно признаться, я в детстве очень любил. Спустя многие годы, на поминках девятого дня со смерти моей бабушки, их с Арнольдом старший и единственный сын Игоряша, будучи, понятное дело, выпимши, в кулуарах, обращаясь к моей тётушке, высказался на этот счёт так: «В сущности, ты, Иришка, была последним аргументом нашей мамы в пользу того, чтоб отец остался с нами и… – он сделал небольшую паузу и, горько усмехнувшись, продолжил, – и, надо сказать, не слишком убедительным».

«Что правда – то правда!» – подумал я сразу, хотя раскладов с нечестным разделом квартиры ничто ещё даже не предвещало.

Так дед женился во второй раз, а бабушка стала время от времени спать с тем, чья пепельница досталась потом мне в наследство (смайлику в нос ударяет пёс J).

Жизнь деда Арнольда в его втором браке в деталях мне, разумеется, неизвестна, но область очевидных фактов примерно такова: со своей второй женой он прожил лет 10-12, и они родили двоих детей, некто Михаила, которого я видел пару раз в жизни, и  так называемую Анку, которая в моём детстве довольно часто к нам приходила, потому как с ней довольно близко общалась моя тётушка, которой при всех её недостатках бесспорно нельзя отказать в коммуникабельности и умении располагать к себе окружающих.

Анка была немногим младше Ириши, и в бесконечной веренице детей деда Арнольда шла непосредственно за ней следом. В моём «материнском склепе» выражать открытые симпатии к Анке было, понятно, не принято, но нам с Иришей она всё-таки нравилась. Анка была настоящей оторвой, как сказали бы в «материнском склепе». Она училась в Литинституте, где спустя многие годы пару лет поучился от нехуй делать и я, и стала в конечном счёте журналисткой и детской писательницей.

На мой взгляд она была совершенно замечательной. В детстве я видел её всего раза три-четыре, но у меня до сих пор возникает ощущение, что она присутствовала там довольно прочно. Уже в четыре года я придумывал какие-то безумные истории, и она, схватывая мои детские фенечки на лету, принималась с детской же готовностью разрабатывать их вместе со мною дальше, и, помнится, у нас не было с ней никаких творческих разногласий J. Вероятно дед Арнольд объяснил, как «летать на ракете» и ей J! Уже когда мне было лет 28, и я случайно встретил её в районе метро «Пушкинская», с фляжкой коньяку в руках, она рассказывала мне что-то об этом.

А когда мне было 16, она как-то приехала к нам в гости на дачу со своим тогда маленьким сыном Мишей, я дал ей почитать свои тогдашние литературные опусы на предмет её мнения о моём поступлении в Литинститут (слава богу, я поступил туда уже после филфака J). Все мои юношеские произведения в то время описывали, за редким исключением, те гипотетические психологические проблемы, что вставали перед моими литературными героями после в той или иной форме таки случившегося Конца Света. По большому счёту, более меня реально ничего особо не занимало. Ещё там, как правило, в центре повествования обязательно была какая-нибудь парочка – так сказать, Адам с Евой, но только не До, а уже После J.

Анка всё это почитала и, не помню, что толком сказала, но потом, когда мы стали с ней говорить уже более отвлечённо о судьбах писателей вообще, она, пытаясь описать мне примерные этапы формирования любого писателя сказала так: «А потом у тебя обязательно будет период, когда ты будешь уверен, что ты говоришь что-то совершенно понятное и очевидное, но будешь замечать, что тебя всё-таки почему-то не понимают. И тебе будет долгое время непонятно, почему так выходит». Это, конечно же, оказалось правдой.

У Анки был младший брат Михаил, второй сын деда Арнольда. Его я вообще почти не знаю и видел всего пару раз в жизни. Что я знаю о нём? Кажется, он всю жизнь увлечён театром; всю жизнь играет где-то в любительских спектаклях; пьёт; перепробовал массу работ; как и я, делал ремонты в квартирах; кажется, как и я, поторчал немного на героине. Однажды я встретил в метро его и последнего сына деда Арнольда Бориса, который старше меня всего на полтора года, и уже от третьего брака.

Оба моих дядьки были навеселе; я, по-моему, тоже, и мы действительно были очень рады друг другу, но… нам было по дороге лишь пару станций.

Пожалуй, с последним сыном моего деда, Борисом, который, получается, был назван в честь своего деда по имени отца, или так просто совпало, у меня были наиболее трогательные отношения. В первую очередь, конечно потому, что мы были ровесниками. Когда заканчивался мой первый брак, летом 1992-го года, Борис как раз постепенно перебирался в Москву из того же Душанбе. Там он учился, разумеется, как и я, на филфаке, но теперь это всё ничего не стоило, равно как и их трёхкомнатная квартира – ёбаный развал СССР!

Борис был высок и красив, и, судя по фотографиям, очень похож на деда, своего отца; очень трогательно смущался, краснел и, так же, как и я до определённого времени, не умел пересказывать анекдоты. Начинал хорошо и бойко, но потом смущённый собственной смелостью, смазывал самую «соль».

Пару раз он ночевал у нас с Милой в Выхино (мой первый брак, как и главный, то есть третий J, начался в Выхино – только по другую сторону выходящего там на поверхность метро) – как-то совпало, что родители были на даче. В одну из подобных ночей Мила, помнится, особенно громко и блядски стонала в процессе супружеского секса со мной. Вероятно, чтобы Борис врубился, как она любит и умеет ебаться J. Ныне Мила, как и я, в третьем браке; работает преподавателем на кафедре славистики в одном из американских университетов. Смешно.

Что сейчас с Борисом – не знаю. В мой Пединститут ему перевестись не дали. Кажется, в итоге его взяли в «Пед» во Владимире, где завершал своё образование легендарный Венедикт Ерофеев. Кажется, он его не закончил. Кажется, он осел потом в Питере; кажется, тоже играл там в каком-то театре; кажется, у него там появилась в итоге своя коммерческая палатка, а может это было уже опять в Москве. Может это всё происходит по сию пору – я не знаю.

Отца своего, деда Арнольда, он никогда не видел. Он родился уже после его смерти. Дед Арнольд не дожил до рождения своего третьего сына.

А когда он умер, он явился в сон к своей любимой дочери, моей маме, в тот момент беременной мной, и сказал ей, что я – наследник его...

Матерь моя долгое время по простоте душевной полагала, что он имел в виду литературные способности, но я знаю, что он говорил несколько о другом:

 

«…Случайность – не самый лучший товарищ на войне. Только на войне? В жизни у него тоже всегда были случайности. Почему-то стал журналистом… На заводе написал несколько заметок в многотиражку, а потом райком послал на учёбу в Институт Журналистики. Ведь хотел пойти в Институт Стали. Случайность: женитьба на Кире…»

 

Арнольд Одинцов «Рота».

VII.

 

Постепенно меня совершенно покинули надежды оставить Игоряшин Центр когда бы то ни было. Уже к Новому, 2004-му, году я стал даже находить в существующем положении вещей не только высший смысл, но ещё и всю жизнь вожделенную мною стабильность, что, в общем-то, весьма характерно для романтических героев, являющихся таковыми вовсе не по собственному желанию, а по воле Судьбы, то есть Бога-Ребёнка.

Пятидневная рабочая неделя с ежедневным вставанием в половине шестого утра – это практически идеальный режим депрессивного отделения, где, как вы помните, мне тоже довелось побывать в пору своей бурной молодости. А вкупе с ведением здорового, не считая курения, образа жизни, да плюс прекрасная пора ожидания первенца с открыванием новых позитивных сторон друг в друге с Да – всё это обладало, несмотря на чисто физические трудности, блестящим оздоровительным эффектом J. Именно тогда я, кстати, и чувственно постиг, что демократия – дерьмо и Высшее Зло, и годится лишь в качестве сладкой иллюзии для быдла, что на самом деле и строят для него, не покладая рук, власть имущие при истинно тоталитарных режимах, как это, собственно, всегда и везде было и есть. В качестве же модели идеальной реальности – это вообще абсурд, сродни вытягиванию себя самого за волосы или прочих умножений нуля на нуль. Математика – хули тут говорить J!

Все мои близкие женщины (а после определённого возраста всё у всех всё равно становится «просто»: жена, мать, да, если повезёт, дочь – всё), в принципе, были ужасно рады, что я работаю у Игоряши. Когда, например, я работал поэтом-песенником, даже на начальном этапе получая сотку грина за текст, пиша при этом их не менее пяти в месяц (и это ещё до дефолта! J), моя мать искренне считала, что я во всём не прав и работы у меня, считай, нет. Когда же спустя 5-7 лет я стал работать у Игоряши за 250 баксов (половину того, что я, не напрягаясь, зарабатывал, будучи эстрадным текстописцем), въёбывая ежедневно, как папа Карло, та же мама постепенно начала видеть во мне человека. В принципе, хоть и с рядом оговорок, но Да тоже. Хули тут говорить. Она, ввиду беременности, наконец перестала бухать, и многие совершенно очевидные вещи наконец открылись и ей (у смайлика в жопе зашевеливается нечто истинно инородное). Какой из этого следует вывод? Да очень простой. Такой вывод, что бабам нашим, на самом деле, что, может, удивительно и для них самих, совершенно неинтересно количество приносимых нами денег. Они иногда говорят, конечно, что им интересно именно это, но, конечно же, как им это свойственно, врут, в том числе и себе самим. Интересно им совершенно иное. Им интересно ежедневно иметь возможность удостоверяться в том, что их самый любимый мужчина (неважно, муж или сын) заёбывается как последняя сука. Впрочем, речь сейчас не об этом. А то, что женская природа изначально несовершенна – с одной стороны, чистая правда, а с другой – в принципе, мелочи жизни; культурный фон. Главное лишь, чтоб тот, кто на самом деле за всё отвечает, не забывал об этом...

И вот все, в принципе, были очень рады, что я работаю на работе, само нахождение моё на коей, наверное, можно сопоставить только с тем гипотетическим вариантом, при котором, допустим, Николая II-го бы не расстреляли, а Ильич, внезапно смягчившись, взял бы его к себе… полотёром J. Впрочем, я ж, ёпти, не только sapiens, но ещё и habilis – поэтому я охуенно умел изо всех внутренних сил делать вид, что всё обстоит не так, как обстояло на самом деле. У меня простой принцип: да, я – Пророк; да, я – божий внук; да, я – Мессия, но… это ровным счётом никого ни к чему не обязывает. В этой-то жизни. Хотя потом, да, конечно придётся за всё всем ответить. Нет, не Максу Гурину, нет конечно. Хули там – Пластмассовая Коробочка. У меня посерьёзнее лица есть. Например, Я моё Истинное…

Короче, сидел я себе тихо в белом халате за компьютером в Центре детской неврологической инвалидности, делал потихонечку сайт, формировал потихонечку паству в сети интернет, да сам перед собой делал вид, что не дую я в ус, да, знай, смотрю себе в оба.

Иногда к Игоряше на работу приходила моя мама. Тогда Игоряша звал меня пить чай к себе в кабинет, и я вынужден был идти. В иные дни я старался избегать с ним излишне личных контактов, и он скорее всего ценил во мне это. Мы с ним конечно похожи. У нас в отделении был очень длинный коридор. Когда рядовые сотрудники видели меня издалека и со спины, они нередко пугались, принимая меня за «шефа». Ёбаный хуй, генетика, ёпти – что тут ещё скажешь! J

Знаете, как всё это случилось? То, что я вспомнил, как на самом деле меня зовут? Всё вышло так. Буквально один день всё решил.

Я пил чай в кабинете «шефа», ибо опять явилась в гости его сестра, моя мама, с которой я к тому времени вместе не жил, слава богу, уже года три. Они оба чуть подтрунивали надо мной, видимо полагая, что делают это вполне дружелюбно. Мама, невидевшая в этой жизни и половины того, что выпало мне (да-да, не смейтесь, вот факты J: мама не сидела на героине, мама никогда не занималась групповым сексом, мама была замужем всего один раз и не справилась со своей женской долей, оказавшейся для неё непосильной; мама в порыве злобы разорвала мой бумажный замок с башнями и нарисованным прудом с приклеенными к «воде» лебедьми и лодочкою (всю эту красоту я строил более месяца, будучи во втором классе, чтобы подарить это всё своему любимому тогда всё тому же дяде Игоряше на Новый 1982-й год, но в конце декабря я заболел «свинкой»; меня к Игоряше не взяли, а замок мой «консерваторская …….» (см. стр. 5) моя тётя Ириша, «последний неудачный  аргумент моей бабушки в пользу того, чтобы не ушёл дед Арнольд», взять с собой отказалась, сказав, что напрасно я думаю, что ему это вообще нужно – так замок остался со мной, и его, в пылу ссоры со мной, разрушила мама); а моё полугодичное, синхронное с Да, лежание в больнице № 9 с перманентной нехуёвой угрозой смерти (у меня довольно быстро начался сепсис) мама всегда считала, в первую очередь, испытанием для себя и часто впоследствии считала нужным мне повторять, что, мол, я не знаю, что она тогда пережила – конечно, это же не я там лежал и пару раз чуть не сдох J, откуда ж мне знать, что она пережила? J) – так вот, эта самая моя мама сидела и чинно пила со мной чай в кабинете своего старшего брата, у которого мы, Николай II, работали тогда полотёром, и считала для себя нормальным ещё и слегка подтрунивать надо мной (забыл сказать, что моя мама – музыкант, объективно очень неплохой дирижёр собственного детского хора, регулярно занимающего именно первые места на зарубежных конкурсах, но, конечно, в отличие от меня, аранжировщик она никакой, как и многие академические девочки. Тем не менее, слушая мою музыку и признавая при этом, что она бы так не смогла, она до определённого времени всегда приговаривала: «Ах, как жалко, что у тебя нет музыкального образования! Ты не можешь записать это на ноты!»

 – Да ты что?, – удивлялся я, – это же всё как раз и сыграно профессиональными музыкантами и как раз именно по моим нотам!

Она ворчала что-то невнятное и всё равно не соглашалась из принципа).

И вот я мило поулыбался маме и Игоряше, быстро докушал конфетку, чтобы не обижать родственников и, сославшись на то, что мне надо идти работать, вернулся в комнату «компьютерной группы».

«Господи, да кто все эти люди?!.» – подумал я, конечно же, не впервые, но на этот раз внезапно всё вспомнил.

Как вы знаете, родился я ровно в полночь между 29-м и 30-м января 1973-го года. Назвали меня Максимом. Бабушка хотела видеть во мне Петра; отец – Михаила (пройдёт пять лет, и так он назовёт второго своего сына). Маме же моей ещё в детстве полюбился фильм по повести Станюковича «Максимка», про юнгу-негритёнка, спасённого командой русского корабля «Витязь». Последнее слово было за ней. Она назвала меня так. Спустя годы выяснилось, что я родился в день своих именин J (смайлик храбро ложит себе в штанишки чёрное золото. В следующем кадре он уже послушно кушает с ложечки дерьмо J).

В соответствии с нашим законодательством мне немедленно дали фамилию моего отца, маминого мужа, Юрия Сергеевича Гурина. В то время мама и сама носила его фамилию. (Вот, собственно, ёпти, метрика: http://www.raz-dva-tri.com/document.htm.)

Через пару лет они развелись. Причин тому было, конечно же, множество, но главная заключалась, естественно, в том, что супруги Гурины жили в трёхкомнатной «хрущёвке» с моей бабушкой Мариной, первой женой деда Арнольда, и маминой сестрой Иришей, она же – «неубедительный аргумент» (в «Гениталиях Истины» Ириша – это Наташа). Бабушка же моя Марина ровно настолько, насколько овладела несомненным талантом бабушки со всеми своими внуками, совершенно напрочь при этом была лишена совести в ходе исполнения ею роли как свекрови, так и, само собой, тёщи J. В этом я имел возможность убедиться на примере их отношений с другим её зятем, мужем Ириши, дядей Серёжей – просто святым человеком, в котором она тем не менее умудрялась ещё находить какие-то недостатки (в «Гениталиях Истины» дядя Серёжа – это дядя Володя). Да и мама моя, несмотря на массу достоинств, конечно, всё-таки определённо была истеричкой. В особенности, по молодости лет. Конечно, её можно понять – я вообще всю жизнь тем только и занят всерьёз, что стараюсь кого-то понять – хули там, такой, ёпти, крест. Бабушка не сильно любила свою старшую дочь. Скажи ей об этом прямо, она, конечно, стала бы отнекиваться всеми силами и с обезоруживающей простаков искренностью, но всё-таки я, несмотря ни на что, склонен более верить тут своей матери. Дед Арнольд любил мою мать больше всех своих детей, а бабушку бросил. Естественно, матери же достались все шишки.

Когда я родился на свет, Ирише только-только должно было стукнуть 17. (Я родился ровно за неделю до её рождения. Спустя 9 лет, Ириша родила их с дядей Серёжей дочь Машу ровно за неделю же до дня рождения моей мамы J.) Поэтому бабушка, если верить матери – а тут, повторяю, я склонен ей верить – говорила ей примерно так: «Что ты от меня хочешь? У тебя ребёнок – Максим, а у меня – Ириша!», и матери конечно было обидно такое слышать. Впоследствии, когда уже на моей памяти, мать ей об этом напоминала, бабушка всегда начинала смущённо махать руками, тупить глазки и приговаривать: «Всё врёшь! Всё врёшь! Всё-всё ты врёшь!»

Ещё раз скажу две вещи: во-первых, я не осуждаю за эту фразу горячо любимую мною бабушку – наверное, у неё были свои причины «там и тогда» так говорить (хули, у всех на всё есть причины), а во-вторых, я всё-таки верю матери, хоть она и разрушила мой бумажный замок для Игоряши J – это ведь вообще очень типично для любых взрослых: вести себя по-свински со своими детьми. Мать – Рыба; врать не то, чтоб не умеет, но делает это столь неуклюже, что лучше б и не пыталась. Близнецы же – а бабушка Марина была Близнецами, как и моя жена, как и моя дочь – врут всегда и напропалую. От серьёзной ответственности за это спасает их только то, что когда они бессовестно лгут, сами они искренне думают, что говорят правду – возможно, у них у всех какие-то особые нарушения высшей нервной деятельности J. (Приду к власти, будем разбираться/лечиться отдельно J.)

Так или иначе, в конце концов семейная жизнь супругов Гуриных рухнула, и мой отец, будучи уроженцем Полтавы, был практически выгнан на улицу – полагаю, не без деятельного участия бабушки. Уходя, о чём он рассказал лично мне спустя многие годы, отец, ничтоже сумняшися, прихватил с собой лично-деловую переписку моего прадеда Бориса Семёновича Одэра с писателем Короленко, с коим Бориса Семёновича долгое время связывали довольно тесные отношения, и, оказавшись как-то раз в Харькове, безо всякого зазрения совести передал эти письма, адресованные моему прадеду, в дом-музей этого самого вышеупомняутого писателя Короленко J.

Время, пока отец жил с матерью, я помню плохо – они развелись, когда мне было около двух лет. Один раз, помню, мы были с ним дома вдвоём. Он занимался на трубе (с мамой они познакомились в консерватории), а потом стал катать меня в розовой пластмассовой тачке, которая была со мной потом ещё очень долгие годы – то в качестве ящика для игрушек, то в качестве «ледянки». И зачем-то я в этой тачке вдруг встал во весь рост, а поскольку отец вёз её за верёвочку, то в какой-то момент он повернулся ко мне спиной, в силу чего не заметил, что я встал. Я упал и стукнулся затылком об пол J. Ну… это, конечно, хуйня в сравнении с тем, например, что через несколько лет Неубедительный Аргумент нечаянно опрокинула на меня трёхлитровый бидон с кипятком (см. стр. 5) J.

Потом я помню, как однажды утром я проснулся и увидел, что отец почему-то спит на полу. Ещё я помню, как когда мне было уже около четырёх, отец приходил ко мне в гости – к этому времени он уже давно с нами не жил. Я отвык от него. Мамы дома не было. Он принёс мне в подарок пластмассовый трактор, и все мы сидели в гостиной. Посреди же гостиной сидела бабушка, наблюдавшая за нашим общением.

Из того, что он мне говорил в ту нашу встречу, я запомнил только собственные сомнения в его правоте, когда услышал от него, что умывать лицо лучше холодной водой, а не горячей. Грустно. Больше, в течение всего моего детства, отец прийти не решился. Я хорошо его понимаю.

Я никогда, до очень последнего возраста, совершенно не чувствовал никакого дискомфорта по поводу отсутствия отца – вот вам крест, Волобуев J! Скажу больше, мне никогда не казалось, что в моей жизни что-то не так именно по этому поводу J. Ни когда я ходил в сад, где, кстати, был ещё Гуриным, ни когда ходил в школу уже Скворцовым. Я не вспоминал, что у меня нет отца, наверное, лет до тридцати. Ещё раз повторяю, мне никогда не казалось, что мне чего-то недостаёт; чьего-то там внимания или чего-нибудь там ещё. Наоборот – мне всегда хотелось это внимание к себе поубавить, а выражаясь языком ясным, мне всегда хотелось, чтобы все от меня попросту отъеблись. Именно так! Сколько я себя помню, а помню я себя рано: отдельные куски ещё до двух, а ровно с лета моих трёх лет вся моя жизнь представляет собой совершенно последовательную цепь более чем осознанных событий, собственных действий и волевых импульсов. По сию пору, в случае необходимости, я могу вызвать из своей памяти любой сегмент этого отрезка с начальной точкой в лете 1976-го и до сегодняшнего 28-го июля 2007-го года. Я помню не только то, что делал и думал я, но и то, что делали и говорили окружающие – даже если говорили они не со мной – это-то и было самое интересное J.

Жизнь моя была настолько всегда полна, что мне просто не приходило в голову даже задуматься об отце. Даже когда мать в свойственных ей в моём детстве постоянных истерических порывах внезапного гнева называла меня «гуринским отродьем», я думал не об отце или о том, скажем, как бы он отреагировал на всё это, если б услышал, как она со мной обращается и как называет или о том, так ли уж ужасно быть Гуриным и хорошим ли был отец или не очень – нет, я думал только о том, какая же она сволочь и как хорошо, когда её нет дома. То есть никакого отца не было у меня в мозгах просто тотально. Я просто знал, что был некий Гурин, мой отец; что у всех, так или иначе, есть отец; что родители мои «разошлись», но всё это ни в коей мере не было для меня никакой там загнанной в подсознание, ёпти, внутренней травмой.

Да, в детстве я больше стеснялся мужчин, чем женщин, но… мне и голову не могло прийти, что всё может иначе J. То есть, реально, чувство стыда в моём случае имеет совершенно иную природу, чем у всех остальных людей. Я не стеснялся женщин, но уже лет с 4-х, ещё не умея мастурбировать (я научился этому только в 9 J) я подолгу не мог уснуть, представляя себе какие-то садо-мазохистские коллизии с голыми воспитательницами. Я не знал тогда ещё, как выглядят голые женщины, но мне было необходимо, чтоб они были голыми и чтоб это были именно взрослые женщины (ровесницы, в плане эротических грёз, не представляли для меня никакого интереса вплоть до того времени, пока у них не начали формироваться вторичные половые признаки J), и я часто долго не мог уснуть, ибо, повторяю, ещё не умел дрочить, то есть просто не знал, что в таких случаях делают со своей набухшей детскою писькой. Как-то раз, тоже лет в пять, я решил спросить маму, всё ли со мной нормально, указывая ей на свой эрегированный детский член, и когда она ответила, что это у всех мужчин так, я попросту решил, что она не поняла моего вопроса, и что расспрашивать её об этом далее бесполезно. (Господи, кем я был в прошлой жизни? J)

И вот я рос, и в жизни моей не было никакого отца – ни внешне, ни внутренне. Вообще другие были проблемы. По сию пору, когда я слышу рассказы взрослых мужчин о том, как они в детстве страдали, мол, чувствуя себя безотцовщиной, я просто не понимаю, о чём они говорят, и в глубине моей «слишком человеческой» природы меня так и подмывает счесть их просто примитивными мудаками и не ебать себе далее мозг их несуществующими на деле проблемами. Но… из вежливости я всё-таки, внутренне же, себя сдерживаю.

Первая весточка от отца, уже в моём сознательном возрасте, пришла мне в виде поздравительной телеграммы на день моего четырнадцатилетия. Он поздравлял меня немного-немало с достижением… комсомольского возраста J. И всё. Я ему не ответил, да он меня об этом и не просил. К этому времени я был уже скорее мужчиной, чем мальчиком: я говорил уже юношеским козлетоном – как в шутку называла мой тогдашний тембр голоса мама-хоровик J – у меня были довольно волосатые руки и я уже даже брился.

Прошёл ещё год, и отец снова поздравил меня телеграммой. Но на этот раз ещё и позвонил. К телефону, ибо, как известно посвящённым, чудес не бывает, подошёл лично я.

– Алло! Это пятнадцатилетний капитан? – спросил отец.

– Ну-у, вероятно, да… – ответил я, как истинное дитя «своего народа» на четверть J.

Далее мы вполне мило и очень «политкорректно» поговорили с ним в течение минут 10-ти, и снова выпали на год из жизней друг друга. Повторяю в очередной раз, у меня, в отличие от дяди Игоряши, не было никаких обид на отца. Я просто его не знал. А всё, что мне о нём говорила мама, я с самого нежного возраста считал всего лишь только её версией (ну да, ну бывают дети, которые сразу рождаются умными J; ну да, ну я один из них, и это, блядь, никого ни к чему не обязывает, что, собственно, и так очевидно).

Тут надо отдать должное моей сложной бабушке. Несмотря на то, что именно их отношения с моим отцом, в первую очередь, по версии уже обоих моих родителей, и разрушили их брак, я никогда в жизни не слышал от неё ничего плохого о своём отце. В отличие, опять же, от моей матери. Бабушка просто не считала нужным со мной о нём говорить. Однако когда отец начал каждый год поздравлять меня с днём рождения, а на шестнадцатилетие и вовсе прислал мне целое письмо и каких-то денег, именно бабушка стала время от времени капать мне на мозги и спрашивать, ответил ли я ему; что я должен это сделать; что это нехорошо; что он – мой отец и прочее J. Такая вот ёбаная сука-волчок человеческой жизни J.

А я действительно всё никак не мог ответить ему. У меня не было никаких принципиальных соображений на этот счёт. Просто мне было недосуг. У меня была юность, первая любовь и всё такое.

Когда мне исполнилось 17, мы всё-таки встретились с ним. На этот день рождения он прислал мне даже посылку. В ней были электронные наручные часы и точь-в-точь такой же православный перстень с надписью «спаси и сохрани», что мне в Харькове, многие годы спустя, не спрашивая моего разрешения, надела на палец Ларисса, и который впоследствии не то съела, не то просто выкинула Да.

Электронные часы я проносил недолго. Довольно скоро мать опять впала в истерику, истинной причиной которой, конечно, было возникновение автономных от неё моих отношений с отцом, и в какой-то момент она так заебала меня своим ором, что я снял с руки подаренные отцом часы и со словами «Да успокойся ты!» разбил их молотком. Она сделала вид, что более чем этого не одобряет, но, на самом деле, довольно быстро успокоилась J. Что с бабы возьмёшь? Всё, как на ладони, всегда J.

И вот мы с отцом встретились, и всё было очень мило. Главный же вывод, что я для себя сделал из той встречи, заключался в моей искренней радости от того, как всё-таки хорошо, что они не вместе, поскольку эмоционально, видит Бог, они очень похожи, и страшно было даже себе представить, как бы они ебли мне мозг в обе глотки. А так, всё проще. Ну, то есть поясняю, таковы были мои мысли об этом в 17 лет, то есть уже ровно полжизни назад J.

Потом мы встречались ещё два-три раза. Последняя же наша встреча состоялась осенью 1992-го года, когда меня только-только бросила глупая Мила в поисках другого «шила-мыла», каковое, как вы помните, тоже не слишком её удовлетворило. Я аж приехал к нему в гости на «Красногвардейскую», где познакомился с его сыном, моим единокровным братом Мишей, и его второй женой, Мишиной мамой. Со второго раза отцу безусловно повезло много больше. Ему удалось назвать сына так, как он хотел назвать ещё меня, сделать из него трубача, да и жили они с Тамарой Ивановной безо всяких свекровей и тёщ. Всё было очень мило. Особого контакта с Мишей тогда не получилось – ему было почти 15, мне – почти 20, и тогда это была ещё большая разница. Я был рыжий длинноволосый альтернативщик с густой окладистой бородой, а Миша – ещё почти мальчик. Мы с отцом очень мило попили водки, я ему что-то поиграл на фортепьяно, они с Мишей – что-то мне на трубе, и мы расстались у метро «Красногвардейская», до которого отец проводил меня, выгуливая заодно своего фокстерьера.

А потом меня завертело по жизни так, что мне было уже совершенно не до родителей. Начался истинно героический период моей молодости и жизни вообще.

Отец продолжал иногда поздравлять меня с днём рожденья, но я совсем перестал отвечать ему; конечно же, не со зла; просто было не до того. Но… бабушкины увещевания (а она продолжала напоминать мне, что у меня есть отец – такая фигня!) уже не помогали. Я понимал, что надо бы по идее ему ответить, но потом всё равно как-то не складывалось. И, в конце концов, отец тоже перестал мне писать. Я не ощущал это особой потерей. У меня были страдания по Имярек, да литература с музыкой – что ещё надо?..

И вот я вышел из Игоряшиного кабинета и вспомнил вдруг, что вообще-то моя фамилия… не моя.

«Хм, а чья же тогда?» – промелькнуло что-то типа того в следующий же миг в моей голове. И вот тут-то и началось самое интересное. Я внезапно вспомнил, что фамилия моей матери, Скворцова, девичья её фамилия, в общем-то, честно говоря, тоже не её фамилия; тоже не та фамилия, под которой она родилась, а именно что девичья фамилия… её матери, моей бабушки Марины, первой жены деда Арнольда, который, к слову сказать, при рождении тоже был назван не Арнольдом, а вовсе даже… Ароном.

И вот тут-то я и прихуел впервые в жизни от того, сколь глубоко таки тут порылась злая собака бабской самонадеянности. Понял вдруг, ёпти, понял я, какого джина выпустили многочисленные революции второй половины второго тысячелетия, последовательно сформировавшие из Женщины как таковой, из того Высшего Прекрасного, на которое, согласно Книге Бытия, вставал хуй даже у ангелов, непримиримого врага Изначальной Традиции в принципе, со всей этой мудовой тягой современных баб ко всё равно мнимой самостоятельности (и всё равно всегда за чужой счёт!) и с такой же изумительной лёгкостью в отношении к аборту, как, в сущности, к ежедневной чистке зубов.

К этому времени, к ноябрю 2003-го года, я уже понимал кое-что и в словах, и в цифрах и понимал так же и то, почему в своё время отказался от всего этого инструментария Блаженный Августин, тоже поначалу весьма неплохо овладевший подобными техниками, и сам я принимал для себя скорее именно его позднюю позицию, сформированную уже к периоду написания «Исповеди». Ведь можно считать, можно вертеть у себя в голове планеты и сочинять заклинания – о, да, распрекрасно можно и действительно действенно, если иметь талант J – а можно просто знать, что На Всё Воля Божья, и что имя его совпадает с именем любого из нас – и тогда, в принципе, на планеты и цифры можно и нужно класть хуй, ибо всё и так при таком раскладе рассчитается наилучшим образом, и в нужное время что Марс, что Венера окажутся именно в том месте, где действительно и будет истинно ВЫСШЕЕ НУЖНО.

Когда-то, всё в те же ещё 90-е годы, всё та же Катечка Живова, некогда мой персональный духовник и оракул, говорила мне через свои Таро, что очень долго в моей жизни всё будет как-то парадоксально и странно: будет масса поразительно невыгодных и идиотских совпадений, ведущих к постоянным фиаско в самых, казалось бы, выигрышных для меня ситуациях; я постоянно буду опаздывать оказываться в нужное время в нужном месте, и всё это будет продолжаться либо всю жизнь, либо до тех пор, пока я не выкину, как выразилась Катя, некий «финт ушами», то есть не сделаю что-то, с одной стороны, очень простое, а с другой – нечто совершенно неожиданное как для окружающих, так и для себя самого. И, естественно, я принял её предсказание к сведению, и некоторое время помнил о нём, а потом, как это было и с её предсказанием моих отношений с Да, совершенно об сём позабыл и вспомнил только тогда, когда со мной уже произошло то, что и было давно предсказано J.

Когда я совершенно неожиданно для себя остро понял, что именно должен я сделать, я действительно совершенно охуел от того, как же, оказывается, это просто. Это и впрямь было что-то вполне сопоставимое с архимедовской «эврикой» (О, да! Да! Дайте же наконец точку опоры и мне, блядь, ёбаный в рот!). И я взял и действительно сделал это…

Лёгкий нумерологический анализ, который я всё же провёл J, немедленно показал мне, что Максим Скворцов отличается от Максима Гурина всего лишь тем, что ставит перед собой только в принципе недостижимые цели (оно и понятно! Ведь никакого Скворцова не существует в природе, ибо передача фамилии по линии матери в течение нескольких поколений недопустима даже у евреев, каковые допускают при этом передачу национальности именно по женской линии, но… национальности – да, фамилии – нет!). Максим же Гурин ставит перед собой только те цели, которые действительно достижимы, ибо, в отличие от Скворцова, существует на самом деле.

И я бы не сказал, что когда я понял всё это, у меня закружилась, там, от этого голова или ещё что-то там романтически трогательное. Нет. Откуда? Я вёл трезвый образ жизни, и у меня был хороший ежедневный режим. Поэтому я просто взял и спокойно всё это сделал, умудрившись при этом даже никого не обидеть.

Я могу, конечно, чисто по-человечьи понять свою бабушку, которую бросил муж, проживший с ней чуть не 20 лет, с тремя детьми на руках, и я могу, так же чисто по-человечьи, понять, что фамилия Одэр в 50-е годы уже прошлого века была, мягко говоря, совершенно невыигрышной в стране рабочее-крестьянского быдла. Да, чисто по-человечьи я могу всё это понять, но что делать мне, вместе с тем, с тем, что всю свою жизнь более всех я согласен с Фридрихом Ницше, утверждавшим на страницах своего «Заратустры», что Человек – есть Нечто, что дОлжно превзойти. Ведь испытания даются всё-таки для того, чтобы проходить их именно с честью, а не гнуться под воздействием ёбаных обстоятельств, ибо все наши сложности – лишь многоуровневая иллюзия суть.

Да, учительница уже в начальной школе называла мою бедную мамочку жидовкой, но и нам, Николаю II-му, приходилось у Игоряши полотёром работать, а это, блядь, простите за более чем уместный каламбур, посильнее «Фауста» Гёте будет. (Если помните, фраза «это посильнее “Фауста” Гёте» принадлежит устам Иосифа Виссарионовича Сталина, получившего, несмотря на все свои недостатки, нехуёвое общегуманитарное образование, в отличие, опять же, от Алёши Пешкова, в адрес произведения коего под названием «Девушка и смерть» «отец народов» и высказался подобным образом. Кто не видит в этом иронии – безусловно человек низшей расы.)

Особенно замечательно во всей этой истории с фамилией Одэр то, что она, вероятно, в соответствии с проклятием моего прапрадеда, харьковского раввина, приказала долго жить в принципе. Всем детям деда Арнольда от первого брака она была сменена на девичью фамилию матери, а своим детям от второго и третьего браков в качестве официальной фамилии дед на голубом глазу дал свой псевдоним – Одинцов.

И вот, короче, я увидел, что всё это – хуйня, и просто-напросто восстановил Справедливость J...

Повторяю на всякий случай ещё раз две вещи: во-первых, я именно что не поменял фамилию, а всего лишь вернул себе свою, то есть ту, что была мне дана при рождении, в соответствии с общечеловеческим законодательством, то есть в соответствии с Законом вообще, каковую фамилию я к тому же носил до 7-ми лет; во-вторых, сам по себе факт возвращения мною себе своего честного имени вовсе не означал, что кого-либо из обоих своих родителей я счёл более правым или более виноватым – нет, и ещё раз нет, оба они – хорошие гуси и, в общем-то, я говорю это даже без особого сарказма со своей стороны. Что могу я поделать, если Господь Миров выбрал именно меня, чтобы в качестве опытного экземпляра именно меня одарить Знанием, то есть позволить увидеть именно мне, что своим собственным родителям я, скорее, Отец, чем Сын, и на них, в этой связи, просто грех обижаться за что бы то ни было, как грех, да и просто глупость, обижаться на своих временно неблагоразумных детей. И я тупо пошёл в ЗАГС, и всё сделал, как надо.

Ввиду того, что мы с Да ждали Ксеню, всё нужно было успеть сделать до её рождения, и я это успел. (Смешная подробность: оба наших свидетельства о рождении – её, первичное, и моё, повторное и окончательное – я получил одновременно, в одном окошке в районном ЗАГСЕ в июле 2004-го года.)

Сразу после того, как я сменил фамилию (а я успел всё сделать до Нового, 2004-го, года) в моей жизни сразу и совершенно на другом уровне появился отец, с которым мы к тому времени уже много лет ничего друг о друге не знали.

Я знал, что он появится сам, и мне не надо ничего для этого делать, ибо, на самом деле, я уже сделал для этого главное. У меня и времени почти не было. А получилось всё это так.

Поскольку летом 2002-го года мой «материнский склеп» красочно рухнул, как разрушаются замки всяких злодеев в финале советской сказочной мультипликации, и все мои родственники разъехались наконец кто куда, то, конечно, все мои координаты, что могли сохраниться у отца, безнадёжно устарели. Но я же вам говорил, что реальная жизнь – хуйня. Поэтому вышло всё так, как надо.

Однажды мой папа-трубач, работающий в детской музыкальной школе, пошёл по долгу службы на какой-то дневной концерт в грёбаную консерваторию и «совершенно неожиданно» узрел там на сцене Большого Зала… мою маму с её детским хором. В антракте он подошёл к ней выразить свои всяко-разно респекты, и мама вкратце рассказала ему, что «материнского склепа» больше нет и дала ему наш с Да новый телефон. За те полторы-две минуты, что они разговаривали, сказала она ему и то, что я взял себе назад его фамилию. К этому времени она уже немного успокоилась на сей счёт, хотя я, конечно, провёл с ней не одну ночную телефонную душещипательную беседу.

И вот вскоре после этого отец позвонил мне, и всё стало по-другому. Мы просто оба были мужчинами. Он – уже пожилым, а я не то, чтоб уж особенно молодым J. С тех пор мы встречаемся с ним примерно раз в два-три месяца и делаем то, что нравится нам обоим, а именно пьём на бульварах пиво и трендим о всяких смешных жизненных пустяках. Иногда к нам присоединяется мой брат, его младший сын Миша – замечательный парень и действительно неплохой музыкант. Иногда отец приезжает к нам в гости общаться с Ксеней. Редко, конечно, но я считаю, что это нормально. У нас с Да есть один общий пунктик: мы оба с ней тупо считаем, что у Ребёнка должен быть набор старших родственников, соответствующий реальной действительности, а не идеальным представлениям всяческих самодур. Если Человек родился на свет, это означает, что у него есть и мать и отец, а это уже, в свою очередь, означает, что у него две бабушки и два дедушки, а всяким никчёмным тупорылым, обречённым на вымирание ничтожествам на этой странице просьба, мягко говоря, не беспокоиться J.

Короче говоря, я просто взял и всё сделал как надо (ибо я действительно знаю, как надо, и, в этой связи, Александр Галич может засунуть себе свою интеллигентскую мнительность, коя на самом-то деле есть всего лишь патологическая боязнь ответственности за свои действия, куда-нибудь в back), а что я сам по этому поводу думаю, меня самого, честно признаться, мало волнует J.

 

 

VIII.

 

Игоряшин научно-терапевтический «Центр Профилактики и Лечения Детской Неврологической Инвалидности» вполне успешно арендовал целый этаж в одной из детских больниц Москвы в течение, наверное, как минимум лет двенадцати. И надо ж было такому случиться, что именно тогда, когда я работал у него в третий и последний раз в жизни, их договор аренды приказал долго жить. Такое бывает. Игоряша довольно быстро, хоть и, конечно, не без труда, нашёл новое помещение, и начался долгий и мучительный многомесячный переезд.

Как вы помните, мужчин в отделении было всего, считай, двое, ибо Игоряша – во-первых, начальник, а во-вторых, человек уже всё-таки пожилой, а с некоего Антона Германовича были взятки гладки (ни разу не было такого, чтобы в тот самый момент, когда надо было тащить очередной несгораемый шкаф, он не оказывался безмерно занят каким-либо невероятно важным для Центра делом, и, что поразительно, всегда намного менее пыльным! J). Оставались только завхоз Серёга, он же – иногда личный шофёр Игоряши (когда-то он был майором внутренних войск), да я.

Если вы представляете себе, что такое целое медицинское отделение, вы, вероятно, не слишком удивитесь тому, что два человека на одном «соболе» перевозили весь этот скарб месяца полтора при пятидневной рабочей неделе примерно с утра и до позднего вечера. Как раз из-за этого переезда в Центре сократилось количество коек, а поскольку каждая койка – это, в общем-то, штука баксов, то Игоряша, немного подумав, решил, что работать на полторы ставки будет для меня слишком жирно и, придя к подобному выводу, тут же завалил нас с Серёгой мешками J.

В мешках лежали истории болезней всех пациентов Центра за всё время его существования. Мешков этих было около сотни. Когда эти бумажные мешки только привезли, они даже в сложенном виде заняли довольно крупную тележку, которую можно было катить только вдвоём (смайлику от натуги в мозг ударяет говно). Потом все эти мешки заполнились историями болезней и прочими бумажками и мелочовкой. Весил в итоге каждый из них килограмм по тридцать-сорок. Когда я нёс один из первых таких мешков, мне как раз позвонил на мобильник Ваня Марковский, чтобы напомнить мне о моём долге за его проёбанные мной «клавиши». Ирония судьбы J! Я так и сказал ему правду, что в данный момент у меня на плече довольно тяжёлый мешок, и я особо говорить не могу. Хули, да, картинно. Зато правда.

Потом я перезвонил ему вечером и сказал, что жизнь моя такова, что я работаю каждый день, вставая в половине шестого утра, заканчиваю в среднем в 8-9 вечера, а получаю за это 10 тысяч рублей; что при этом мы с Да ждём ребёнка; она работает внештатно в газете «Антенна» и получает тоже в районе 5-7 тысяч. Поэтому всё, что я могу ему предложить, это отдавать по тысяче в месяц и, таким образом, смогу отдать ему требуемую сумму примерно за 2 года. Ваня стал невнятно отнекиваться. Зачем звонил? Самоутверждение? Смешно.

В конце концов я перевёз Игоряшин Центр. Я и майор. В какой-то момент, ещё в разгар переезда, Игоряша подкинул мне три тысячи рублей – типа, премия. Я не сказал об этом ничего Да, потому что деньги эти свалились на меня внезапно и всё равно не могли спасти «отцов русской демократии». Поэтому я наконец отдал их Кузьмину, у коего когда-то занимал 400 $, 300 из которых отдал в срок (всё это описано в главе XXIII первой части  J), а из-за остальных ста – а на самом деле, из-за моего романа с Дэйзи – он несколько лет рассказывал в литературной тусе Москвы, какое, де, сраное говно – литератор Скворцов J. Надо сказать, что Скворцов денег ему так и не отдал. Их отдал за него Гурин, ибо он – настоящий, а Скворцов – вымышленный персонаж моих мамы и бабушки.

Это вообще очень смешно, как внутренне напрягаются все современные девки, когда я рассказываю им об обстоятельствах возвращения себе своего настоящего имени. Ах, ёбаный демон свободомыслия и вольнодумства, всего лишь прикрывающий собой всего лишь бабскую беспринципность!

Мы мешки с Серёгой грузили-грузили. Шкафы с Серёгой грузили-грузили. Кровати с Серёгой грузили-грузили. И в конце концов всё погрузили. Правда, из-за этих ебучих нагрузок я опять стал пить пиво чаще, чем раз в неделю J.

Когда переезд окончательно завершился, Игоряша дал нам с Серёгой в виде премии ещё по десятке. Хули, талантливый Руководитель! J Ну и ладно. Мы, униженные и оскорблённые, – народ не гордый. Нам выбирать не приходится, нам семьи свои кормить надо.

Уже близился конец мая 2004-го года. Время Тельца оттрубил я по полной; от звонка до звонка. В силу входили взбалмошные и нервные Близнецы. Да была уже совсем на сносях.

В начале июня Игоряша позволил мне уйти в отпуск. Если не изменяет мне память, в среду, 2-го июня, я отвёз Да в роддом, с которым была предварительная договорённость. Отвёз заранее, чтобы нам обоим не пришлось слишком волноваться в какую-нибудь из ближайших ночей.

Моя воительница Да не без тайного злорадства уложила свои вещи в бордовый рюкзак, некогда привезённый мне Лариссой из Харькова (я ходил с ним вплоть до конца апреля 2004-го, пока у меня не появились наконец лишние деньги на новый J). Однако чудес не бывает, ибо есть Бог на свете: в приёмном отделении Да объяснили, что в родильное отделение всё можно проносить только в полиэтиленовых пакетах, и Лариссин бордовый рюкзак я увёз обратно домой, запихав его в свой новый, цвета тёмного хаки.

В ночь на 6-е июня 2004-го года, в 0.03, то есть практически, как и я, в полночь, родилась наша с Да дочь – Ксения Максимовна Гурина. В день рождения велруспИса А. С. Пушкина и день в день ровно через год после моего отъезда в город моих предков Харьков...

Ввиду такого события я позвонил в районе двух часов ночи на мобильник своему тестю, с которым, как и с тёщей, у нас не было никаких отношений после «истории с Харьковым», и сказал ему, что у них родилась внучка. Матери я сразу звонить не стал.

В районе полудня воскресенья того же, наступившего, 6-го июня я впервые увидел Ксеню…

Да лежала в отдельной палате, ибо рожала по договору, предусматривающему визиты отца в любое время. От родов в моём присутствии она отказалась, в отличие, от супруги моего единокровного брата Миши, заставившей совсем недавно проделать его подобное при рождении их дочери Сони, двоюродной сестры Ксении, носящей ту же фамилию. Я думаю, что при моём жизненном опыте я бы, конечно, справился. Хули, и не такое видел и вообще у меня крепкие нервы – большинство людей не выдержало бы и половины моих испытаний – говорю это в трезвом уме, твёрдой памяти и на полном серьёзе.

В полдень 6-го июня 2004-го года я впервые увидел свою дочь Ксению и сразу понял, что за всю свою жизнь я не видел никого прекрасней и вообще во всех отношениях лучше. Да, и ещё раз да. Да, и ещё раз Да. В таких ситуациях все другие крови уходят из меня, кроме еврейской. Я – типичный еврейский отец семейства, и этим горжусь. Кто не понимает, того аннигилировать немедленно, ибо если человек не понимает даже этого, значит все три своих шанса на исправление он уже проебал.

Нет, я не присутствовал при родах, но зато я делал ремонт в ванной и в нашей единственной комнате. Известие о начале схваток у Да стало для меня сигналом к началу ремонтных работ, подобно тому как залп крейсера «Авроры» начал Октябрьскую Революцию J.

Роды, как выяснилось позже, проходили непросто. Ещё в полдень, 5-го июня обе мои девицы стали взаимно стараться. Старались они долго, но в конце концов выяснилось, что у Да некая врождённая аномалия в строении матки (а может, впрочем, это и пиздёж. Хули с врачей возьмёшь! J).

За несколько дней до этого, моей тёще, кстати, приснился сон, что мы с Да думали-думали и назвали нашу дочь… Аномалией. (Моей тёще, Ксениной бабушке, вообще часто снятся провидческие сны. Когда, например, я уже вернулся из Харькова к Да, но она несколько месяцев скрывала этот факт от своих родителей, тёще приснилось, что я, как ни в чём не бывало, присутствую на каком-то семейном празднике. В другой раз, за несколько лет до этого, ей во сне привиделась её мама, которая вытолкнула их с моим тестем, кажется, из лифта (наследственный негативный образ так же и из снов Да) в канун автомобильной аварии, в результате коей тёща потеряла большой палец руки, а тесть сломал ключицу – можно представить себе, что на самом деле могло бы произойти, если бы их вовремя не «вытолкнули» из «лифта».)

Пришлось, короче, акушерам, ничтоже сумняшись, делать Да «кесарево», чтобы извлечь на свет нашу Ксеню.

По её просьбе Да дали общий наркоз, и тут-то моя любимая и увидела всё «в настоящем виде». То есть наконец и она тоже и в том виде, который был для неё нагляден.

Погружение в сон происходило, видимо, постепенно. Сначала Да поняла, что находится ни в каком не в роддоме, а на инопланетном космическом корабле, где она, впрочем, тоже лежит на некоем подобии операционного стола, но делают там с ней нечто существенно более сложное, чем земные роды, как она ранее это себе представляла, хоть и с целью получения аналогичного результата, то есть рождения нашей дочери. Потом ей и вовсе раскрыли все карты, сказав, что да, так, мол, и так, мы – Высший Разум, а к вам мы относимся, в принципе, хорошо, но хотим, чтобы все вы поняли наконец один принципиальный момент – вы же всё ни в какую! Все вы всё время хотите, чтобы всё было как легче, а это-то как раз и неверно…

Вскоре после этого Да пришла в себя, напугала ни в чём неповинных «матричных» акушеров криками о том, что она всё про них знает, но в конце концов ей на грудь, как полагается, положили мягко говоря удивлённую Ксеню, и… Рождение состоялось...

Я не знал всего этого. Да рассказала мне это всё уже утром. В момент, когда она беседовала с Высшим Разумом, я только закончил клеить пластиковую плитку в ванной комнате, после чего купил себе две бутылки пива – кажется, «Степан Разин». Одну я выпил на лавочке у подъезда, а другую – уже на балконе. И вот как раз в районе полуночи мне показалось, что я чувствую, что моей дочери тяжело, и что, наверное, её всё-таки зовут Ксеня. Вот просто уже зовут так и всё.

Дело в том, что мы с Да заранее согласовали три имени: Анна, Екатерина и Ксения. Да более всего нравилось имя Ксения. Мне не очень. Так звали мою прабабку, Ксению Петровну Аврамову, которой я уже не застал, но помню, как всё детство она смотрела на меня со своего портрета, что висел почему-то именно в нашей с мамой комнате. По слухам, она была красавицей и ещё в дореволюционном Нижнем Новгороде заняла первое место на каком-то тогдашнем аналоге конкурса красоты. Ещё так звали одну девочку, в которую я был по-детски влюблён в пятом классе. Она ещё сразу после школы вышла замуж за одного человека, много старше себя, каковой по странной случайности оказался деловым партнёром дяди Игоряши. Через неделю после свадьбы Ксении Паронян и некоего Льва Ильича, в него стреляли (хули тут – 90-е! J), но он выжил.

Короче говоря, сначала мне не хотелось, чтоб мою дочь звали Ксенией. Мы с Да решили, что она нам сама «скажет», какой из трёх вариантов ей подходит, когда родится на свет. И вот в момент её рождения мне почему-то вдруг показалось, что всё-таки её зовут Ксения. Просто уже зовут так и всё. И всегда так звали. И в Книге Судеб, в которой, кстати говоря, записаны только 144 тысячи человек («Новый завет», любое издание J), она живёт тоже именно под этим именем.

В начале второго ночи мне позвонила пришедшая в себя после наркоза Да и еле шевелящимся языком сказала дословно так: «По-моему, она всё-таки Ксенечка». Так всё и решилось между нами троими, как бы само собой и независимо друг от друга. Это так потому, что имена своим детям на самом деле дают всё-таки не родители. Я понимаю, конечно, что людская самонадеянность безгранична, но Да всё объяснили на «корабле» вполне чётко. Мне тоже объяснили. Чуть раньше. При иных обстоятельствах.

Когда о рождении  у меня дочери через интернет узнала Ларисса, она спросила меня «личным письмом», почему мы не назвали её… Ларисой.

Её логика показалась мне, хотя и понятной, но странной…

IX.

 

«Всему на свете приходит свой конец…»  – так заканчивается сказка Ганса Христиана Андерсена (если кто не знает, это был такой в Копенгагене двойник декабриста и сокурсника А. С. Пушкина по лицею Вильгельма Кюхельбекера, о котором юный велруспис беззастенчиво писал так: «Вильгельм, прочти свои стихи, / чтоб мне уснуть скорее!» – сукин кот низкорослый (в отличие от Кюхельбекера с Андерсеном J), он же – автор общеизвестной сентенции, считающейся почему-то с какого-то хуя бездной духовного бескорыстия «…как, дай Вам Бог, любимой быть другим!» в своём послании к чужой бабе, необязанной ему, мягко говоря, ничем, кроме его же эрекции, которая, как говорит, не знаю, кого повторяя при этом, Да, только его проблема, Анне Керн, то есть «я помню, – ёпти, – чудное мгновенье») – так вот, так заканчивается сказка Андерсена под названием «Ель», что в своём аудиоварианте в исполнении Натальи Варлей (главная роль в «Кавказской пленнице» (опять же, кстати, ёпти, о Пушкине J)) исключительно с детских лет нравится нашей дочери Ксении.

Так и моей работе у Игоряши совершенно неожиданно для меня самого пришёл конец…

Вы помните, ибо я об этом неоднократно писал, что это был уже третий случай моей у него работы (строго на каждую супругу по случаю), и первый раз, когда я зарёкся бежать с поля боя, но, конечно, в глубине души продолжал об этом мечтать. Я зарёкся, да и уже, как это мне свойственно, начал находить своеобразное удовольствие в самом факте собственного местонахождения на дне жизни (после тех «высот», которых мне тоже выпадало некогда достигать), но, подобно тому, как в сентябре 2003-го Господь Миров, Бог-Ребёнок, объяснил мне, что номер мой – 8, а место моё у параши – так же в июле-августе Он, опять-таки без обиняков, огласил мне свой акт помилования. Конкретно это случилось так.

В конце июня кончился мой летний отпуск, и я снова стал вставать в шесть утра. Поскольку у нас с Да был теперь маленький ребёнок, особой разницы в режиме «отпуска» и «неотпуска» более не наблюдалось, хотя, врать не буду, судя по рассказам других «молодых родителей», Ксеня была довольно спокойным ребёнком: голосила только по делу, а в ночное время между кормлениями вполне мирно спала часа по два-три.

Поскольку Игоряша дал мне премию за использование меня в качестве грузчика в течение почти двух месяцев, да плюс так называемое, ёпть, единовременное пособие по рождению ребёнка, мне, не без внутренней гордости, удалось купить для Ксени и кроватку и коляску на свои кровно заработанные шиши.

Конечно, на исходе первых суток после выписки Да и Ксени из роддома нам с молодой мамочкой показалось на пару мгновений, что оба мы сейчас сдохнем от непосильной внутренней натуги, и «новоиспечённая» дочерь наша останется сиротой, но… тут вдруг сработал какой-то магический «перещёлк», и нас отпустило… Очередной виток Инициации состоялся, и мы вдруг как-то одномоментно свыклись с новым своим положением и, пожалуй, вообще были очень счастливы в тот период. Да уже почти год не пила. Я, в общем, тоже держался в рамках. Мы ходили гулять с коляской, пили минеральную воду и ели мороженое.

В течение первого года Ксениной жизни к нам почти не приезжали родители – так, разве что раз в месяц чайку попить – но я бы не сказал, что нам их сильно не доставало J. Мы оба были уже, в общем-то, взрослые ребята (Да было под 30, мне уже чуть «за»), и оба мы придерживались следующей принципиальной доктрины: уж если мы с ней выжили при своих родителях, то мы-то уж точно как-нибудь справимся. И, конечно, для этой доктрины – при всей со временем выросшей у нас обоих любви к собственным предкам – у нас, обоих же, были вполне серьёзные и объективные основания. Ну да ладно J.

Рано утром я уходил на работу. Да оставалась с Ксеней. Игоряшин центр располагался теперь на улице генерала Панфилова в районе метро «Сокол», в непосредственной близости от железнодорожной станции Рижского направления «Покровское-Стрешнево». Поскольку я уже писал вам как-то о недооценённых широкими массами населения, но вполне оценённых мною, возможностях наземного железнодорожного транспорта, то, думаю, вас несильно удивит тот факт, что  ровно в 6 часов 52 минуты я садился в электричку на ближайшей к нашему дому станции Курской дороги «Покровская». На следующей – «Царицыно» – вагон становился практически пустым, потому что вся эта грёбаная куча бутовского и подольского рабочего люда стекала в метро, а я почти в пустом вагоне ехал дальше, читая какую-нибудь хуйню типа «Рабов Майкрософта» Дугласа Коупленда. Электричка моя постепенно переползала с Курского направления на Рижское, и менее чем через час, выехав со станции «Покровская», я оказывался на «Покровской» же, но уже не просто «Покровской», а ещё и «Покровской-Стрешневе». (Вообще, наши железнодорожные маршруты с Да, если рассматривать их на уровне топонимики, как правило, выглядят как вечный путь из пункта «А» в пункт «А»; или из А-большого в А-маленькое и наоборот, что вполне сочетается с самыми основами моей мирокартины, согласно которой движение – иллюзия, как и вся эта внешняя каруселька. Так, например, когда мы летом ездим на дачу к родителям Да, где в это время года живёт наша дочерь, наш маршрут начинается на станции «Покровская» Курского направления, а заканчивается станцией «Покров» Горьковского направления той же Курской дороги.) Обратно я возвращался тем же путём – то есть, с «Покровско-Стрешнево» до просто «Покровской». Поскольку работать на полторы ставки Игоряша мне больше не разрешал, а мой рабочий день начинался всё равно в восемь, то заканчивался он в четыре.

Я садился в электричку, наклеивал свои революционные самоклейки прямо на стекло входных дверей вагона и, оставаясь в тамбуре, наблюдал за производимым эффектом. Реакция граждан – в особенности, женского пола – меня удовлетворяла сполна. Ещё раз напоминаю, что всё это происходило за несколько месяцев до появления серьёзного запрета на подобного рода деятельность. Отсюда простой и ясный вывод: я всё делаю вовремя. И более того: если я что-то делаю – значит сейчас самое время делать именно это J.

Поскольку на некоторых самоклейках были достаточно простые для запоминания адреса моих сайтов, а на самих сайтах были установлены счётчики посещаемости, то я мог вполне убедиться, что всё задуманное мною работает. И это бесспорно радовало меня. Говорю же, во первых, я был очень счастлив в это время в семейном плане, а во-вторых, я вполне свыкся со своим нахождением в глубокой андеграундной консервации и имел все основания полагать, что из меня, в общем, постепенно получается очень неплохой Штирлиц.

За год я создал о себе вполне благоприятное впечатление на работе; время от времени я продолжал осуществлять самостийные рассылки, и девичьи сердца по-прежнему откликались на «звуки» моих «манков»; у меня в планах было создание интернет-радио – естественно, провокативной окраски  – и я точно знаю, что в конце концов у меня бы всё получилось (в 2010-м подобное радио, кстати, и впрямь было создано мною совместно с Вадимом Калининым под именем «Радио “Тайнинка”», действительно реально став «первым блогерским», как оно и , извиняюсь за выраженье, позиционировалось J).

Когда я, в среднем, часам к шести, добирался до своей «Покровской», как правило, на платформе меня встречали Да и Ксеня в коляске.

Примерно тогда же на первом релизе новоиспечённого лэйбла Андрюши Панина «Alley PM» (http://www.alleypm.com) вышла моя песня «Письмо», идущая там первым номером. Глеб Деев позвал Андрюшу и его компаньона Аллу Максимову – по совместительству завлита в театре «Школа современной пьесы» – к себе в программу «Неформат» на «Русское радио», и когда я, где-то в июне, впервые услышал свою песню в fm-радиоэфире, я понял, что с точки зрения формы в ней действительно нет недостатков, хоть я и сочинил её 1998-м году, когда уже, кажется, знал, что такое героин, но тогда у меня, помнится, была временная ремиссия J.

И вот как-то всё себе катилось-катилось, и я, конечно, с одной стороны, только и мечтал съебаться от Игоряши, но с другой – чувствовал себя совершенно спокойно и по-любому уверенно – пєвно, как это называется в украинском J.

Да, конечно мой образ жизни за этот год резко изменился. В этой моей новой жизни не было больше концертов, не было литературных вечеров и прочих подобных мероприятий. Когда я пару раз посетил что-то в этом роде, устроенное моими былыми «друзьями», я понял, что как ни крути, я безвозвратно перестал понимать, зачем они всё это делают, если не для того, чтоб просто незлобиво повыёбываться, исключительно же от нехуй делать. Впрочем, чтобы не обижать никого, да и самому на всякий случай напомнить о себе прежнем, я, конечно, принял участие в озвучивании довольно интересной кандидатской диссертации Данилы Давыдова, каковую он презентовал в формате  «мультимедийного перформанса» в клубе «Билингве», когда Ксене было всего недели две-три, для чего даже за свои же деньги пёр на тачке тяжеленные клавиши «Энсониг», но, в общем, конечно, всё это было уже для меня безвозвратным, опять-таки, «позади». Хотя и поиграли вроде вполне себе ничего: я на клавишках, да Вова Никритин на своих экзотических барабанчиках.

Короче говоря, во мне окончательно восторжествовали патриархальные и традиционные еврейские ценности, то есть зацикленность на своём потомстве и вообще на семье и браке. И к этому новому в себе, но на самом деле поселившемся во мне ещё до моего рождения, я относился с надлежащим трепетом.

Вообще же, если говорить о традиционных еврейских ценностях, то есть об Изначальных Ценностях всего человечества, и вспомнить один из краеугольных эпизодов Священной Истории всех авраамических религий (иудаизм, христианство, ислам), а именно об отмене в последний момент необходимости принесения Авраамом в жертву своего сына Исаака, то тут, вне всякого сомнения, важную роль играет то, что Авраам был евреем, а не кем-нибудь там ещё J, и от него, таким образом, действительно требовалось принести в жертву САМОЕ ДОРОГОЕ, что только есть у еврея, ибо, что греха таить, евреи – единственный народ, который генетически понимает Истинную Ценность Семьи и глубину ТАИНСТВА ДЕТОРОЖДЕНИЯ. Я отвечаю за свои слова. Да и ещё раз да!..

И мы с Да попеременно бродили по нашей скромной квартирке, укачивая Ксеню и напевая ей всякие песенки. Некоторые мы сочиняли спонтанно сами. В одной из самых замечательных спонтанных колыбельных, созданных Да в ходе параллельного просмотра документального фильма об африканских браконьерах, неожиданно для неё самой образовались такие строки:

 

…Но слоники не таковы!

Они начинают роптать!

Они ловят браконьеров

И показывают им… кузькину мать!..

 

Так вот трогательно и прошли первые полтора месяца Ксениной жизни.

Однажды в июле мне позвонила Яна Аксёнова, с которой мы столько играли когда-то в «e69», и спросила не хочу ли я с ней поиграть на одном корпоративе и заработать по сотне грин.

– А чего надо играть? – спросил я.

– Ну так, электронную имровизацию с терменвоксом минут на 30-40. – сказала Яна.

Ну, конечно, я согласился. Почему бы не заработать молодому отцу треть тогдашней своей зарплаты за месяц. Хули вспоминать о том, что на закате своей карьеры поэта-песенника я получал месячную зарплату у Игоряши за один текст (смайлик задумчиво чешет жопку J).

Да, я совсем забыл этот мир. Довольно-т-ки основательно.

Не помню точно числа. Помню, что это был вторник. Я отпросился у Игоряши на полчаса раньше, заехал за Яной; мы погрузили в тачку её терменвокс, клавиши для меня, что-то ещё и поехали куда-то на улицу Льва Толстого. Вот там-то, да ещё и на контрасте, я совсем охуел.

Нет, я, конечно, много видел в жизни всякого помпезного дерьма, призванного скрашивать досуг абсолютных ничтожеств. Да, конечно. Было время, работал я на телевидении сам, брали у меня интервью в «Песне года» прямо перед Валерием Леонтьевым, да и бывал я на всяких крутых презентациях гламурных попсовых певичек. Но тут я, конечно, от всей этой хуйни поотвык.

Не иначе, это была сходка каких-то ёбаных мафиози, они же – в подавляющем большинстве члены нашего ёбаного правительства, то есть малокомпетентный и малообразованный сброд всяко-разных пафосных «жертв аборта». Все «мальчики» были в дорогих с иголочки костюмчиках и при толком не скрываемом оружии, а все бляди (иных существ, которых можно было бы назвать женщинами, кроме Яны и прочих артисток J там не было J) были в эксклюзивных вечерних нарядах от главных модельеров мира, то есть опять же ёбаного вертепа J. Красная икра была тупо свалена в здоровенные салатницы, и в каждую такую салатницу была воткнута пластиковая столовая ложка. Сатанинский, ёпть, фуршет, нах J.

На нас с Яной нацепили какие-то ебучие серебристые балахоны, мы поиграли немного на саундчеке, не понравились кому-то из «главных», то есть из наиболее последних ничтожеств Москвы, нам заплатили вместо двухсот по полтиннику грин «неустойки» за то, чтоб мы НЕ играли, покормили своей страной красной икрой с шампанским, и мы двинулись по домам.

На этом празднике жизни мы очень мило поболтали с моей знакомой Викторией Пьер-Мари (она тоже подвязалась там петь какой-то очередной ёбаный «Саммертайм»), а в общей артистической всегда прекрасная Наташа Глюко’zа по приколу гримировала каких-то молодых шлюх.

Мы вышли с Яной из какой-то неприметной с внешней стороны калитки и оказались на самой обыкновенной улице Тимура Фрунзе. Яна только-только забеременела своим сыном Ярославом, но, по-моему, сама ещё не знала об этом. Мы сидели на троллейбусной остановке и переводили дух, то есть пили пиво. И тут мне позвонила Да. «Ты ещё долго? Приезжай как можно скорей! У меня с утра дико болит живот!» – сказала она.

Да, конечно, как и всякая настоящая женщина, первоклассная беспринципная врушка, но меня-то, царевича-лягушку, выросшего в Женском Царстве (оно же – Материнский Склеп) хуй проведёшь! Стоит любой женщине встретиться со мной взглядом, как я вижу её насквозь со всеми её «неприличными» потрохами и «тараканами», но, поскольку в Материнском Склепе мне с юных лет внушали, что настоящий мужчина должен быть ещё, блядь, и галантным, то я, как правило, не выдаю своих знаний J (хуй смайлика погружается во Тьму ротовой полости Матери Мира J). Короче, я понял, что всё, что сказала Да – правда. Яна немного засомневалась, но я сказал, что я точно знаю, когда правда, а когда нет. Я поймал тачку и довольно быстро приехал.

Было всего около 11-ти вечера. Ксеня недавно в очередной раз попила молока своей матери Да и мирно-мирно уснула.

За этот день я заебался так, как давно уже не заёбывался, несмотря даже на недавнюю ежедневную погрузку мешков с историями болезней. Я наскоро что-то сжевал, принял душ и лёг рядом с Да. Её живот продолжал болеть.

У неё так было однажды – как раз когда она только забеременела Ксеней, а я был на мудацкой работе у Игоряши и ничем не мог ей помочь. Там как-то никого не волновало, что у моей жены болит живот. Тогда он болел у неё почти целые сутки, а потом внезапно прошёл и почти год не напоминал о себе. На самом деле, так бывает, когда изначально внематочная беременность всё-таки переходит божьей волей в нормальную, то есть бывает так очень редко, но такие случаи известны. Некоторые врачи знают, что это правда. Некоторые же, будучи всего лишь самонадеянными людишками, могут тут надувать щёки хоть до второго пришествия, то есть уже довольно недолго J. Тогда, осенью 2003-го живот Да так же внезапно как заболел, прошёл, а ещё через несколько дней стало ясно, что мы ждём Ксеню. Теперь же нет. Живот болел и болел.

– Слушай, может всё-таки вызовем «скорую»? – вяло спросил я, потому что, как уже говорил, основательно заебался.

– Давай подождём ещё немного. – сказала Да.

Я ненадолго задремал. Перед тем, как дрёма совсем завладела мной, я просил: «Господи! Пожалуйста, сделай так, чтоб всё обошлось! Сделай так, чтобы всё было хорошо с моими девочками! (О, да, блядь! Я действительно очень сентиментален. Не ебёт!) Сделай так, чтобы всё было хорошо с моей семьёй, потому что для меня это самое главное. Если для этого надо, чтоб у меня ничего не получилось с моими «Новыми Праздниками» и вообще с музыкой, то пусть будет так! Лишь бы с ними всё было хорошо!» После этого я задремал...

Это длилось недолго. Минут через двадцать, судя по нашим электронным часам, меня разбудила Да и сказала: «Давай всё-таки вызовем “скорую”!» (Когда она в детстве сломала себе позвоночник, на «скорой» тоже настояла именно она. Мама её всё надеялась, что всё обойдётся J.)

Я встал. Вышел на балкон. Вызвал «скорую». Заварил себе кофе и снова вернулся на балкон. Да осталась лежать в кровати.

Я уже испытывал это ощущение прежде. Ощущение, когда ты вроде бы остаёшься самим собой, так же воспринимаешь цвета и запахи, помнишь, как зовут и тебя и всех твоих близких, но на твоих глазах происходит нечто такое, после чего всё-всё дальше будет иначе. И ты ничего не можешь с этим сделать. Ты просто должен делать то, что от тебя требуется, то есть, по сути, то, что сделаешь ты и так, даже если не будешь думать совсем. На самом деле, в такие моменты то, что некоторые называют «астральным телом», то есть то, что называют также «взглядом на себя со стороны», хотя и не покидает Пластмассовую Коробочку, но готово сделать это, в принципе, в любой момент. При этом Пластмассовая Коробочка будет делать всё, как она всегда и делала, и на её жизни, с её же невежественной точки зрения, всё это никак особо и не отразится. Кстати говоря, именно поэтому в Книге Судеб написано только о 144-х тысячах человек. Да-да, именно потому, что там написано именно о людях, а не о пластмассовых коробочках.

Такие же ощущения я испытывал впервые, когда мне было шесть лет, когда моя тётушка невзначай обварила меня кипятком и, особенно тогда, когда мои «близкие» стали лицемерно меня уверять, что всё пройдёт, что уже завтра всё будет хорошо. Я знал, что это не будет так. Они тоже знали, но думали, что знают больше меня, потому что старше, и на этом основании им позволено лгать, как они врут сами себе, что вся эта ложь во спасение. Скорее всего то же испытывала и Да, когда сломала себе позвоночник в момент, когда её мама «невинно» болтала с кем-то по телефону.

Я сидел на балконе, пил кофе, курил и ждал «скорую». Было уже где-то начало первого ночи. Я вслушивался и всматривался в каждую проезжающую у нас под окнами машину. «Они» всегда говорят, что приедут в течение сорока минут. И это всегда неправда.

Сначала приехал оранжевый мусоровоз и остановился у нашей помойки. Из кабины выскочил какой-то проворный малый, в оранжевой же жилетке, поправил какие-то цепочки на подъёмном механизме кузова, и они вместе с шофёром довольно ловко и быстро забрали мусор нашего дома.

Наконец приехала «скорая». Она приехала со стороны самого 3-го Дорожного. Поэтому я не увидел их, но услышал. Да к этому времени уже оделась и, кажется, даже накрасилась.

Явились два молодца в зеленоватых медицинских костюмах. Ощупали её живот. Сказали, что диагнозов они не ставят, но скорей всего это аппендицит. Ксеня всё так же мирно спала в своей кроватке. В конце концов, Да подписала какую-то бумагу, собрала свою сумочку, поцеловала меня и Ксеню и… её увезли.

Я вышел на балкон и вскоре услышал, как за Да захлопнулась дверца машины «скорой помощи». С этой минуты я остался со своим ребёнком один, и одному Богу было известно, сколько это продлится и закончится ли когда бы то ни было вообще.

Я знал, что по-любому всё вынесу, потому что, как ни крути, Господу всё же более нравится видеть меня в числе победителей – если этому кто-то и сопротивляется, то разве что только я сам J. Однако, конечно это вам не у Игоряши работать! Я докурил сигарету, сделал сколько положено медленных вдохов и выдохов, разделся и лёг спать.

Я плохо сплю, когда я один с Ксеней. Это и сейчас так. Я всё время думаю о ней, когда мы дома вдвоём, чувствую её и прочие «еврейские» сантименты. Я лёг не то, чтобы спать, а, скорее, ждать её пробуждения в горизонтальном положении. В последний раз она ела уже больше трёх часов назад, и это означало, что, в принципе, она проснётся с минуты на минуту.

У нас в холодильнике было несколько пакетов этой блядской, в оранжевых же пакетах, «Рыгуши», и я, в общем-то, умел кипятить всякие авентовские бутылочки и кормить из них Ксеню. Умел я их и подогревать. В общем, откровенно говоря, конечно, в общем-то, я умел всё… кроме главного: молока с меня самого как с козла! J

Как только я начал было засыпать, Ксеня, разумеется, проснулась. Я взял её на руки, объяснил, что случилось; заверил, что мама наша скоро поправится и вернётся; что так бывает и что во всём этом нет ровным счётом ничего страшного, как, собственно, и вообще во всём остальном. Моя храбрая по юности лет дочерь взялась было за бутылочку с мерзкой «Агушей», но быстро раскусила обман и попыталась заплакать, но, как ни странно J, мне всё-таки удалось со второго раза объяснить ей весь пиздецовый расклад, да и выбора, честно говоря, у неё не было. Она попыталась было потянуться к моему соску, но я же говорю, с меня, как с козла, молока. Конечно, я и сам об этом жалел в ту ночь.

В конце концов она поела. Для верности я, как и полагается, поносил её вертикально минут аж 15, чтобы она уж точно отрыгнула весь лишний воздух. Потом я положил её в нашу постель рядом с собой, и мы оба в итоге как-то всё же уснули.

В следующий раз Ксеня проснулась в начале седьмого, как это, впрочем, порой и сегодня ей свойственно J. Мы снова поели мерзкой «Агуши», и я позвонил своей матери, которая была в этот момент на даче со всеми остальными бывшими обитателями Материнского Склепа, за исключением, понятно, покойной бабушки.

Я объяснил весь расклад. Мать сказала, что приедет. Я спросил, когда. Она сказала, что надо дождаться, пока проснутся Ириша и её муж дядя Серёжа и соизволят, блядь, отвезти её на машине на станцию. Я и поныне охуеваю. Бедная глупая Рыба-мама моя! Это ж надо – пустить родную сестру на  СВОЮ дачу и вежливо ждать, пока та проснётся, в ситуации, возникающей, прямо скажем, раз в жизни! Да уж... Я ж говорю, Материнский Склеп!..

В конце концов, ближе часам к трём-четырём дня, то есть уже после прогулки и очередной «Агуши», матерь всё же явилась, и я сразу же не то, чтоб пожалел, что её позвал, но лишний раз подивился мудрости Отца, частенько создающего для меня поистине безвыходные ситуации. Впрочем, я вместе со всеми внутренними кучами прочего, знал и то, что после того, как я вернул себе своё Настоящее Имя, за мной числится ещё один некий инициатический должок, а к описываемому времени я уже знал, что от долга Отцу отвертеться не удавалось ещё никому, да и все жизни свои мы живём, в сущности, в долг, в долгосрочный кредит – это бесспорно.

Конечно, в мамином визите было и море позитива – в конце концов, обнимались же на Лабе наши солдаты с американцами, даже не зная друг друга лично – а тут как никак мама родная! J

Она сразу посоветовала мне немедленно вызвать врача из детской поликлиники. Это было разумно. Ведь то, что случилось с полуторомесячной Ксеней, питавшейся до вчерашнего дня исключительно грудным молоком, вследствие того, что случилось с Да, вполне можно сравнить, с поправкой на возраст ребёнка, с тем, когда меня в шесть лет ошпарили кипятком, а потом и вовсе наградили сепсисом, или с тем, когда Да в четыре года нечаянно сломала себе позвоночник.

Конечно, у Ксени, толком ещё не научившейся даже по-человечески какать, из-за этой безвыходной ситуации с резким переходом на искусственное кормление, резко начался запор. И эта грёбаная «Агуша» совершенно очевидно у неё не усваивалась. Короче говоря, тётенька дохтур реально весьма подсобила с полезными советами.

А самое главное, благодаря приезду моей маменьки, мне весьма, как выяснилось, своевременно удалось навестить мою Да.

Да, это правда, что мои родственники – крутые и известные в медицинском мире светила. Это действительно объективно так. И действительно, отец Да – крутой журналист, один из основных людей в «Российской газете», а когда-то, опять же, далеко не последний человек в главной газете СССР «Правде». Да, это всё объективная правда. Но правда так же и то, что даже работая полотёром у Ильича, Николай II всё равно остаётся царём и божьим помазанником, то есть Первым Кшатрием своей Родины, что приравнивается к брахманам, для которого Честь превыше всего, и, таким образом, клянчить у какого-то там самозванца лишний сухарик ему не пристало, даже если он и голоден. Поэтому мы с Да сразу категорически отмели саму идею использования семейных связей. Следствием этой нашей с ней веры в людей немедленно стал полный пиздец. Что вы хотите – весь мир перевёрнут! J

Да сдала свои вещи в приёмном покое, и её повезли на операцию. Когда она уже в палате пришла в себя, выяснилось, что медперсонал больницы № 7, не зная, что Да – супруга Царя Мира J, спиздил у неё из кошелька каких-то несчастных 500 рублей и… обручальное кольцо. Как вы знаете, делать хирургические операции с кольцами на руках, равно как и с крестом на шее, не рекомендуется. Поэтому Да и сняла кольцо, не предполагая, разумеется, что в такой ситуации его могут спиздить.

Ну что тут скажешь? Не знаю, конечно, кто это сделал конкретно, но, ясен хуй, этому роду обеспечены труднорешаемые проблемы на пару-тройку поколений...

Я пришёл к моей Да где-то в районе 6-7 вечера. Ксеня в этот момент находилась со своей так называемой теперь бабушкой Лёлей, то бишь с моею матерью.

Я пришёл к Да и увидел, что она еле живая. Что из живота у неё торчит пластиковая трубочка, к которой прилажена обыкновенная резиновая перчатка, раздувшаяся до предела от наполнившей её крови, вытекающей непосредственно из брюшной полости моей супруги.

Да стала уверять меня, что всё нормально и так, мол, и должно быть; что ей, де, всё объяснили. Я всё-таки пошёл к дежурной медсестре и сказал ей дословно следующее: «Девушка, вы меня извините, пожалуйста. Я понимаю, что вас замучили родственники. Я сам работаю в медицинском центре. Но вы всё-таки не посмотрите, всё ли нормально у моей жены, которой сегодня ночью вырезали аппендицит? Не слишком ли там много крови?».

Девушка-медсестра, не прошло и пяти минут, пришла в палату к Да, осмотрела перчатку с кровью и сказала: «Да, в общем, не очень нормально. Многовато. Я сейчас позову дежурного врача». Пришёл дежурный врач. Посмотрел. Ничего особо не сказал. Сказал только, что сейчас придёт, и вышел.

Ещё через минуту он вернулся, да не один, а ещё с пятком приятелей. Они все наморщили свои лобики, почесали свои ленивые репки, сходили за каталкой, да и снова повезли Да в операционную. Стало ясно, что они «элементарно» проебали пеританит. Как-то было им минувшей ночью не до того, чтобы внимательно разобраться, в чём дело.

На этот раз операция длилась уже два с лишним часа. Я позвонил матери и объяснил ситуацию.

Далее я стал ждать у операционной. У меня были с собой две книжки: «Велесова книга» с комментариями Асова и что-то Дёмина; как всегда о Гиперборее. Я попытался читать, но не смог. А Да всё не вывозили и не вывозили. Время от времени я спускался на лифте в подвальный этаж, где можно было курить. Через каждые 15 минут мне попеременно звонили то дядя Игоряша, то тесть, а то и вовсе матерь. Я спокойно и внятно каждый раз говорил, что пока никаких новостей нет.

Короче говоря, это был один из редчайших по своему пиздецу вечеров моей жизни. В конце концов, где-то уже ближе к одиннадцати, Да вывезли из операционной и увезли в реанимацию. Ещё через полчаса со мной соизволил поговорить её лечащий врач. Общим лейтмотивом его выступления было нечто, типа того, что, мол, вырезание аппендицита – с одной стороны, самая простая операция, а, блядь, с другой – самая трудная. Да уж, ёпть, я в этом убедился J.

В районе половины двенадцатого вечера я, после довольно долгого путешествия по подвалам больницы № 7, поскольку все нормальные выходы были уже закрыты, в конце концов оказался на улице и поспешил домой, где меня ждали наша полуторомесячная дочь и моя матерь, она же с той поры – бабушка Лёля.

И, типа, потянулись довольно странные дни. В принципе, Да не было с нами всего чуть более трёх недель. Первую неделю с нами была моя мама, но потом, к моему же удивлению, выяснилось, что так только хуже.

Сначала в маму ударил адреналин, и она решила во время нашей прогулки с Ксеней, зачем-то помыть нам на кухне кафельную плитку, ибо ей, вероятно,  некуда стало девать выделившуюся внутри неё могучую энергию. Так бывает, когда происходит встряска. Ведь это только у слабаков опускаются руки в самый неподходящий момент. У нормальных людей, как правило, происходит выброс адреналина. Такая вот внутренняя алхимия. Древние китайцы знали, о чём говорили. Но это я так, к слову.

Мы вернулись с прогулки. Бабушка Лёля продолжала мыть в моём доме кафель. Мои вопросы «зачем» на неё не действовали. Только когда в розетке для стиральной машины произошло небольшое, но довольно вонючее короткое замыкание, ввиду того, что в оную розетку пролилось слишком много воды в ходе купания нашего кафеля, мать немного утихомирилась, но зато сразу принялась говорить, как у нас грязно и чуть не спрашивать, почему, де, мы запустили свой дом настолько, что кафель пришлось мыть ей. Вот уж чего не знаю – того не знаю. Кроме того, моя мама, при всей моей к ней любви, никогда не отличалась особой любовью к чистоте, а когда мы пару раз в год привозим к ней погостить Ксеню, она почему-то не всегда считает нужным к приезду своей внучки хотя бы пропылесосить ковёр. Тут же ей вдруг показалось, что наш кафель нечист J.

В один из первых дней болезни Да к нам, разумеется, приехали тесть и тёща. Стоило им уехать, как мать тут же начала капать мне на мозги на тему того, как, мол, моя тёща ревнует к ней, моей матери, Ксеню; как она, мол, завидует ей и всякое прочее. Конечно, постепенно меня стало это всё подзаёбывать.

Несмотря на то, что после того, как Да вырезали аппендицит вторично, её перевели в отдельную vip-палату с городским телефоном у изголовья (сработали гневные звонки моих родственников – медицинских светил и её родственников – крутых журналистов), на поправку она шла очень медленно. У неё постоянно вырабатывался внутри какой-то ёбаный так называемый инфильтрат, и каждый вечер поднималась температура – то есть налицо были все малоутешительные признаки нехилого воспалительного процесса. Однако и там Да, типа, продолжала делать добрые дела. В принципе, она это умеет, под настроение.

Так, например, лёжа ещё в послеоперационной реанимации, она познакомилась с некой среднеазиатской девушкой Фазилят, работавшей, по счастливому для неё совпадению, на нашем «Пражском рынке». Эта Фазилят, будучи так называемой «нелегалкой» вполне мирно торговала у нас на рынке какими-то сумочками (семейное предприятие со своими братьями и, кажется, дядькой), но вдруг у неё случилось внутриматочное кровотечение. Когда её забрали на «скорой» в ближайшую больничку, она побоялась сказать хоть что-либо о своих родственниках, чтобы никого не выдать, то есть просто натурально пропала. А поскольку почти никто из её родственников не умел толком говорить по-русски, то и найти свою сестру им не светило совершенно. В итоге Да, когда ещё лежала в реанимации, передала мне «на волю» письмо с подробным изложением всей этой истории и присовокуплённой к нему записочкой Фазилят и указанием месторасположения лотка с сумочками и кошельками, куда эту записочку мне следовало передать.

Короче, я это сделал. Я нашёл за искомым лотком ещё одну среднеазиатскую девочку и объяснил ей, зачем пришёл. Она позвала кого-то из братьев Фазилят. Вышел человечек примерно моих лет или младше, тоже среднеазиат, с очень странным взглядом, сочетающим в себе, с одной стороны, готовность к немедленной обороне и попросту драке с поножовщиной, а с другой – готовность к улыбке искренней благодарности, на тот случай, если в жизни вдруг найдётся место чуду и с дракой как-нибудь обойдётся. Это был как раз второй случай. Такая вышла старая добрая индийская мелодрама.

Передав ему записку и получив своё «спасибо», я удалился. Мать «отпустила» меня совсем ненадолго.

В конце концов Да перевели из реанимации в отдельную палату, но инфильтрат всё вырабатывался и вырабатывался, температура всё поднималась и поднималась, её кормили-кормили антибиотиками, но лучше ей всё не становилось и не становилось.

Как только её выпустили из реанимации, я купил новый комплект обручальных колец, ибо, как вы помните, в первые же часы пребывания Да в больнице, прежнее кольцо у неё спиздили. Моё  у меня оставалось, но, видите ли, обручальные кольца, как, впрочем, и люди, могут существовать только парами. Поэтому я снял своё и положил его в нашего с Да глиняного крокодила, в котором лежат также собираемые ею юбилейные десятирублёвые монетки, предполагая со временем сделать из этого кольца свой персональный пантакль, что безусловно я ещё воплощу в жизнь. (На сегодняшний день (20 июля 2011-го г.) это действительно воплощено в жизнь, по прошествии 7 лет после рождения этого замысла.)

Я купил, короче, новую пару потому, что вдруг просто понял, что если не сделаю этого, Да умрёт... Непосвящённые могут, должны и обязаны на этом месте просто заткнуться и молча принять на веру то, что я говорю. В ваших интересах. Ибо велика вероятность, что вам же и пригодится. Ибо… Ибо «время близко». Нельзя же быть настолько необразованным, чтобы не помнить, из какой «песни» эти слова, ей-богу J.

Так мы с Да обручились во второй раз. И в этом, честно признаться, был большой смысл, потому как выходила-то она замуж за Скворцова, то есть за человека, про которого никогда не было ничего написано в Книге Судеб, потому что существование такого человека в природе просто изначально не предусматривалось Всевышним; потому что такой человек некоторое время, весьма относительно, кстати, существовал только силою родовой бабьей самостийной блажи, то есть, в сущности, методом колдовства (так, например, некоторое время якобы существуют големы или и вовсе зомби), но мне удалось сокрушить злые чары, что, кстати, сделал я, в том числе, и во благо тех, кто, смею надеяться, не подумавши, их на меня наложил. Бог-Ребёнок родился уже у Гурина, но Да была замужем всё ещё за Скворцовым, то есть, по сути дела, ни за кем J. Это действительно была очень странная история.

Обе мои предыдущих жены с маниакальным упорством брали себе мою фамилию, то есть фикцию, о чём в то время не помнил и я сам (чары ещё действовали – ведь это было до Инициации!), хотя я никогда на этом не настаивал. Стоит ли удивляться, что эти браки были обречены. Да, единственная, у кого, таким образом, хватило ума оставить за собой фамилию своего отца, а у меня как обычно и в мыслях не было её от этого отговаривать.

Тем не менее, у меня в паспорте во время регистрации нашего брака паспортистка сделала забавную и очень красноречивую описку. Ничтоже сумняшися, она написала, что некто гр. Скворцов вступил в брак с гр. Скворцовым, то есть… с самим собой (прям как Арнольд Одэр, награждённый Сталиным за переправу через реку Одер! J). Х-ха! А с кем же ещё он мог вступить в брак при таком раскладе? Сколько ни умножай нуль на нуль, будет ноль. Это «банальная» арифметика. Ну, теперь, короче, у меня давно другой паспорт J.

А блядский инфильтрат всё вырабатывался и вырабатывался. Вечерами я молился на нашей лоджии, глядя на звёзды. К этому времени я уже научился легко вычленять так называемым невооружённым глазом и зелёный и красный цвета спектра большинства ярких звёзд. Ведь если присмотреться, практически каждая звёздочка как будто бы быстро-быстро вращается, поворачиваясь к нам своими разноцветными боками. Да хоть сами вглядитесь как-нибудь в ночное небо, если вы мне не верите. Вглядитесь-вглядитесь! Вдруг вы один из «нас»?.. J

Короче, я тупо стоял и молился и верил, что всё будет хорошо. Я понимал, что «хорошо» Человека и Бога – это не совсем одно и то же. Но всё-таки надеялся, что в этом случае наши представления о «хорошо» совпадут. Что тут скажешь? Ведь надежда, как известно, умирает последней.

В редкие минуты Ксениного сна я продолжал осваивать компьютерные музыкальные программы и уж не помню в какой раз в жизни забивал концертные минуса наиболее удачных песен «Новых Праздников», но об этом отдельно и позже.